roses in the throat

      Дешевая газетная бумага со свистом прошелестела, отброшенная на стол так, словно была не более чем раздражающим куском мусора.       Гонцов, приносящих плохие вести?       Казнят.       Новостные издания, уведомляющие о том, что Лондон, в очередной раз, вместо приличного города напоминает сумасшедший дом?       Сжигают в камине.       Во всяком случае, так Скарамучча обычно и делал, видя уже в десятый раз за последний месяц строчку об участившихся убийствах и догадки журналистов о мистических тварях, оставляющих своих жертв обескровленными.       Сейчас?       Лишь с укоренившимся где-то в костях раздражением провёл рукой по волосам, кидая взгляд на девушку, что уже с интересом перехватила этот клочок бумаги, изучая его тем же взглядом, с которым обычно смотрит на гадальные карты.       Чушь собачья.       — Опять улица Тернер? — коротко поинтересовалась она, отпив чай, который без особого на то разрешения позаимствовала, оставляя на краю чашки след яркой помады, слыша, — и благоразумно игнорируя, — как в ответ на эту "кражу" парень недовольно цокнул.       — Третий труп за неделю в том районе. Обескровленный. Может... вампиры?       Одно только это слово заставило обычно спокойного, а главное, мыслящего рационально, детектива, закатить глаза с таким видом, словно Мона не "очередной бред бесполезных писак" прочитала, а заявила ему в тысячный раз, что её гадания – правдивее любых королевских указов, научнее, и вообще, это он невежда, отрицающий все законы мироздания.       — Ага. Чупокабра. Скоро и по твою душу придет, — буркнул он, забирая у неё из рук свою чашку. Детектив брезгливо вытер платком испачканный ярко красным фарфор, не обращая внимания на искренне возмущённый вздох девушки.       Уловив ленивый сарказм в чужом голосе, Мона лишь вопросительно приподняла бровь, явно ожидая хоть каких-то подробностей от того, кто с подобным криминалом сталкивается едва ли не ежедневно.       Сталкивается, и каждый раз клянётся "уволиться к черту и уехать из этого помешанного города."       — Что? — заметив её взгляд, сухо спросил Скарамучча, после чего позволил тяжёлому выдоху вырваться из его лёгких. — Просто какой-то очередной маньяк со специфическими наклонностями. Кто-то у жертв части тела отрезает, чтоб его запомнили... этот же, видимо, нашел способ "поинтереснее". Вот и косит теперь под тварей из старых легенд. — все же ответил он, припоминая прошлогодний случай, из-за которого сумма уничтоженных в его организме нервных клеток превысила количество годовых преступлений в Лондоне.       Нынешняя же ситуация... в каждым днем все больше и больше грозилась превысить допустимый уровень чуши, которую парень мог терпеть. А он не особо желал допрашивать каждого, кто дышал слишком подозрительно.       — Я работаю над этим. Но улик...почти никаких нет, — с долей досады пробормотал он, опустив тяжёлый взгляд на статью, которая словно так и норовила вбить последний гвоздь в крышку гроба, что висел над полицейским участком вот уже больше месяца. Или же просто насмехалась над всем этим беспорядком.       Или может конкретно над ним.       Скарамучча уже не мог сказать точно. Количество жертв увеличивалось в геометрической прогрессии. Буквально. В один день это богом забытый квартал Ист-Энд, в другой — Мейфэр, где неделю назад был обнаружен труп какой-то дворянки. Связи между погибшими не было никакой, либо же мозг Скарамуччи после кучи бессонных ночей просто отказывался находить хоть какие-то переплетения. Связи между местами происшествий? Тоже.       И это давило. Душило. Создавалось ощущение, что он гонится за каким-то призраком, злорадно смеющимся из тёмных переулков. Ибо сколько бы раз он не осматривал трупы, сколько бы раз не изучал каждый сантиметр места преступления, сколько бы не смотрел на две точки на безжизненных телах, оставленных наверняка иглами, ибо зубы живого человека не могут оставить такой след... всегда казалось, что вот оно, сейчас он наверняка обнаружит нить, ключ, хоть какую-то зацепку, что закроет это дело с концами, но... в последний момент под пальцами оказывалась лишь холодная пустота.       Не было ничего, что подсказывало бы, что за тварь скрывается в ночи.       — Звучит... не слишком-то обнадеживающе, — тихо произнесла Мона, глядя на детектива. Он явно был не в духе. Девушка и сама понимала, что ситуация так себе и не могла смотреть на него в таком состостянии. — Но прогресс же есть? Ты говорил, что был какой-то очевидец... — попыталась она обнадежить друга.       — Очевидец? — он поморщился от неприятных воспоминаний. Этот запах ещё долго будет в его памяти. — Обычный пьяница, которому от переизбытка хмеля в голове стала всякая бесовщина мерещиться. Глаза он, видите ли, в переулке красные видел.       — Многообещающе, – подметила девушка, покосившись в сторону ранее бесстыдно украденной чашки с чаем. Мона хотела уже было повторить свое недавнее злодеяние, но решила все же не рисковать праведным гневом товарища, который и так за последний вечер трижды грозился сжечь её карты.       Впрочем, сжечь Скарамучча сегодня обещал не только её драгоценных вестников будущего, "психопата с фетишем на экстравазат", но и письмо из Букингемского дворца.       Решив, что пора все же сжалиться над детективом и прекратить этот допрос без пристрастий, — все равно он ничего нового не сказал бы по поводу этого вампира, восставшего из готических романов, — Мона переключила своё внимание на небольшой конверт, спокойно лежавший в углу стола, хитро улыбнулась:       — Ты, кстати, так и не ответил...       — Нет, — он резко перебивает девушку, ибо к черту все это.       К черту королевский двор.       К черту аристократов и их интриги.       К черту бессмысленный банкет, на котором он просто потратит время, выдавливая вежливые улыбки, желая выплеснуть бокал красного вина на любого, кто подойдет ближе, чем на три метра.       На секунду Скарамучча прикрывает глаза, сжимает переносицу и бурчит что-то под нос, разговаривая скорее с самим собой, чем с Моной:       — Ты здесь меньше часа, а уже мне все мозги вынесла, ведьма.       Мона лишь ухмыляется. Ей это, в общем-то, нечем оспорить, но и жалеть о своем упрямстве она не может: не тогда, когда голос парня звучит необвиняющие, а только... немного устало и будто бы обреченным тем, что много лет назад не сдал гадалку со всеми её мутными делишками туда, где ей самое место. Но, к его большому сожалению, закон о колдовстве отменили сотню лет назад, потому отправить девушку на Тауэр-Хилл он не может.       С праотцами она теперь долго не увидится.       Если, конечно, не решит, что и дальше капать детективу на мозги большим количеством антинаучного бреда – хорошая затея.       — Во-первых, я не ведьма. Это оскорбляет мою тонкую душевную натуру, — ворчит она. В ее голосе звучит нотка обиды, но столь же притворной, как улыбка её друга на банкетах.       — По твоей тонкой душевной натуре костёр плачет.       От такого выпада в свой адрес Мона на мгновение замолкает, глядя на Скарамуччу так, словно он только что всю её родословную проклял, а потом еще и небосвод чёрным закрасил. Немыслимо.       — А во-вторых... — решает все же проигнорировать столь наглую клевету в свой адрес, — Почему нет? Карты сказали, что ты покроешься плесенью, если так и продолжишь ворчать и избегать каждый светский приём, зарывшись в бумажки о преступлениях.       — Эти "бумажки о преступлениях" уберегают твою шкурку от становления трупом где-то за углом. Просто чтоб ты знала, — спокойно реагирует он на излишний драматизм подруги, в кои-то веки соизволив не язвить по поводу её предсказаний.       — О, так ты всё же заботишься о сохранности моей "шкурки"? Я польщена. Правда!, — мурлычет она, с часто присущей ее голосу театральщиной. Детектив же, лишь закатил глаза, будто совершенно не удивлен, и ничего другого в принципе не ожидал.       Но от бесцеремонно прилетевшего в её сторону пальто Мона все же возмущенно фыркнула, кинув хмурый взгляд на человека, который уровнем манер мог бы посоревноваться с дворовой собакой, и вообще, кто его учил так обращаться с дамами?       — Что-то не так? — с ответной долей сарказма отозвался он, накидывая на плечи собственный плащ и ясно давая понять, что Моне лучше оторвать свое мягкое место от стула, ибо время позднее и гостям пора на выход, пока хозяин дома не решил что проще оставить её тут, а ещё лучше – запереть в кладовке, где мыши составят приятную компанию. — Собирайся. Я провожу.       — Да вы, господин детектив, джентельмен каких поискать, — ответила она с сарказмом, давно не удивляясь подобному, но все же послушно встала со своего места.

***

      Газовые фонари слабо потрескивают вдоль проезжей части, их болезненно-жёлтый свет поглощается ползучими миазмами угольного дыма и речной сырости. Булыжники блестят — не от дождя, а от чего-то более отвратительного, просачивающегося из щелей, где десятилетиями копились отходы и запустение.       Из паба донëсся женский смех, — слишком пронзительный, слишком резкий, — и тут же заглушился грохотом колёс экипажа по неровным камням. Где-то наверху хлопнули ставни, протестуя против сырости. Внизу — храп пьяницы слился с далеким криком портовой крысы, встречающей свой конец в черной воде.       Игнорировать.       Не слышать.       Не смотреть по сторонам, даже если каждая клетка в теле требует обратного, потому что... а вдруг?       Вдруг заметит что-то стоящее?       Что-то такое, что наконец прольет свет на весь тот мрак, который с каждым днем все сильнее поглощает лондонские улицы.       Или же поглощает жизнь самого Скарамуччи.       — Когда ты наконец съедешь из этой дыры? — сухо ворчит юноша, отряхивая черную ткань рукава от неизвестной субстанции, которую он успел задеть, пробираясь по узким улочкам к пристанищу Моны. Название этого нечто, испачкавшего дорогую материю, он знать не хотел.       — Когда накоплю достаточно денег для этого.       От столь очевидного ответа Скарамуча лишь многострадально вздохнул, переступив лужу на тротуаре, и кинул на подругу слегка недовольный взгляд.       — Зная твои траты на бесполезный хлам... накопишь ты примерно никогда, — с едва уловимой ноткой раздражения прокомментировал он, припоминая восторженные визги брюнетки по поводу нового хрустального шара, карт Таро, трав, стоимость которых приравнивалась к его месячному жалованию, и ещё с десяток вещей, которые она нарекла "жизненно необходимыми."       — Вообще-то, это не бесполезный хлам! Я на этом зарабатываю.       — Нормальные люди называют это шарлатанством.       Многозначительный, — вернее, сердитый, — толчок острым локтем в бок заставил Скарамуччу все же приберечь своё великолепное мнение о её работе на следующий раз, ибо до нужного места они все же добрались.       Дом Мегистус, по сравнению с остальными зданиями в округе, выглядел действительно довольно презентабельно. Яркая самодельная вывеска, встречающая посетителей, старая, но аккуратная дверь, прячущая за собой "обитель тайн и загадок", небольшая клумба возле порога, где летом растет куст алых роз, которые девушка забывает поливать, но, по ведомой одному богу причине, растение упрямо продолжает расти дальше, порой оплетая коричневые обрамления окон или залезая вьющимися стеблями в щели между кирпичей.       Ноябрьский воздух подпортил его вид, но даже это не слишком портило впечатление. Скарамучча, хоть и был скептиком до мозга костей, не мог отрицать, что здесь находиться словно бы легче, чем в любом другом уголке этого района. На подсознательном уровне.       Не мистика. Просто уверенность в том, что здесь не вонзят нож в селезёнку или не вытащат кошелек из кармана.       Хотя, порой он думал о такой возможности, зная чувство юмора Моны слишком хорошо. Случай, когда он на протяжении трёх часов переворачивал дом вверх дном, в попытках найти неизвестно куда пропавший бумажник, пока Мона сидела с абсолютно невинной улыбкой, уверяя его, что это "карма за то, что он разбил её шар"... отпечатался в памяти на долгие годы. Больше к её вещам он не прикасался.       — Домой доберешься без происшествий, надеюсь? — с лёгким беспокойством за друга спросила Мегистус, открывая дверь.       — Как будто со мной может хоть что-то случиться, — тоном искренне уставшего от жизни человека парировал он.       Но все же на всякий случай поправил кобуру пистолета, ибо на все сто процентов уверенным он мог быть разве что в том, что Вселенная в следующую секунду не решит схлопнуться, придя к выводу, что человечество – ошибка, от которой пора избавиться.       Даже эта уверенность не была стопроцентной.       Честно говоря, приди Вселенная к данному решению – Скарамучча не стал бы осуждать.

***

      Тишина ощущалась удушающей.       Живой в своём немом крике.       Обычно, тут и там, среди луж теней, словно полусформировавшиеся призраки, шныряли фигуры – карманники, ищущие жертв среди пьяниц… или, что ещё хуже, охотящиеся за куда более тёмной добычей под прожорливой лондонской тьмой.       Сейчас же было слишком тихо.       Настолько, что шорох мелких камней под ботинками ощущался неправильным.       Мерзким.       Нарушающим какое-то негласное правило, которое Скарамучча ещё не успел до конца осознать.       А существовали ли эти правила вообще хоть когда-то?       Приглушенный крик пронёсся по лабиринту переулков — полузадушенный, прежде чем расцвести, — и был целиком поглощён тишиной, настолько полной, что она терзала рассудок.       Такие звуки покидают человеческое тело перед тем, как агония смерти полностью заберет в свои леденящие душу объятия.       Такие звуки никогда ни к чему хорошему не ведут.       Пальцы инстинктивно сжались на кобуре, когда Скарамучча замедлил шаг, стараясь не издать ни малейшего звука в этой мертвости, приближаясь к повороту переулка, где фонари либо много лет назад перегорели, либо же о их существовании там просто никогда не слышали.       Все чувства в момент обострились до такой степени, что даже слабое дуновение ветра, шелохнувшее иссиня-черные пряди волос, заставило напрячь зрение, дабы разглядеть хоть что-то в полуночной темноте, чернилами расползающейся по старым сводам зданий и потрескавшейся брусчатке.       Когда в поле зрения попала скрывающаяся в тени фигура, уже не удерживающая хрупкое тело жертвы, прислоненное к старой кирпичной кладке... Скарамучча готов поклясться, сердце на миг остановилось от переизбытка адреналина, которого за секунду стало слишком много.       Девушка, — уже безжизненный труп, — с глухим стуком мертвого груза упала на сырой камень. Остатки крови сочились тонкими струйками из двух точек на запястье, оставленных... мужчиной? Юношей? Капюшон, наполовину скрывающий лицо незнакомца, не позволял даже примерно определить возраст убийцы.       Яркие, рубиновые глаза сверкнули в темноте, неотрывно глядя на мёртвое тело. И, либо Скарамучча начал сходить с ума, либо в этом взгляде мелькнули вспышки усталости.       Разочарования.       Нежелания.       Щелчок снятого предохранителя на огнестрельном оружии прорезал тишину. От резкого звука незнакомец дернулся, мгновенно переводя взгляд на брюнета, лишь сейчас осознавая, что его заметили.       Увидели.       Засвидетельствовали.       Секунда раздумий.       Пальцы дрогнули лишь единожды, прежде чем нажать на курок, пока взгляды сцепились в немом столкновении.       Выстрел прорезал тишину, где запах пороха смешался с приторным, металлическим, несущим не что иное, как смерть.       Осечка.       — Прости, но в другой раз, — от слегка хриплого, спокойного голоса, всего за секунду раздавшегося слишком близко к уху, Скарамучча дернулся, разворачиваясь всем телом к источнику, но обнаруживая рядом с собой лишь пустоту и ощущение мертвого холода.       И стремительно удаляющийся вдаль силуэт, слишком быстро для человека скрывающийся в темноте всепоглощающих лабиринтов.