Семь бед — один ответ

Погибели предшествует гордость, и падению — надменность.

Притч. 16,18

Пастор уже вышел на амвон, и я, торопясь, толкаю тебя на первое попавшееся свободное место. Найти его достаточно трудно — церковь забита битком, отчего в воздухе пахнет не только ладаном и горьким дымом, но ещё людьми. — Станет скучно, уйдём, — обещаю я. Ты досадливо хмуришься, но больше ничего не говоришь и ёрзаешь, удобнее устраиваясь на лавке. — Сегодня, — вкрадчиво начинает пастор, и его тихие слова разносятся по всей церкви, — я расскажу вам о гордыни. Прихожане умолкают, готовые внимать. — Лет десять назад мне довелось познакомиться с одним юношей. Во всём он был хорош: внешность ангельская, голос звонкий, а сам и талантливый, и умелый, и способный! Он в восемнадцать мог то, чего я сам не умел, и всё, за что он брался, всегда удавалось. Вокруг него вились девицы и юноши, одаривали вниманием, умоляли о встречах… — Пастор многозначительно улыбается. — И возгордился он собой страшно. Я говорил ему: «Дитя, твоя гордыня скрывает достоинства, как тучи прячут за собой луну», но Санчез — думаю, он не обидится, если я раскрою его имя — Санчез меня не слушал. Юности, как известно, многое прощается. И ему тоже прощали — а многие, скажу я вам, даже не замечали его высокомерия, потому что восхищались. И своим восхищением только удобряли почву для взращивания гордыни. О, она была велика! Но мне посчастливилось стать свидетелем удивительного излечения, и притом самого простого, самого очевидного в мире. В то время из городов поменьше в города побольше часто приезжали всякие деловые люди. Один такой, Барси, прибыл и к нам — и как-то сразу у него всё сложилось удачно, Бог помог. Не знаю, когда они с Санчезом успели познакомиться, но я сразу заметил между ними взаимное притяжение. — Что, Санчез, — спросил я, — нравится тебе наш приезжий делец? — Вот ещё! — отвечал мне он. — Неотёсанная деревенщина! А глазами стреляет в его сторону — ну, мне-то всё тут же понятно стало. Сам он подходить не хотел — гордый же! — и ждал всё, ждал, пока Барси сам им заинтересуется. Я говорил ему, что высокомерие отталкивает людей; Санчез меня не слушал и продолжал ждать. А Барси заинтересован был. О, ещё как заинтересован! И так они друг на друга смотрели украдкой, когда думали, что никто не видит — меня, верите, до мурашек пробирало, а как обидно было — Господь послал такие чувства! А они проходили мимо друг друга раз за разом. Каюсь, грешен — я не выдержал, пошёл к Барси. — Ты, — говорю, — всё смотришь, сомневаешься. Сомнения — они от лукавого, ты их не слушай. Ты действуй. — И зачем Санчезу такой, как я? — удивился Барси. — Я его недостоин. Разуверить я его не смог — Барси был убеждён, что Санчез лучше всех на свете, что он на него и не взглянет, и сколько восторгов я наслушался — не перечесть! Барси, светлая душа, смирился с божьим замыслом и перечить ему не стал… Пастор многозначительно замолкает и обводит нас взглядом. — Вот к чему ведёт гордыня. К погибели в полном одиночестве, без Бога и спасения… — А излечение? — спрашивает откуда-то спереди звонкий детский голос. — Вы сказали… — Не торопись, дитя моё, — ласково улыбается пастор. — Лучше скажи: что есть Бог? — Любовь, — без раздумий отвечает всё тот же ребёнок. Ты фыркаешь, и я торопливо пихаю тебя в бок — не хватало ещё привлечь чьё-нибудь внимание. — Истинно так, — кивает пастор. — И как иначе отринуть гордыню и прийти к Богу, если не через любовь? Я своими глазами видел, как исчезала гордыня на пути к любви. Скажу по секрету, я думаю, сначала Санчезом двигало тщеславие — ну представьте, его, такого красивого, умного и разумного, обделили вниманием! — Прихожане смеются, а у меня в голове живо вырисовывается образ незнакомого юноши, до глубины души обиженного равнодушием к себе. Пастор лаконично перечисляет дальнейшие события поучительной истории — фантазия уплывает дальше, докручивая чужой рассказ. Пастор говорит: «Они стали прогуливаться вместе», и я будто наяву вижу две фигуры, бредущие по аллее; руки, так и норовящие коснуться друг друга, но упрямо одёргиваемые, ведь «я ему неинтересен» и «я его недостоин». Пастор говорит: «Я видел их, читающих вместе», и я почти слышу шелест страниц, взволнованное дыхание под ухом, осторожное «ты дочитал?», когда оба на самом деле и не читали вовсе, поглощённые собственной близостью и мечтами о большем. Пастор говорит: «И больше не было гордыни, но стала любовь», и я кожей чувствую, как медленно таяло недоверие, как слепое восхищение превращалось в тихое уважение, как жажда внимания сменялась необходимостью быть рядом и заботиться в ответ. Когда пастор заканчивает проповедь, ты вскакиваешь и тащишь меня из церкви вон. — Тебе не понравилось? — Ну, — ты задумываешься, — не понимаю, почему пастор решил, что гордость исчезла? Что, у этого Санчеза резко самооценка упала? Я качаю головой. — Это разное. Самооценка и гордыня, в смысле. Просто, — я делаю паузу, подбирая слова, — ну смотри. Барси считал, что ему и пытаться не стоит, потому что он недостоин Санчеза. А Санчез считал, что он лучше всех, поэтому достоин всего. И внимания Барси в том числе. — И поэтому он сам сделал первый шаг? — Думаю, да. Он сделал шаг, у Барси появилась надежда, а там… — Но разве это, — ты сводишь брови вместе, — не подпитывает гордыню? Раз Санчез добился своего. — А разве он смог бы по-настоящему полюбить, если бы остался всё таким же? Он бы добился внимания Барси, оно бы ему наскучило, и никакой любви. — Я вздыхаю. — А пастор сказал, они всё так же вместе. Целых десять лет, получается. — Вот это романтика, — усмехаешься ты. Судя по загадочному выражению лица, что-то в твоей голове зародилось — и я даже догадываюсь, что именно за идея. — Подсмотреть хочешь, да? Ты с энтузиазмом киваешь и хихикаешь с моей гримасы. Я, конечно, не признаюсь, что мне и самой интересно узнать, правду ли поведал пастор — молча беру тебя за руку и жмурюсь, шепча чёртову латынь под нос. На удивление, рассказ пастора позволил считать вполне чёткий слепок личности — мы оказываемся в чьём-то дворе, и я торопливо обращаю нас неприметными воробьями. С веранды неразборчиво звучит чей-то голос, в воздухе пахнет древесным дымом, и мы одновременно взлетаем, поняв без слов друг друга. — Ну что тебе, сложно, что ли! Ну Барси! На перилах сидит, получается, Санчез — мотает ногой, размахивает недоеденным бананом и, судя по прищуру, как раз раздумывает над тем, чтобы этот банан в Барси швырнуть. — У меня здесь мясо. Потом. Санчез вздыхает, спрыгивает с ограды и, обогнув стол, проскальзывает под чужой рукой, замирая между мангалом и Барси. Они смотрят друг на друга — две-три секунды, не больше — и как-то незаметно начинают целоваться — как ручеёк впадает в реку, так дыхание сменяется поцелуями. Длится это недолго, и Санчез совсем скоро выныривает, освобождая рабочее пространство. — Что-нибудь принести нужно? — щеголяя предовольной улыбкой, интересуется он. — Нужно, — кивает Барси, не отводя от него взгляда, — большую тарелку с нижней полки. Санчез почему-то фыркает и, посмеиваясь, уходит в дом, на ходу вспоминая про свой банан. Барси смотрит ему вслед, и я по глазам вижу, как сильно он своим человеком дорожит — потому что на неважных так не смотрят. Я вспархиваю в небо первой, отчего-то застеснявшись этого откровенного, искреннего взгляда.