roses in the throat

      Резкое движение руки смело отчеты с тёмной поверхности стола. На дорогой ковер с тихим шуршанием, словно боясь ещё больше разрушить что-то невидимое, упали светло-коричневые листы, исписанные тысячей мыслей, сотней догадок, десятком предположений.       Ни одно из них ни на шаг не приблизило к разгадке.       Раздражение. Злость. Жгучая ярость и разочарование вот уже два дня кипели под кожей, цепляясь когтями за каждый капилляр, словно гемофилия.       Упустил.       Не успел.       Не смог.       Голова раскалывалась. Неунимающийся поток мыслей не давал сосредоточиться ни на чем.       Кроме расследования.       Кроме мнимого запаха пороха и крови, который он ощущал даже спустя множество бессонных часов.       Кроме въевшегося в его память, словно яд, вида нескольких прядей светлых, почти белоснежных волос, выбившихся из-под капюшона.       Кроме воспоминания о сверкнувших в темноте переулка рубиновых глазах, которые Скарамучча мысленно сотню раз поклялся вырвать к чертовой матери, как только представится возможность.       Кабинет за последние сутки превратился из аккуратного помещения, где было приятно работать, в подобие лаборатории какого-то сумасшедшего учёного. Книги с собранием различных мифов и легенд, — не потому что он на миг поверил в эту чушь, а потому что ему просто нужно было убедиться в глупости собственного мыслительного процесса, — взятые из городской библиотеки, сейчас небрежно валялись по комнате. Часть на столе, часть на кожаном диване, а какая-то, одна единственная, с выгравированным золотистой краской названием, стала предметом особого сорта разочарования детектива — очутилась в узкой щели под книжным шкафом. Полупустая бутылка белого вина, беспощадно забытая в приоткрытом ящике стола. Десятки заметок и документов, ставшие жертвами несправедливого негодования, блеклыми пятнами рассыпались по каждой поверхности.       У Скарамуччи дернулся глаз.       От беспорядка, который он почти не замечал до этого момента, или же от тихого стука в дверь? Ответа он не знал, но воздух, резко вышедший сквозь стиснутые зубы – говорил сам за себя.       — Да? — выдохнул он, стараясь звучать более-менее спокойно и ровно, ибо срываться на ни в чем не повинную старушку даже в таком состоянии не мог себе позволить.       Даже если внутри все выло от злости на того человека.       На весь этот проклятый город.       Да что уж мелочиться.       На весь этот ебаный мир.       На самого себя, черт возьми.       — Сэр, я закончила с уборкой. Увидимся через три дня, — приоткрыв дверь, спокойно произнесла женщина, слегка покачав головой, стоило заметить в помещении результаты чего-то подозрительно похожего на бытовой апокалипсис.       За свой век работы в этом доме, Агата повидала настолько много всего, что сейчас вид этого Армагеддона в человеческом обличии вызывает лишь тяжёлый вздох. Неодобрительный. Такой, какой бабушки адресуют внукам, когда те домой возвращаются в порванных брюках, или когда садятся за стол, даже не подумав помыть руки перед едой.       — И не курите в кабинете, — мягко, но с нотками присущей ей строгости добавила экономка, слегка поморщившись от не успевшего выветриться тяжёлого запаха.       Пожалуй, Агата единственный человек, который порой заставлял его действительно стушеваться, виновато поглядывая на хрустальную пепельницу, где количество пепла за последние несколько дней достигло неприличного уровня.       — Да, да... знаю, — на выдохе пробормотал Скарамучча, через секунду добавив, — Хорошей дороги.       Взыграла совесть? Нет. Но неоспоримое уважение к пожилой даме, которая некогда заменила ему необходимое родительское внимание, хотя у неё и без беспокойного мальчишки хватало забот.       Мать, умершую едва ли не сразу после родов, он не помнил. Отец? Будучи капитаном полиции, у мужчины было настолько много работы, что проводить время вместе получалось крайне редко. Хотя, когда Скарамучча начал иногда думать головой, прежде чем действовать, Траин стал частенько брать его с собой на работу, приобщая сына к делам, чему тогдашний подросток был действительно рад.       Продлилось это не слишком долго.       Неудачное стечение обстоятельств во время поимки какого-то преступленика. Случайность, повлекшая за собой быструю смерть и оставившая семнадцатилетнего парня круглым сиротой.       Были и няни, и гувернантки, которые менялись едва ли не каждые полгода вплоть его до шестнадцатилетия, ибо не справлялись с упрямым характером и порой резкими комментариями об уровне их компетентности.       Агата же всегда просто вздыхала при виде очередной разбитой вазы, испачканного красками ковра, синяка, виднеющегося на руке, — результат какой-то глупой драки с соседскими мальчишками или же просто неудачного падения, — после чего мягко трепала ребенка по волосам, давая понять, что все в порядке, что все поправимо, с морщинистой улыбкой игнорируя неуверенное ворчание, вызванное подобными жестами.       Казалось бы, давно не гиперактивный ребенок, не взбалмошный подросток со взрывным характером, а серьезный молодой человек со значимой должностью, но эта строгая нотка в чужом голосе, облепленная чем-то светлым и мягким по краям, до сих пор заставляет какой-то нервный узел внутри распутаться, позволяя наконец выдохнуть и очистить мысли, вылезая из бездны, в которую он прыгнул, не задумываясь о том, есть ли у этой пропасти вообще дно.       Следом за тихим щелчком закрывшейся двери послышались медленные шаги вниз по лестнице. Взгляд голубых глаз, все с теми же нотками раздражения, но уже более осознанно, серьезно, опустился на стопку листов, небрежно исписанных размашистым почерком.       "Возьми себя в руки" — с досадой прошипело что-то внутри него.       Первая разумная мысль за последние пятьдесят два часа.       Первый проблеск света сквозь не до конца задернутые шторы.       Ночь темнее всего перед самым восходом.

***

      Будь проклят тот день, когда Скарамучча решил, что немного развеяться и расслабиться — не самая отвратительная мысль, которая могла бы появиться в его голове всего на долю секунды.       Бесполезная полоска темно-синей шёлковой ткани, — в простонародье именуемая галстуком, — никогда не казалась настолько удушающе бессмысленной, как сейчас.       Мона его мнение, очевидно, не разделяла, раз последние десять минут продолжала прыгать вокруг с энергией заводной игрушки, то поправляя челку, то меняя уже третьи запонки на манжетах, то затягивая галстук так, словно намеревалась задушить его, если он не постоит спокойно хотя бы пять минут.       Как будто у Скарамуччи в такой ситуации вообще был выбор.       Либо стоять спокойно, либо прыгать в окно, рискуя сломать пару конечностей.       Честно говоря, второй вариант с каждой минутой этих сборов переставал казаться слишком уж неприемлемым, ибо сломать руку или ногу от падения со второго этажа — меньшее зло, чем ощущать себя живым манекеном для всех модных экспериментов девушки.       — Ты во дворец идешь, а не в кабак, — проворчала Мегистус, дернув его за плечи, дабы он повернулся к ней спиной, — Да если бы у меня была такая возможность...       — Даже не начинай, — поспешил он прервать эту тираду о его неблагоразумии и безразличии к светским приёмам, все же послушно поворачиваясь, ибо спорить с Моной сейчас было бы сродни самоубийству, — Это просто банкет. Ничего из того, что требовало бы от меня выглядеть дороже, чем чьё-то самомнение.       Услышав бесконечно возмущённый вздох подруги, Скарамучча мгновенно пожалел о выборе своих слов, ибо этот прожигающий в нём дыры взгляд он буквально ощущал спиной.       Ровно как и острые ноготки, дернувшие за пиджак с излишней силой, поправляя плотную ткань.       — Ты, — шикнула она, демонстративно ткнув пальцем ему в затылок, одним жестом передавая все своё неописуемое разочарование и негодование, — Невыносим.       — Сочту за комплимент.       От этого смирившегося, сухого тона, словно Скарамучча тут жесточайшим пыткам подвергается, а не просто собирается спустя пару месяцев наконец высунуть свой нос в свет, уровень недовольства девушки подскакивает до неприличия, когда она готовится назвать друга самыми последними словами.       Но потока благой, — и полностью заслуженной, — брани не следует.       Вместо этого — тихий вздох и абсолютно довольная и уверенная улыбка, когда она осматривает свою работу, в очередной раз обойдя его со всех сторон.       Скарамучча ощущает себя подопытной крысой, ставшей жертвой антинаучных экспериментов несостоявшегося модельера.       Мона? Чувствует себя античным скульптором, что из куска камня смог создать шедевр, пред которым потомки ещё долгие столетия обязаны колени прикладывать, дабы прикоснуться к прекрасному.       К скульптору.       Не к шедевру, конечно же.       — Знаешь, — задумчиво начала она, и Скарамучча готов поклясться, что эта ухмылка в уголке губ не сулит ему ничего хорошего, — Если ты будешь держать свой рот закрытым, никто даже не подумает, что ты далек от рамок приличия.       Кто бы сомневался.       Ему точно стоило бы предположить, что она скажет что-то такое, от чего ему захочется закатить глаза до такой степени, что станут видны внутренности собственной черепной коробки.       Предпочтительнее для него было бы заглянуть в черепную коробку Моны, дабы удостовериться в наличии там рассудка... что было вполне обоснованным желанием, учитывая с каким восторгом она оглядывала то, как, — исключительно благодаря её стараниям, — сидит костюм и лежат волосы.       — Именно этим я и планировал заниматься, — сухо прокомментировал детектив, явно не намереваясь сегодня привлекать к своей скромной персоне хоть какое-то внимание.       Мона, абсолютно не доверяя этому заявлению, вздернула бровь, слишком хорошо зная, что "держать рот закрытым" и "Скарамучча" не стоят в одном предложении.       — И не позорь меня перед потенциальными клиентами, — вздохнула девушка, театрально махнув рукой в сторону двери, не слишком тонко намекая, что Скарамучче, вообще-то, пора уже уходить.       Как будто причина задержки была исключительно в нём, а не в том, что гадалку в его образе не устраивало буквально всё: начиная от ботинок, заканчивая цветом глаз.       — Потенциальные клиенты? Не льсти себе, — хмыкает тот, благоразумно отступив на пару шагов, ибо за оскорбление драгоценной клиентской базы гадалки присутствовала большая возможность получить острым каблуком в колено.       И плевать Моне было бы на то, что это помяло бы его брюки, хотя она старательно следила за тем, чтобы все было идеально.       И плевать Скарамучче на то, что за её "шарлатанскими услугами" обращаются не только люди умом обделенные и критическим мышлением не обладающие, но и довольно влиятельные и, казалось бы, разумные личности.       Да даже чертов Аякс, работая с ним, один раз просил Мегистус погадать ему "на будущее и истинную любовь."       Скарамучча до сих пор припоминает ему этот позор вселенского масштаба.       — Удачи можешь не желать, — бросил он, обреченный на вечер политики, натянутой вежливости и лицемерных улыбок.       — Как будто пожелание удачи хоть когда-то тебе помогало, — небрежно откликнулась Мона, ступая следом, звонко стуча каблуками по начищенному паркету.       По правде говоря, справедливое замечание.

***

      Величественные залы дворца тонули в сиянии тысячи свечей, отражённых бесконечными зеркалами в золочёных рамах. Хрустальные люстры, подвешенные к расписным потолкам, бросали искрящиеся блики на мраморные колонны, обвитые гирляндами живых роз.       Дамы в кринолинах, будто живые цветы, скользили по паркету под звуки полонеза. Шуршание шёлка смешивалось со звоном бокалов и сдержанным смехом аристократов. Воздух был густ от аромата жасмина, воска и дорогих духов с нотками мускуса.       Запах власти, замаскированный под изысканность.       За всей этой позолотой сквозила холодная точность политического механизма. Между идеально отточенными реверансами заключались брачные контракты наследников стальных магнатов. Вдоль колонн мелькали агенты министерства иностранных дел с портфелями вместо вееров. Где-то на втором этаже принц обсуждал цены на хлопок так же оживлённо, как дамы — яд сплетен.       Истинный танец империи исполнялся вовсе не ногами.       Уже через час от этого фарса, украшенного в золотую обёртку, начинало тошнить.       Или же причина тошноты крылась в вине, которое, по неведомой Скарамучче причине, сегодня на вкус ощущалось как горечь.       Как тревога.       Как блядское затишье перед бурей, которая снесет его без малейшего угрызения совести.       Не оставит от его тела даже пылинки, но сохранит идеальную картинку, созданную здесь руками неизвестных миру мастеров.       Здесь пыли не было даже под плинтусами.       Не останется пыли и от него, ибо это ощущение не собиралось исчезать, забравшись холодным зудом под кожу.       Ровно как и ощущение пристального взгляда, который ощущался как клеймо на задворках создания. Исчезающий так же быстро, как и появился, не позволяя зацепиться за причину и источник.       — И, так уж вышло, что, оказывается, она была замужем... — тихо буркнул Аякс, заканчивая умопомрачительный рассказ о своей очередной пассии, стоило им отойти подальше от любопытных глаз и слишком больших ушей.       — Трагедия в трёх актах, действительно, — бесцветно прокомментировал Скарамучча, проглатывая тихую усмешку.       Нельзя издеваться над убогими. Нельзя. Но этот убогий стоил лучших анекдотов.       — Это не смешно. На тебя хоть раз пытались натравить трех овчарок за раз?! — почти прошипел юноша, замечая ухмылку, дергающуюся в уголке губ товарища.       — Нет. А знаешь почему? — чуть понизив голос произнес он, выдерживая паузу, словно собирался другу поведать главную тайну мироздания. В данном случае, главную тайну самосохранения. — Потому что не надо лезть в постель к замужним женщинам.       — Умеешь поддержать, — драматично вздохнул рыжеволосый, отпивая вино, словно какой-то отвергнутый протагонист из трагедии Шекспира.       Скарамучча в ответ лишь закатил глаза, прислонившись спиной к белоснежной колонне, перед этим бросив на друга взгляд, который невозможно было перевести иначе как "ты сам на себя это навлек."       От привычного общения, не скованного рамками этикета, — пусть присутствующие поблагодарят обоих за то, что не слышали слов, произносимых в полицейском участке во время работы, — часть напряжения с плечей спала.       Дышать стало проще, хотя вино все еще казалось паршивым, а внутренние инстинкты, где-то в самых тёмных уголках рассудка, кричали о том, что оборачиваться не стоит.       Взгляд поднимать, дабы в сотый раз за вечер осмотреть присутствующих на предмет чего-то, чему он сам не мог дать название... тоже не стоило. Об этом Скарамучча пожалел почти мгновенно, стоило заметить, как одна дама, стуча каблучками по мраморной плитке, направляется прямиком в их сторону.       Очаровательно улыбающаяся.       С превосходной родословной и манерами, высеченными в каждом изящном движении.       Такая, чье имя он даже не потрудился запомнить, хотя сталкивался с ней несколько раз, каждый из которых мысленно молился своей неверующей ни в одного бога душой закончить это поскорее.       Завидный жених?       Блестящее образование?       Умопомрачительное состояние и прекрасная должность?       Идеальная партия для большинства леди, мечтающих выйти замуж?       Да будь все это проклято.       — Аякс, — незаметно ткнув друга локтем в бок, едва слышимо пробормотал он, — Прикрой меня.       Юноша чуть не дернулся от внезапного толчка, удивленно приподняв бровь, но довольно быстро сообразил, расплываясь в улыбке. Хотя бы в таких ситуациях его мозг срабатывал в нужном направлении за долю секунды.       — Беги, — вздохнул рыжий так, словно делал одолжение, а не собирался наслаждаться каждой секундной происходящего в компании милой леди, — Я, так уж и быть, приму этот тяжёлый удар на себя.       Другого ответа Скарамучча даже не ожидал, мысленно просчитывая все пути отступления, дабы не столкнуться с очередной "выгодной партией."       Хотя, тихо юркнув в сторону дверей, ведущих на балкон, не смог не закатить глаза от услышанного краем уха "прошу прощения, мисс, мой товарищ чувствует себя не слишком хорошо, но я с огромным удовольствием составлю вам компанию."       Скарамучча готов поклясться, что невинная девушка, не привыкшая к флирту людей, что ежедневно имеют дело с преступниками, уже через пару минут будет либо в обмороке, либо завтра на работе ему придется слушать про очередные похождения товарища, при этом желая не создать для этого неугомонного романтика импровизированный кляп из скомканных документов.       В любом случае, кризис временно предотвращен.       Репутация спасена.       Проблема... ликвидирована.

***

      Ноябрьский воздух приятно проник в лёгкие, стоило открыть тяжёлую белую дверь. Поток лёгкого ветра зарылся в иссиня-черные пряди, растрепав их, — увидь это Мона, прокляла бы и его, и погоду, что испортила её творение, — лишь для того, чтобы в следующий миг уловить не расслабляющую прохладу и возможность отдохнуть от раздражающе сахарных улыбок и манерностей, а напряжение.       Такое, что искрилось в ночи электрическими вспышками.       Такое, что хоть ножом режь — этот же нож тебе в глотку вернется, ещё и прокрутится в плоти пару раз для пущего эффекта.       Ебучая империя, где нет ни единого укромного уголка, но даже у стен есть уши.       — Надеюсь, вы все поняли, господин Каэдэхара... — тихо, натянуто мягко и спокойно произнесла незнакомая девушка, заметив, что дверь открылась и появились лишние свидетели.       Годы работы быстро послали сигнал по всему телу, что что-то не так. Как минимум то, что до его бесцеремонного вмешательства разговор вёлся на абсолютно других тонах, он понять успел, но миловидная с виду девица уже вежливо поклонилась, удаляясь.       Не то чтобы взгляд Скарамуччи вообще задержался на ней.       Скорее наоборот.       Изменения в её поведении он проигнорировал, но то, как за секунду выражение лица юноши с настороженного, почти враждебного, сменилось на умиротворенное и блядски обворожительное... заметил. Как и то, насколько быстро плотно сжатые в скрытом раздражении челюсти сменились очаровательной улыбкой.       Взгляд впился в дворянина, прислонившегося к перилам, почти физически ощущая, как ток прошёл по телу от вида этих глаз, цвет которых на долю секунды напомнил свежую артериальную кровь.       Или то были мурашки?       Эта мысль в мозгу даже не успела укорениться, как послышался тихий, спокойный, до неприличия обаятельный голос:       — Ох, добрый вечер... — начал юноша, пока у брюнета в голове либо сгущались грозовые тучи, не предвещающие ничего хорошего, либо же там просто вопила сирена, — Господин Скарамучча, верно? Детектив, если мне не изменяет память...       Верно.       И, если память не изменяла самому Скарамучче, то этот голос показался слишком уж знакомым.       Настолько, что на долю секунды пальцы дернулись, желая дотянуться до пистолета, но, увы, на приличные мероприятия со своим оружием приходить — моветон.       Пришлось сдержаться.       Пришлось просто изучающе скользнуть взглядом по человеку перед собой.       Светлые волосы, — непривычно длинные для мужчины, — а также аккуратная красная прядь, что дополняет образ… скорее парня, чем мужчины. Хвост выглядит небрежным, но, очевидно, для того, чтобы он сидел столь красиво на юноше, потратили неприлично много времени. На какое-то мгновение брюнет не совсем понимает — это игра света, терзающая рассудок, или же у парня и вправду настолько бледная кожа.       — Да, вы правы, — спустя долгие несколько секунд ступора, все же нашел в себе силы выдавить пару слов, — А вы..?       — Каэдэхара Казуха, — с каким-то слишком уж довольным смешком произнёс наследник небезысвестного графства, — Приятно наконец лично познакомиться с вами.       В глазах, словно яркие искры пламени, светились неподдельный интерес и веселье, будто для юноши эта встреча действительно что-то необычайно захватывающее и вызывающее какое-то веселье, коего брюнет не разделял от слова совсем.       Скарамучча чувствует, как от этого взгляда у него непроизвольно стискиваются зубы.       Чувствует, как в черноте чужих зрачков бесы насмешливо скалят острые зубы за ширмой невинных улыбок.       Вдох.       Выдох.       Всë в порядке.       — Взаимно, – через силу выдавил детектив, напрягая память, — Будущий граф, если не ошибаюсь?       На секунду Скарамучча сам не поверил, что этот спокойный и холодный голос принадлежит ему, учитывая, насколько сильно сейчас каждая клетка в теле протестует от самой идеи продолжения разговора в этим... молодым человеком.       Хуже всего? Блондина совершенно не задели ни хмурый взгляд, ни явная отстраненность голоса.       — О, так вы меня знаете? — мурчаще поинтересовался юноша, улыбаясь. Не совсем улыбка. Скорее, сгибание клыков под кожей перед тем, как они вырвутся наружу. — Я польщен.       — Не стоит, — холодно оборвал брюнет, ощущая как внутри начинает копиться желание сбросить чересчур самодовольного юношу с балкона. — Знать имена представителей знати – моя обязанность.       Это было не совсем правдой.       Большую часть имён аристократов он не считал необходимым запоминать. Были дела поважнее. Поинтереснее. Но не знать владельца крупнейших игорных домов Лондона было бы преступлением.       Знал бы раньше, что сын одного такого владельца будет вызывать в нём такие чувства — предпочёл бы не запоминать ни имена, ни фамилии.       Даже своё имя предпочёл бы забыть.       — Конечно, я понимаю, — ничуть не расстроившись хмыкнул Каэдэхара, чуть склонив голову набок и окинув детектива интересующимся взглядом.       Кровавые глаза в упор смотрят на него, и Скарамучча чувствует почти физическую потребность либо вырвать их, выбросив в высушенный холодной осенью сад, где летом ярко пестрят цветы роз, либо просто отвернуться, потому что... это внимание напрягает. Скользит по горлу, опускается ниже, проникает в лёгкие и пускает там свои шипы, разрывая тонкую оболочку только для того, чтобы затопить внутренности кровью и оставить захлебываться в собственных сомнениях.       В сомнениях, которых с каждой секундой становилось всё меньше.       Он не мог ошибиться.       Не мог.       — Мы с вами нигде раньше не встречались? — осторожно, но твердо спросил брюнет, не отводя взгляда ни на секунду, готовый уловить любую попытку лжи.       Готовый этот ядовитый обман схватить за горло, а затем сжать до хруста трахеи, ибо правильный ответ был известен обоим.       На долю секунды воцарилась тишина. Казалось, даже музыка из бального зала затихла в немом крике о помощи.       Смех. Короткий. Почти беззвучный. Словно вырвавшийся из глубины горла, не успев удержаться за какую-то невидимую грань.       Алые глаза лукаво сверкнули, когда дворянин лениво, расслабленно оттолкнулся от белоснежных перил, делая пару намеренных шагов ближе.       — Ох, поверьте, если бы мы встречались... — чуть понизив голос промурлыкал Казуха, — Я бы запомнил.       Сирена в голове завопила с новой силой.              Для бесов, плящущих по краям красных радужек, началась комедия в трёх актах, пока с каждой секундой лицо Скарамуччи мрачнело все сильнее.       — Был рад с вами пообщаться, но, увы, у меня остались... дела, — беспечно произнёс Каэдэхара, покидая чужое личное пространство, в которое всего секунду назад ворвался без малейшего угрызения совести. Словно одной фразой не проломил пол под чужими ногами, позволив рухнуть в бездну. — В другой раз.       — Конечно. Не смею задерживать, — процедил сквозь зубы Скарамучча, острым взглядом наблюдая, как юноша, все с той же легкой ухмылкой на розоватых губах, выскользнул за дверь, возвращаясь в яркий мир.              Эту ухмылку захотелось стереть спиртом. Самым чистым, какой только можно найти. Таким, который обжигает и кожу, и внутренности, стоит соприкоснуться.       Или кулаком.       Оба варианта одинаково привлекали.       И где-то в глубине души, под звуки приглушенной музыки, доносившейся из-за закрытой двери, зарождается осознание, что вот она — карма. Жестокая сука, решившая в жизнь Скарамуччи вломиться, выломав дверь, по пути сломав пару костей и вырвав глаза. Праведником он никогда не был, и, видимо, пришло время по счетам платить.       Вот только расплата кажется такой, что брюнет твердо уверен — после этого жизнь у него в долгу. Он может теперь парочку миров в пепел обратить, послать королевскую семью в ад, в довершение ко всему пнув котёнка — и жизнь, блядь, все еще в долгу будет.       Но пока расплата не наступила, жизнь может наслаждаться своим триумфальным маршем, ведь Уроборос бессмертен, пока ему не отрежут хвост.       Или пока не всадят свинцовую пулю в череп, размазав по бежевым обоям мозг вперемешку с кровью.