Семь бед — один ответ

Не будь духом твоим поспешен на гнев, потому что гнев гнездится в сердце глупых.

Еккл.7,9

На следующей неделе пастор говорит о гневе, но никакой поучительной истории о любви у него не находится. Ты всю проповедь недовольно вздыхаешь и косишься по сторонам — люди вокруг интересные, согласна. — Быстрее, — дёргаешь меня за рукав и тащишь прочь, — а то уйдёт! — Кто? — всё так же не понимаю я. Ты алчно облизываешься. — Гнев! Но я уже и сама понимаю, что именно тебе втемяшилось. На ступеньках церкви сидит мужчина — загорелый, мощный и определённо нуждающийся в том, чтобы кому-нибудь как следует врезать. Он ударяет кулаком в каменные ступени и трясёт рукой, всё так же сжимая зубы и глядя куда-то внутрь себя. От него пахнет жгучим перцем, солью и металлом — ты вцепляешься мне в руку и возбуждённо подскакиваешь. — Нет, мы не будем проводить жатву в церкви, — категорично отрезаю я и щёлкаю тебя по носу. — Учись смирению и долготерпению. — Зануда… Мужчина достаёт сложенный листок бумаги, пялится на него с полминуты, а потом безжалостно рвёт на клочки — я даже не успеваю моргнуть, как он раздражённо смахивает бумагу с колен и резкими шагами возвращается в церковь. Ты почти молниеносно оказываешься на его месте, собирая ладонями белые лепестки. — Давай, — командуешь, — восстанавливай. Я закатываю глаза, но падаю на ступеньки рядом с тобой. Вокруг одного клочка очень просто создать временную сферу и отмотать на пару минут обратно — теперь в твоих руках снова целая бумажка. Ты разворачиваешь её и присвистываешь. — Читай, — суёшь мне под нос, — вслух! Я беру листок, пробегаюсь по первым строчкам и давлю желание повторить за тобой и присвистнуть. — Дорогой… — Я запинаюсь, потому что имя и обращение зачёркнуты множество раз, и их приходится пропустить. — Ты знаешь, мне тяжело говорить о подобном, но я считаю, что ты имеешь право знать правду… …Когда мы только познакомились, признаюсь честно, ты меня раздражал. Я злился, потому что ты был невыносимой выскочкой, потому что познакомиться с тобой хотели все, потому что ты не только казался феноменом, но и был им на самом деле. А ещё я думал, что ты лицемеришь и врёшь мне в лицо, и от этого злился на тебя ещё сильнее. А потом был тот день в лесу, помнишь? Я его не забуду никогда. Тогда, кажется, я в тебя и влюбился. Да, Пугод, влюбился, притом по уши, как мальчишка, и пока ты радовался, что мы с тобой стали дружить, я ненавидел всех твоих друзей, я мечтал о плохих вещах, и я не горжусь этим, не думай, мне страшно стыдно за все мои мысли. Ты мне не принадлежишь и не принадлежал никогда, но, чёрт побери, я бы продал душу, лишь бы быть с тобой вечность. Я не буду требовать от тебя ответа, ты вправе притвориться, что ничего не видел и ничего не знаешь. Просто знай: я всегда буду на твоей стороне. Всегда буду за тебя. Ты можешь требовать от меня что угодно, и всегда это получишь. Надеюсь, это письмо не разрушит нашу дружбу… — …Искренне твой, МоддиЧат, — дочитываю я, взглядом возвращаясь к трудно читаемому, но почти горячему на ощупь слову «люблю». — И как тебе? Ты дёргаешь плечом и молчишь, скользя взглядом по чужому признанию. — Давай найдём Пугода и отдадим ему письмо. Я кручу пальцем у виска. — Что?! — А то, что он его на кусочки порвал, тебя не смущает? И нам не стоит в это вмешиваться. — Зануда! Я поджимаю губы и снова смотрю на письмо у себя в руках. По строкам стекает обречённость — МоддиЧат, пишущий письмо, был абсолютно уверен в том, что ему ничего не светит. Но всё равно написал — судя по почерку и многочисленным исправлениям, без подготовки и переписывания. А теперь весь свой искренний порыв просто взял и разорвал на клочки. И почему? — Давай найдём Пугода, — я подношу палец к твоим губам, — но письмо отдавать не будем. Просто разузнаем обстановку. — Ладно. Мы только-только поднимаемся, чтобы пойти обратно в церковь, как навстречу нам почти вылетает уже знакомый МоддиЧат. Ты дёргаешь меня в сторону с заговорщицким видом, и я слышу твоё фирменное «подсмотрим?» даже раньше, чем ты шепчешь его мне на ухо. На этот раз мы становимся мышатами — и, пока я занималась накладыванием чар, за МоддиЧатом успел выбежать долговязый юноша. — Модди! Да подожди ты! Он хватает его за руку, и только тогда Модди останавливается. От него и на приличном расстоянии несёт этим жгучим острым перцем — я чихаю прямо во время бега. — Ну и что ты так взбесился? — Я не взбесился, — отвечает Модди сквозь зубы и громко выдыхает, отчего плечи опускаются, а весь воинственный вид становится… Ну, чуть менее воинственным. — Всё в порядке. — Ты почти ударил его! Это разве «в порядке»?! — Послушай, Пугод, — ты издаёшь торжествующий писк, — это не твоё дело. Твой друг в порядке, я и пальцем его не трону. Обещаю. Тон у МоддиЧата ледяной, почти равнодушный — таким не разговаривают с теми, кому пишут письма с признаниями в любви. Пугод ёжится, обхватывает себя за плечи, но внезапно негромко и медленно говорит: — Я о тебе беспокоюсь, Модди. Я же чувствую, что с тобой что-то не так! Ты обиделся на что-то? Прости, пожалуйста, я исправлюсь, только не… — Он, разогнавшись было, снова затихает. И договаривает почти шёпотом: — Только не ненавидь меня. С лица Модди спадает всё безразличие — он часто-часто моргает, приподнимая брови, и глупо открывает-закрывает рот, как рыба, которую штормом выбросило на берег. — Я тебя не ненавижу, Пугод, — сипит он и шумно делает вдох. — Как ты… Как вообще… Пугод… Он молкнет, а потом делает неуверенный шаг к Пугоду и… И обнимает его. По всем традициям жанра Модди должен был сгрести возлюбленного в охапку и зацеловать, но он всего-навсего обнимает. Его руки даже не сжимают Пугода, только бережно касаются, и их объятие настолько хрупкое, что я даже затаиваю дыхание — вдруг сломается, треснув на две неравные части? — Модди, а ты… Ну… — Пугод подаётся ближе, льнёт к чужой груди. И неразборчиво бормочет: — Ты мне нравишься. И я тебя не ненавижу и никогда не буду ненавидеть, даже если ты… Даже если ты мне не веришь. — Я тебе верю. Всегда буду. Модди смелеет — крепче прижимает Пугода, опускает голову на его плечо. И от него больше не пахнет ни жгучим перцем, ни солью, ни металлом — я торопливо отворачиваюсь от парочки, дёргаю тебя за ус и спешу прочь. Как бы ни было мне интересно посмотреть на первый поцелуй, всё-таки нечестно делить такой момент с незнакомцами. Пусть останется только для них двоих. — Такой он глупый, конечно, — заявляешь ты, когда мы, вернувшись к церкви, сидим на полюбившихся ступеньках. — Сам драму развёл, сам не заметил чужой любви, сам по этому поводу загнался и заревновал… — Люди! — философски выдаю я и достаю из-за пазухи то самое письмо. — Заберём с собой или сожжём? — Погоди. — Ты забираешь у меня листок и от усердия высовываешь язык, чиркая ногтем вокруг, видимо, чем-то полюбившегося участка. Письмо, уже с дыркой, ты возвращаешь мне. — Теперь сжигай. Я щёлкаю пальцами — бумага вспыхивает, скукоживается, и ветер совсем скоро уносит пепел прочь. От письма остаётся одно-единственное слово:

люблю