Котов нельзя не любить

Джордж Уильям Расселл не верил в судьбу. Он верил в причинно-следственные связи, в алгоритмы, в математическую предопределенность событий. Судьба была для слабых — для тех, кто искал оправдания своим ошибкам в расположении звёзд или воле высших сил. И всё же, когда он увидел Макса Ферстаппена в дверях библиотеки в четверг вечером, его сердце пропустило удар. Это было не совпадением. Это было... закономерностью? Джордж посещал этот читальный зал каждую неделю в одно и то же время. Макс, как он выяснил это случайно, пролистывая расписание занятий на доске объявлений, заканчивал пары по международному публичному праву ровно в пять и часто заходил в библиотеку перед уходом. Джордж не искал этой информации. Она сама нашла его. Так же, как взгляд Макса находил его в переполненной столовой. Как их плечи сталкивались в коридорах, несмотря на все попытки обойти друг друга. Как запах кедра преследовал его даже в собственной квартире — в шерсти кота, который приходил каждую ночь. «Это безумие», — подумал Джордж, наблюдая, как Макс движется между стеллажами, проводя пальцами по корешкам книг с рассеянной нежностью. На голландце была тёмно-синяя водолазка, которая облегала его плечи и грудь с той особенной точностью, которая заставляла воображение дорисовывать то, что скрыто под тканью. Густые волосы падали на лоб небрежными прядями. На щеках виднелся лёгкий румянец от уличного холода. Джордж от этой картины сжал ручку так сильно, что побелели костяшки. «Он тебе не нравится, — вторил он себе. — Он вспыльчивый, несдержанный, громкий. Он твоя полная противоположность. Вы не можете быть в одном помещении без того, чтобы не начать спорить». Макс, словно интуитивно, поднял голову и увидел его. Прям кошачья чуйка, ведь он почувствовал этот взгляд раньше, чем увидел его обладателя. Затылок словно обожгло — знакомое, до боли родное ощущение, которое преследовало его с сентября. Этот холодный, пронзительный, раздевающий до последней нитки взгляд, от которого хотелось или убежать, или... или шагнуть навстречу, прямо в пламя. Он поднял глаза. Расселл сидел в своём углу — идеальная прямая спина, стопка книг, выстроенных по высоте, ручка в длинных пальцах, о которых грезил Макс и не один раз. Сегодня на нём была серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающая предплечья с венами, которые выступали, когда он сжимал ручку. «Блять, — подумал Макс, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Почему он такой... такой...» Слово не находилось. Слишком много всего. На секунду — всего на секунду — он позволил себе забыть о неприязни. О том инциденте. О всех колких фразах, которыми они обменивались три месяца. Он просто смотрел на Расселла — на его греческий профиль, на тонкие губы, которые иногда, очень редко, изгибались в полуулыбке, на голубые глаза, которые сейчас были устремлены прямо на него. И кто на кого пялился сейчас? Но потом маска вернулась. Глаза Макса сузились. Губы сжались в тонкую линию — хотя внутри всё кричало: «Не надо. Не начинай. Просто пройди мимо». — Расселл, — сказал он, подходя ближе, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. Напряжение в нём было как в натянутой струне, готовой лопнуть. — Вы преследуете меня? — Я вообще-то пришел сюда первый, — ответил Джордж, приподнимая бровь, не двигаясь с места, а его тон был ледяным, непроницаемым, таким далёким от того тёплого шёпота, с которым он гладил кота по ночам. — Если кто и преследует, то это вы. Макс остановился в трёх шагах от его стола. Достаточно близко, чтобы разглядеть лёгкую щетину на его скулах, чтобы почувствовать запах — бергамот, чёрный перец, древесина. «Боже, он пахнет так же, как моя шерсть после ночи на его коленях, — подумал Макс, и эта мысль была такой интимной, такой запретной, что у него закружилась голова, а на щеках появились едва заметные розовые пятна. — Я впитываю его запах, приношу его с собой в человеческом обличье. Я...» — У вас под глазами синяки, — вырвалось у Ферстаппена прежде, чем он успел подумать. — Вы вообще спали? В его голосе прозвучало беспокойство — настоящее, живое, которое он не смог спрятать. Макс мысленно выругался. «Ебать ты тупой, ничего умнее придумать не смог? И вообще... Зачем ты это сказал? Зачем показываешь, что тебе не всё равно? Он же растопчет тебя. Он же...» Расселл машинально коснулся скулы, и Макс заметил, как дрогнули его длинные пальцы. Тёмные круги под глазами — он итак видел их каждую ночь, когда смотрел на британца со своего места на подоконнике или же с его колен. Но сейчас, при дневном свете, они казались ещё глубже. — Экзамены, — пожав плечами, ответил Джордж коротко. — Вас это не должно волновать никаким образом. — Я не волнуюсь, вы вообще-то тоже меня про состояние спрашивали не так давно! — быстро сказал Макс, но его пальцы дрогнули, сжимая книгу, которую он держал в руках. — Просто... вы выглядите как ходячий мертвец. Это отвлекает на самом деле. Джордж приподнял бровь — этот жест, такой надменный, такой британский, заставил сердце Макса сделать кульбит. — Мой внешний вид отвлекает вас? — на лице возникла ухмылка. Ферстаппен предательски покраснел. Он почувствовал, как жар разливается по шее, поднимается к щекам, касается кончиков ушей. «Проклятье. Проклятье. Пиздец! Он заметил. Конечно, он заметил. Он всё замечает. Он смотрит на меня так, будто читает как открытую книгу, а я... я не могу спрятаться. Даже в кошачьей шкуре я не могу спрятаться от него». — Я не то имел в виду, — пробормотал он, отводя взгляд. Его глаза зацепились за корешки книг на соседней полке — дипломатическое право, история международных отношений, что-то скучное и безопасное. — Просто... ладно. Забудьте. Он развернулся, собираясь уйти, спасаясь бегством, как делал всегда, когда ситуация выходила из-под контроля. «Уходи, — приказал он себе. — Уходи, пока не сказал чего-то, о чём пожалеешь. Пока не спросил его, почему он гладит кота так, будто тот — самое дорогое существо в мире. Пока не признался, что этот кот — ты. Что ты просыпаешься с его запахом на шерсти. Что ты... сумасшедший блять» — Подождите. — Голос Джорджа остановил его. Макс замер, не оборачиваясь, плечи напряглись так, что лопатки свело. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. «Что? — подумал он. — Что он скажет? Скажет, что я жалок? Что моё беспокойство выглядит смешно? Что...» — Что? — спросил он глухо, глядя в пол. Тишина. Долгая, тягучая, полная напряжения. — Как прошла контрольная по дипломатическому этикету? — спросил Расселл, и в его голосе не было насмешки. Только... любопытство? Макс не мог поверить своим ушам. — Я слышал, профессор Блэквуд очень строг. Макс медленно повернулся. Он смотрел на Джорджа, на его непроницаемое лицо, на голубые глаза, которые сейчас казались чуть светлее, чем обычно — может быть, из-за ламп, а может быть, потому что в них действительно появилось что-то тёплое. «Он спрашивает о моей учёбе? Человек, который три месяца смотрел на меня как на пустое место? Который в библиотеке чуть не убил меня взглядом за книгу, которую я случайно оставил?» — Вы... интересуетесь моими успехами? — спросил Макс, и в его голосе прозвучало такое искреннее удивление, что он сам испугался своей уязвимости. — Я интересуюсь всем, что происходит в этом университете, — ответил Джордж, и ледяная надменность вернулась. — Это называется эрудиция. «Ах, вот оно, — подумал Макс с горечью. — Вот он, настоящий Расселл. Холодный. Высокомерный. Недосягаемый». Но почему-то сейчас эта колкость не ранила. Потому что под ней Макс чувствовал что-то другое. Что-то, что он научился распознавать за ночи, проведённые на британских коленях в обличье кота. — Это называется «быть невыносимым всезнайкой», — парировал Макс, но в его голосе не было прежней ядовитости. Скорее... усталость, и что-то похожее на... надежду? — Но да, Блэквуд строг. Я, наверное, провалился. — Почему вы так думаете? Макс пожал плечами. Жест был неестественно расслабленным — слишком расслабленным, чтобы быть искренним. «Потому что я всегда так думаю. Потому что мой отец звонит после каждой контрольной и спрашивает, почему не сто баллов. Потому что я никогда не бываю достаточно хорош. Потому что даже сейчас, стоя перед тобой, я чувствую себя ничтожным, и мне хочется превратиться в кота и запрыгнуть к тебе на колени, чтобы ты гладил меня и говорил, что всё будет хорошо. Но ты не знаешь, что я — это кот. Ты не знаешь, что я слышу каждое твоё слово по ночам. Ты не знаешь...» — Потому что я никогда не бываю достаточно хорош, — абсолютно случайно сказал он вслух, и слова вышли тихими, почти исповедальными, а после он сам удивился. Он не хотел говорить этого, но обратного пути нет. — Для него. Для всех. Для... Он замолчал, прикусил нижнюю губу, ту самую, пухлую, которую Расселл ненавидит, потому что она слишком... слишком. «Для тебя», — мысленно закончил Ферстаппен. — «Я никогда не буду достаточно хорош для тебя, Джордж. Ты — идеальный. А я — сломанный. С проклятием, которое превращает меня в животное. С отцом, который сделал из меня посмешище. С характером, который я не могу контролировать». Он не закончил фразу. Отвернулся. И ушёл — быстро, почти бегом, спасаясь от собственных мыслей. Но когда он вышел на холодный воздух, его руки дрожали. Не от холода. От желания вернуться.

***

В три часа ночи Макс снова стал котом. Он не планировал этого сегодня. Стресс, экзамены, разговор с Расселлом, собственные чувства, которые он отказывался анализировать, сработали как триггер, и вот он уже сидел на подоконнике квартиры Джорджа, глядя на тёмный силуэт внутри. Тот не спал. Он сидел в темноте, выключив настольную лампу, и смотрел на кота. Его лицо было бледным, глаза — пустыми, но когда они встретились взглядами с Максом, в них промелькнуло что-то живое. «Он ждал меня, — тут же понял Макс, и сердце его сжалось. — Он всегда ждёт». Но сегодня Джордж не открыл окно сразу. Он сидел и смотрел, и в его взгляде было что-то... изучающее. Подозрительное. От этого маленькое тело животного пробрала дрожь (еще и от холода). — Ты пахнешь им, — сухо сказал Джордж, и голос его был глухим, надломленным, совсем не таким, каким он разговаривал с Максом-человеком в библиотеке. — Ты пахнешь так же, как он. Это совпадение? Или... может ты вообще его кот? Или ты и к нему ходишь?... Или... Макс замер. Его сердце, кошачье, маленькое, но бьющееся так часто, будто хотело выпрыгнуть из груди, заколотилось как бешеное. «Он заметил. Он заметил запах. Господи, что же мне делать? Если он догадается... если он поймёт, что я — это кот... он возненавидит меня. Навсегда. За то, что я вторгся в его личное пространство. За то, что слышал его самые сокровенные мысли. За то, что...» — Я схожу с ума, — сказал Джордж, открывая окно. — Экзамены. Бессонница. И этот... этот Ферстаппен, который заполнил все мои мысли. Прям бредни сумасшедшего, прости, чудик. Макс скользнул внутрь, стряхивая с шерсти капли дождя, и почувствовал, как тепло квартиры обволакивает его. Запах Расселла — бергамот, кофе, бумага — ударил в голову сильнее любого наркотика. Он запрыгнул на колени к нему, как делал каждую ночь, и уткнулся носом в его грудь, замурчав. Ткань рубашки была такой мягкой, тёплой, и под ней билось сердце — ровное, сильное, но сегодня более часто, чем обычно. «Он волнуется, — подумал Макс. — Из-за меня. Из-за Ферстаппена. Из-за человека, которого ненавидит». Расселл обнял его. Сильно, почти болезненно, прижимая к себе, как спасательный круг. Его пальцы запутались в шерсти, гладили, сжимали, будто он боялся, что кот исчезнет. Макс чуть не задохнулся, поэтому пришлось жалобно мяукнуть, чтобы британские руки ослабили хватку. Пусть сжимают в другом обличии. — Сегодня он сказал, что никогда не бывает достаточно хорош, — прошептал Джордж в серебристую шерсть. — И я понял, что чувствую то же самое. Я делаю вид, что уверен в себе, что мне всё равно, но... «Я знаю, — подумал Макс. — Я знаю, что ты чувствуешь. Ты говорил мне это каждую ночь. Ты говорил мне о своём отце, о давлении, о страхе быть недостаточно хорошим. И я... я слушал, запоминал. И с каждым словом я...». — Но я не хочу, чтобы он чувствовал себя так же, — закончил Джордж. — Это глупо, да? Он меня ненавидит. Но я не хочу, чтобы он страдал. Макс поднял голову и лизнул его в подбородок шершавым языком. «Я не ненавижу тебя. Я никогда тебя не ненавидел. Я боялся, что ты видишь меня настоящего — слабого, сломанного, слишком эмоционального. Боялся, что ты станешь ещё одним человеком, который скажет мне, что я недостаточно хорош и ткнешь носом в грязь. Но ты... ты гладишь меня. Ты говоришь со мной. Ты целуешь меня в лоб. И я... я... я лишь жалкий кот.» Джордж рассмеялся — тихо, безрадостно. — Ты единственный, кто меня понимает, — сказал он коту. — Даже если ты просто животное. Даже если завтра ты не придешь. После этой исповеди он отнёс кота на кровать, лёг рядом, не раздеваясь, и уставился в потолок. Макс свернулся на его груди, чувствуя, как под ним поднимается и опускается грудная клетка Расселла. Тепло. Безопасность. «Если бы ты только знал, — думал Макс, закрывая глаза. — Если бы ты только знал, что я слышу каждое твоё слово. Что я запоминаю каждое прикосновение. Что я... Хотя между нами только ненависть и недомолвки. Хотя ты даже не знаешь, кто я на самом деле». Расселл заснул первым. Его дыхание стало ровным, глубоким. Ферстаппен же не спал. Он смотрел на лицо человека, который стал для него чем-то большим, чем должен был, и чувствовал, как внутри разрывается что-то огромное, болезненное и сладкое. «Завтра, — пообещал он себе. — Завтра я скажу ему что-нибудь. Не как кот, а как человек. Даже если он меня пошлёт. Даже если он засмеётся, но я должен попытаться». Он ткнулся носом в шею Расселла, вдыхая его запах, и позволил себе помечтать о том, чего, вероятно, никогда не случится. Замурчал, передавая приятную вибрацию по телу спящего британца. А мечтал он... О поцелуе. О прикосновении. О том, чтобы быть с ним не только в кошачьей шкуре. Чтобы эти пальцы гладили не шерсть, а кожу, чтобы обнимали и сжимали настоящего Макса.

***

Следующий день был пятницей. Последняя пара закончилась в четыре, и Джордж вышел из аудитории с чувством странной опустошённости. Лекция по нейросетям была интересной — профессор рассказывал о моделях внимания, о том, как алгоритмы учатся фокусироваться на важных деталях, игнорируя шум. Он шёл по коридору, собираясь свернуть к выходу, когда услышал знакомый голос. Смех. Громкий, заразительный, срывающийся на хрипотцу. Макс стоял у окна в компании Шарля Леклера. Они о чём-то оживлённо говорили, и Макс смеялся — запрокинув голову, прикрывая рот рукой, как будто стеснялся собственной радости. Эта привычка — прикрывать рот при смехе — ударила Джорджа под дых. «Мило, — подумал он с отвращением к самому себе. — Ты находишь это милым. Ты находишь его милым. Тебя тошнит». Макс заметил Расселла за секунду до того, как тот остановился. Он чувствовал его приближение — этот особенный холодок по позвоночнику, который возникал только рядом с британцем. Смех замер у него в горле. Рука, прикрывавшая рот, опустилась. Сердце пропустило удар. «Он здесь. Господи, что у меня с лицом? Я покраснел? Наверное, покраснел. Он снова подумает, что я идиот. Что я...» — Расселл, — сказал Макс, и его голос прозвучал напряжённо, хотя внутри всё кричало: «Скажи что-нибудь нормальное. Улыбнись. Не начинай войну». — Ферстаппен, — кивнул Джордж, проходя мимо. Их плечи задели друг друга. Макс почувствовал тепло, даже сквозь ткань толстовки, даже за долю секунды. Запах парфюма Джорджа ударил в нос, и Макс на секунду закрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом ощущении. «Его плечо, — подумал он, когда тот уже ушёл. — Интересно, каково это... прижаться к нему всем телом. Не в обличье кота. А человеком. Чувствовать его руки на своей спине, на талии... Его дыхание на своей шее. Его...» — Макс? — голос Шарля вырвал его из транса. — Ты в порядке? Ты покраснел как помидор. — Блять... Всё нормально, — ответил Макс слишком быстро, выныривая из грез и краснея. — Просто... душновато. Шарль посмотрел на него с подозрением. Его зелёные глаза скользнули по лицу Макса, остановились на покрасневших щеках, на взволнованно вздымающейся груди и брови тут же взлетели ввкрх в осознании. — Это из-за Расселла, да? — спросил Шарль тихо, чтобы никто не слышал, хотя хотелось закричать. — Ты влюбился что ли? — Я не... — начал Макс, но запнулся. — Я не знаю. Может быть. Это ужасно, да? Он меня ненавидит. А я... я прихожу к нему по ночам и позволяю себя гладить. Я слушаю его рассказы о жизни. Я сплю на его груди. Я... Господи, Шарль, я чудовище. Он не знает, кто я. Он думает, что я просто животное. А я... Голос его сорвался. Шарль положил руку ему на плечо — твёрдую, уверенную, успокаивающую. — Ты не чудовище, — сказал он. — Ты человек, который боится. И это нормально. Но ты должен ему сказать. Рано или поздно. Да и не факт, что он поверит. Это ж пиздец. — Знаю, — прошептал Макс. — Знаю... мне нужно подумать. Он оперативно попрощался с Шарлем и пошёл домой. Но по пути он свернул не в свою общагу, а к дому Джорджа.

***

Джордж закрыл дверь квартиры и прислонился к ней спиной. Внутри всё дрожало — от напряжения, от желания, от того, что он позволял себе чувствовать то, что было запрещено. «Он стоял у окна, — вспоминал Джордж, расстёгивая рубашку дрожащими пальцами. — Его джинсы сидели так низко, что я видел линию таза». Он на автомате прошёл в спальню, зажигая маленький светильник на тумбочке у кровати. Сумерки за окном окрашивали комнату в серо-синие тона — цвета глаз Ферстаппена. Джордж лёг на кровать и провёл ладонью по твердому животу, ниже, задерживаясь на ремне брюк, где все горело. Пальцы дрожали от напряжения, от запретного желания, от того, что он позволял себе то, в чём никогда не признался бы. «Его губы, — воображал он, расстёгивая ширинку. — Красные. Чуть припухшие, будто их только что целовали. Интересно, какие они на вкус? Сладкие?» Он обхватил свой член — длинные пальцы, привыкшие к клавиатуре, к ручкам, к страницам книг, сейчас сжимали плоть с почти болезненной силой. Джордж выгнулся на кровати, запрокинув голову, и позволил себе просто чувствовать. Обычно он не делал этого. Мастурбация была для него физиологической необходимостью, как еда или сон — что-то, что нужно сделать быстро, эффективно, без лишних эмоций. Он никогда не представлял ничьих лиц. Никогда не шептал чужих имён.Но сейчас... — Макс, — выдохнул он в пустоту комнаты, и звук собственного голоса ударил его наотмашь. Греховно. Запретно. Сладостно. Он представлял эти губы, приоткрытые в безмолвном стоне. Представлял, как проводит большим пальцем по нижней губе, чувствуя её влажность и мягкость. Как наклоняется и кусает — не сильно, только чтобы услышать, как Макс ахнет. «А то как он пахнет... — думал Джордж, ускоряя движения. — Я хочу уткнуться носом в его шею, вдохнуть этот запах, оставить там след. Хочу, чтобы он...». Расселл кончил с тихим, сдавленным стоном, выгибаясь на простынях, и долго лежал неподвижно, глядя в потолок. Стыд пришёл не сразу. Сначала была пустота — та самая, которую он пытался заполнить. А потом — холодная волна отвращения к самому себе. «Что ты делаешь? — спросил он себя. — Ты дрочишь на парня, которого ненавидишь. Парня, который не выносит тебя. Парня, который даже не знает, что ты существуешь вне этих случайных столкновений». Он поднялся, снял испачканную одежду, прошёл в душ. Вода была ледяной — он специально не стал ждать, пока нагреется. Холод отрезвлял, но не помогал. Потому что в его голове всё ещё был Макс. Его смех, прикрытый рукой. Его глаза, его губы, созданные для греха. «Это пройдёт, — сказал себе Джордж, стоя под струями ледяной воды. — Это просто стресс. Экзамены. Бессонница. Всё это вместе создаёт иллюзию... чего-то». Он не закончил мысль. Потому что знал — это ложь. Макс же стоял под окном квартиры Расселла и не мог заставить себя уйти. Он пришёл сюда без всякой цели — просто побродить, подышать воздухом, попытаться привести мысли в порядок. Но когда он увидел свет в окнах на пятом этаже, его ноги приросли к земле. «Он там, — думал Макс, глядя на тёплое свечение за шторами. — наверное, готовится к экзаменам. Или пьёт кофе. Или ждёт кота, который на самом деле я, потому что я не превратился...» Он замер. Свет в гостиной погас, а в спальне (соседних окнах) появился слабый от светильника. Макс знал, что не должен смотреть. Что это вторжение в личное пространство. Что если Джордж узнает — а он не узнает, потому что Макс стоит на улице, а Расселл на пятом этаже, и шторы задёрнуты не полностью, но достаточно, чтобы... Он увидел силуэт, благодаря той лампе на тумбочке. Тот лёг на кровать. Макс должен был отвернуться. Должен был уйти. Должен был закрыть глаза и забыть этот образ. Но он не мог. Он смотрел, как тень Расселла движется в такт его руке, как эта тень на кровати выгибается. Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Внутри всё горело — от стыда, от возбуждения, от невозможности пошевелиться. «Я не должен на это смотреть, — думал он, но глаза отказывались слушаться. — Это неправильно. Это...» Макс видел, как его тень выгнулась, как замерла на секунду, а потом обмякла. И он почувствовал, как его собственные колени подкашиваются. Он прислонился спиной к холодной стене дома и закрыл глаза. «Боже, — подумал он. — Я схожу с ума?» Он стоял так несколько минут, пытаясь восстановить дыхание. В голове крутились воображаемые образы, которые Ферстаппен представлял основываясь только на этой блядской тени — руки Расселла, его запрокинутая голова, его член... «Я схожу с ума, — решил он. — Я точно схожу с ума». Он ушёл, когда в гостиной снова зажегся свет. Но всю дорогу до общежития он чувствовал на своей коже жар того, что видел.

***

Посреди ночи Макс снова стал котом, и вот он уже сидел на подоконнике квартиры Расселла, глядя на человека, который всего несколько часов назад... Джордж открыл окно. — Ты пришёл, — сказал он, и его голос был мягче, чем обычно. — Я тебя ждал, чудик. Макс скользнул внутрь и, как всегда, запрыгнул на колени. Но сегодня он не мог смотреть ему в глаза. Потому что в его памяти всё ещё был воображаемый силуэт, та рука, тот запрокинутый подбородок. «Ты не знаешь, что я видел, — думал Ферстаппен, утыкаясь носом в грудь Расселла. — Ты не знаешь... Что я... что я хочу быть на месте твоей руки. Блять, приехали. Я явно ебнулся». — Сегодня я думал о нём, — сказал Джордж, вяло гладя кота за ухом. — О Максе. Я представлял... неважно. «Представлял меня, — подумал Макс, и его сердце сжалось, а потом пропустило удар. — Ты представлял меня...». Расселл поцеловал кота в лоб, как делал много ночей подряд, и уткнулся носом в его шерсть. — Ты пахнешь, — прошептал он. — Так же, как он. Это сводит меня с ума еще больше. Мне реально начинает казаться, что я брежу и ты... Макс замер на секунду, а потом, повинуясь какому-то животному инстинкту, которого он не мог обуздать, коснулся носом губ Джорджа. Осторожно. Почти нежно. Джордж вздрогнул, но не отстранился. — Что ты делаешь, чудик? — прошептал он, и в его голосе было удивление. Он обнял кота, прижал к груди, и его сердце билось так же быстро, как у Макса. — Ты правда странный, — сказал он в серебристую шерсть. — Ты слишком похож на этого человека. Прямо таки волшебный кот... «Я и есть человек.» — подумал Макс, закрывая глаза. Этой ночью Ферстаппен все таки сбежал, стоило Джорджу провалиться в сон. Но уже дома, когда тело вернулась в прежнюю человеческую форму, Макс еле уснул на своей уже непривычной кровати, и ему снились чужие губы, прикосновения и шепот.

***

Суббота. Выходной, который Джордж традиционно посвящал учёбе. Но сегодня конспекты не шли. Строчки кода расплывались перед глазами. Каждая формула казалась насмешкой над его состоянием — разрозненным, хаотичным, таким непохожим на обычный порядок. Он сидел за столом, пил уже четвёртую чашку кофе и ждал вечера. Ждал кота. Это стало его единственным якорем — эти ночные часы, когда он мог говорить, не боясь осуждения. Когда он мог гладить серебристую шерсть и чувствовать, как напряжение отпускает. Когда он мог представить, что тёплый комок на его коленях — это не просто животное, а... «Нет, — оборвал он себя. — Не думай об этом, ты придумываешь невозможное.». В два часа дня раздался звонок в дверь. Макс стоял на пороге квартиры Расселла и чувствовал, как его сердце готово выпрыгнуть из груди. Он пришёл сюда после бессонной ночи — после того, как превратился обратно в человека в собственной постели и понял, что больше не может молчать. «Я должен что-то сделать, — думал он, поднимаясь по лестнице. — Я не могу продолжать так. Не могу каждую ночь быть его котом, а днём делать вид, что ненавижу его. Я должен... я должен хотя бы попытаться». Он купил кофе и круассаны. Капучино с корицей — потому что запомнил, как Джордж пил его в тот раз в кофейне. Потому что хотел сделать что-то приятное. Потому что... Дверь открылась. Джордж стоял на пороге — растрёпанный, в домашней футболке, с тёмными кругами под глазами. И выглядел он... другим. Не мраморным принцем из университетских коридоров, а просто уставшим парнем, который не спал нормально много ночей подряд. «Из-за меня, — подумал Макс с внезапной болью. — Он не спит из-за меня. Потому что я прихожу к нему каждую ночь. Потому что он разговаривает со мной до рассвета. Потому что...» — Что вы здесь делаете? — спросил Расселл, и его голос прозвучал резче, чем обычно. Макс вздрогнул, но не отступил. Он сжал бумажный пакет в руках так сильно, что побелели костяшки. — Я... — он запнулся, переступил с ноги на ногу. — Я принёс вам кофе. И круассаны. В качестве... примирений? Расселл глупо моргнул. — А мы в ссоре? — Я не знаю, — Макс опустил глаза, уставившись на свои кроссовки. — Я долго собирался с духом, и... «Просто каждую ночь я слышу твой голос, а днём не могу смотреть тебе в глаза. Потому что я влюбился в тебя, а ты даже не знаешь, кто я на самом деле». Джордж молчал долгую секунду, осмотрев незваного гостя с ног до головы. А потом отступил в сторону. — Входите, — сказал он. — Только... в квартире беспорядок. Джордж наблюдал, как Макс входит в его квартиру, и чувствовал, как внутри всё переворачивается, а сердце с каждой секундой бьется все быстрее и быстрее. Ферстаппен был... другим. Не таким, как в стенах университета. Он был тихим, почти робким, и его пальцы дрожали, когда он ставил пакет на кухонный стол. — Я не знал, какой вы любите кофе, — сказал Макс, доставая стаканчики. — Поэтому взял капучино. С корицей. Вы в понедельник пили его и я решил... Он говорил слишком быстро, слишком нервно, а акцент с каждой секундой становился все ярче, и Джордж вдруг понял, что Ферстаппен в смятении, а может и вовсе боится. Не его. А того, что он откажется. Что выгонит. Что снова посмотрит на него ледяным взглядом, от которого у Макса, наверняка, подкашиваются колени. — Капучино подойдёт, — сказал он, забирая стаканчик. — Спасибо. Они сели друг напротив друга — разделённые деревянной столешницей, на которой стояли две чашки и коробка с круассанами. Молчание было тяжёлым, но не враждебным. Скорее — напряжённым, как перед прыжком. — Почему вы пришли? — спросил Джордж, не выдержав. Макс сжал свой стаканчик обеими руками — Джордж заметил, что он делает это постоянно, будто пытается согреться. Его пальцы были тонкими, почти изящными, и на одном из них было маленькое серебряное кольцо. Джордж невольно задумался каково это держать их в своей руке, сплести со своими... — Потому что я устал от этого молчаливого негатива между нами, — признался Макс тихо. — Потому что вы единственный человек в этом университете, который смотрит на меня не с ожиданием результата, а как на... как на меня. Даже если этот взгляд полон ненависти. Джордж мгновенно замер, чуть не выронив кофе из рук. «Ненависти? — подумал он. — Он думает, что я его ненавижу? Хотя чему тут удивляться, я сам думал также...» — Во-первых, давайте перейдем на "ты". А во-вторых, я не ненавижу тебя, — сказал он, и сам удивился своим словам. Макс поднял глаза. Синие, штормовые, с золотыми крапинками — такие же, как у кота. Такие же яркие. Такие же пронзительные. — А что тогда? — спросил он с внезапной смелостью и интересом. — Что это, если не ненависть, Джордж? Макс смотрел в голубые глаза Расселла и ждал ответа, который мог разрушить всё или дать надежду, а еще он только что впервые обратился к нему по имени. Откуда такая уверенность? «Скажи уже что-нибудь, — молил он мысленно. — Скажи, что я тебе не безразличен. Ну не молчи же блять...» — Я не знаю, — честно изрек Расселл, и его голос был честным, открытым, совсем не таким, как обычно. — Но я хочу это выяснить. Макс медленно кивнул и как-то облегченно выдохнул. Внутри него всё пело. Потому что это был шанс. Маленький, хрупкий, почти невидимый, но шанс. — Я тоже, — прошептал он. Они пили кофе в молчании, и это молчание было похоже на перемирие — хрупкое, тревожное, но полное надежды. А потом Макс ушёл. Но когда он спускался по лестнице, его пальцы всё ещё дрожали. Только вот не от страха, а от счастья и прилива адреналина. Он сделал первый шаг. Этой ночью Макс снова пришел в облике кота, только вот Расселл уснул и не пустил того в квартиру.

***

Воскресенье выдалось на редкость паршивым. Джордж проснулся с головной болью, которая пульсировала в висках в такт его собственному раздражению. Он провёл рукой по постели — пусто. И тут он понял: он абсолютно забыл про кота, а вдруг тот мерз посреди ночи? Британец резко подорвался и ринулся к тому самому подоконнику. Пусто. Может кот тоже не приходил? Тяжело вздохнув, парень провел ладонью по лицу и начал привычную утреннюю рутину. Зарядка, душ, завтрак. Он приготовил кофе — эспрессо, двойной, без сахара — и сел за конспекты. Экзамен по компьютерной лингвистике был через три дня, а он всё ещё не разобрался с фонетическими алгоритмами. Строчки кода сливались в однообразную серую массу, цифры плясали перед глазами, и через час бесплодных попыток Джордж со вздохом откинулся на спинку стула. «Нужно выйти. Проветрить голову. Купить продукты. Что угодно, лишь бы не сидеть в четырёх стенах и не думать о...» Он не закончил мысль. Потому то знал — результат будет бесполезным. Он натянул джинсы, свитер — тёмно-серый, с высоким воротом, который подчёркивал острую линию его челюсти — и вышел на улицу. Лондон встретил его мелким ледяным дождём, который смешивался с выхлопными газами и запахом мокрого асфальта. Джордж натянул капюшон и зашагал к супермаркету, расположенному в двух кварталах от его дома. Он не ожидал встретить Макса. Но, как уже начинало казаться Джорджу, вселенная имела собственное, извращённое чувство юмора. Макс Ферстаппен стоял у витрины книжного магазина на углу, прижав ладони к холодному стеклу, и смотрел на выставленный макет нового исторического романа. Его лицо было задумчивым, почти печальным, а светлые волосы, намокшие под дождём, прилипли ко лбу тонкими прядями. На нём была тонкая куртка, совершенно не по погоде, и старые джинсы, которые так обтягивали бедра, что Джордж на секунду забыл, как дышать. «Господи, — подумал он, останавливаясь в нескольких шагах. — Что он здесь делает? Почему он так одет? Почему он выглядит так, будто его только что выгнали из дома?» Он очень хотел пройти мимо. Должен был пройти мимо. У них было перемирие, но это не значило, что они стали друзьями. Не значило, что Джордж имел право подойти, заговорить, вторгнуться в его личное пространство. Но его ноги, словно подчиняясь какому-то древнему, инстинктивному приказу, повернули в сторону Макса. — Макс, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло от утренней неловкости. Тот вздрогнул, обернулся. И в его глазах промелькнуло что-то, похожее на испуг, а потом... радость? Джордж не был уверен, потому что через секунду эмоции Макса скрылись за привычной маской настороженности. — Джордж, доброе утро, — ответил он, отнимая руки от стекла. — Ты... ты гуляешь? — Покупаю продукты, — Джордж кивнул в сторону супермаркета. — А ты мёрзнешь. Это прозвучало намного резче, чем он хотел — скорее как упрёк, чем как замечание. Макс виновато посмотрел на свою тонкую куртку. — Я просто не думал, что будет настолько холодно, — сказал он. — И я... я забыл зонт. — И шарф тоже, — добавил Джордж, окидывая его взглядом. — И перчатки. Ты вообще смотрел на погоду, когда выходил? Макс покраснел. Этот румянец — яркий, беспомощный, разливающийся по щекам и касающийся переносицы — заставил сердце Джорджа сделать кульбит. — Я не привык к лондонской погоде, — пробормотал Макс, пытаясь зачем-то оправдаться. — В Нидерландах холод чувствуется иначе. Суше, что ли. — В Нидерландах ветер с Северного моря сдувает всё на своём пути, — нахмурившись возразил Джордж, сам не понимая, зачем спорит. — Там холоднее. Ты просто оделся не по погоде, боюсь узнавать причину. Макс поднял на него глаза — и в этом взгляде была такая смесь раздражения и смущения, что Джордж почувствовал, как его губы сами собой изгибаются в улыбке. Это выглядело мило. — Ты всегда такой... — Макс запнулся, подыскивая слово. — Какой? — улыбаясь еще шире поинтересовался Расселл, ожидая услышать шквал колкостей в свою сторону от этого упрямого и вспыльчивого парня. — Заботливый, Джордж. Хоть и по-своему: через приказы и критику. Джордж замер. Заботливый? Он? Ледяной принц программной инженерии, который никому не позволял приблизиться? — Я не заботливый, — отрицал он. — Я просто наблюдательный. — Наблюдательный, тот, кто замечает, что я замёрз, и вместо того, чтобы пройти мимо, останавливается и делает мне замечание, — Макс покачал головой, и в его голосе появилась та самая хрипотца, от которой у Джорджа сперло дыхание. — Это и есть забота, Джордж. Просто ты не умеешь её иначе выражать. Они смотрели друг на друга под ледяным дождём, и Джордж вдруг понял, что Макс прав. Он никогда не умел выражать то, что чувствовал. Только порядок. Только холодные, выверенные слова, за которыми никто не умел разглядеть то, что пряталось внутри. А еще он вдруг понял, что Макс мерзнет и мокнет. — Пойдём, — тут же сказал он, принимая решение. — Я куплю тебе кофе или чай. Что-нибудь горячее. А потом ты пойдёшь домой и примешь горячий душ, не хватало еще, чтобы ты заболел, а потом эпидемия разнеслась по всему университету. Сессия на носу так-то. Макс опешил и глупо моргнул. Его отчитали или предложили заботу? — Это... это приглашение на свидание что ли? — медленно улыбнувшись спросил Ферстаппен, явно переводя вопрос в шутку, хотя в глубине души надеялся, что это правда. — Это констатация факта, — ответил Джордж, разворачиваясь и направляясь к супермаркету. — а идти или нет, решай сам. Он не оглядывался. Но через несколько секунд услышал шаги — быстрые, чуть неуверенные — и почувствовал знакомый запах , который теперь был неотделим в его сознании от образа Ферстаппена. А еще кота... Они вошли в небольшое кафе на первом этаже супермаркета, уютное, с низкими потолками и запахом свежей выпечки. Джордж заказал два капучино с корицей — автоматически, даже не спросив Макса — и только потом понял, что сделал. Макс тихо поблагодарил, принимая стаканчик из его рук. Их пальцы соприкоснулись на секунду — и Джордж почувствовал, как электрический разряд пробежал от кончиков пальцев до позвоночника. Они сели за маленький столик у окна. Дождь барабанил по стеклу, размывая очертания прохожих в серые и чёрные пятна. Внутри кафе было тепло, почти жарко, и Джордж заметил, как Макс постепенно расслабляется — его плечи опускаются, пальцы перестают дрожать, и на этих притягательных губах появляется что-то, похожее на улыбку. — Знаешь, — сказал Макс, глядя в свой стаканчик, — я думал, что ты меня возненавидишь после библиотеки. Я был таким... агрессивным. Но это было... Из-за отца. Он позвонил за час до этого, и мы поругались. Я был зол на весь мир, а ты просто оказался рядом. Джордж молчал, позволяя ему говорить, чувствуя как внутри все скребет от того, что он и сам тогда был груб. — Я не хотел срываться, — продолжил Макс, и его голос стал тише. — Но ты смотрел на меня так... свысока. Как будто я был каким-то насекомым под микроскопом. И я... — Я смотрел на тебя не свысока, — тут же перебил Джордж, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. — Я смотрел на тебя так, потому что ты был самым привлекательным человеком, которого я когда-либо видел. И эта мысль меня в тот день напугала. Макс поднял голову. Его глаза расширились — синие, глубокие, полные недоверия, смущения и надежды. — Что...? — Ты все слышал, — Джордж сжал свой стаканчик так сильно, что казалось тот вот-вот треснет. — Я не умею врать и это мое проклятие. Я говорю то, что думаю, даже когда это разрушительно. Даже когда это... — Разрушительно? — переспросил Макс, и его голос дрогнул. — Ты считаешь, что сказать мне, что я красивый — это разрушительно? — Я считаю, что сказать тебе правду о своих чувствах — это разрушительно, потому что я не знаю, что с этим делать, — ответил Джордж, чувствуя, как внутри него всё кипит и вливается наружу. — Я три месяца убеждал себя, что терпеть тебя не могу. Что твоя вспыльчивость, твоя несдержанность, твоя... твоя яркость — это то, что меня отталкивает. Но каждую ночь... Он замолчал, прикусив губу. «Каждую ночь я глажу кота, который пахнет тобой, и рассказываю ему о том, как сильно ты меня пугаешь. Каждую ночь я представляю твои губы, твои бёдра, твой голос, когда я...» — Каждую ночь что? — переспросил Макс, и в его голосе появилось что-то новое. Что-то опасное. В этот раз уже смутился Джордж и посмотрел на его пухлые губы, приоткрытые в ожидании. На его глаза, в которых хотелось тонуть. На капельку кофе, застывшую в уголке его рта, которую хотелось облизать. — Каждую ночь я думаю о тебе, Макс, — прошептал он, собирая в кулак все свои силы. — И это сводит меня с ума. Тишина. Дождь за окном. Запах кофе. И Макс, который смотрит на него так, будто Джордж только что сказал ему, что земля плоская. — Ты... — начал Макс, и его голос сорвался на шёпот. — Ты не должен был этого говорить. — Я знаю, — ответил Джордж и поджал губы в нервном жесте, внутри что-то сжалось. — Но я сказал. Макс медленно отвёл взгляд. Его пальцы дрожали — сильнее, чем от холода. Он поставил стаканчик на стол и тяжело вздохнул, ибо не понимал, что делать дальше. Ферстаппен впал в ступор. Наверное, ему стоило бы радоваться, что Расселл к нему чувствует такое, но почему-то услышать это сейчас в лоб, вот так... Было странно. Макс потерялся. — Мне нужно идти, Джордж — сказал он, резко поднимаясь. — Спасибо за кофе. Я... я подумаю о том, что ты сказал. Прости. — Макс, — Джордж поймал его за запястье, прежде чем успел что-либо подумать. Кожа Макса была горячей — невыносимо горячей, как будто под ней текла лава. Джордж чувствовал пульс, быстрый, неровный, и понял, что Ферстаппен напуган не меньше него. — Не уходи, — сказал он. — Не сейчас, пожалуйста. Макс послушно замер. Его рука дрожала в пальцах Джорджа. Его глаза смотрели куда-то в сторону, словно перевести взгляд на британца каралось казнью. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Если я останусь... если я скажу тебе, что чувствую... это изменит всё. Ты не будешь смотреть на меня так же. Ты... — Я хочу, чтобы это изменило всё, — перебил Джордж, и его голос был твёрже, чем он себя чувствовал. — Я устал притворяться, что мне всё равно. Устал ненавидеть тебя, когда на самом деле... Он замолчал. Слова застряли в горле, как рыбные кости. — Когда на самом деле что? — спросил Макс, и в его голосе появилась надежда — хрупкая, трепетная, как первый снег. Джордж плавно отпустил его запястье, но не отвёл взгляда. — Когда на самом деле я хочу узнать тебя, — сказал он. — Настоящего. Я хочу понять, почему ты смеёшься, прикрывая рот рукой. Почему ты постоянно кусаешь губы. Почему я не могу выбросить тебя из головы. Макс медленно опустился обратно на стул. Его лицо было бледным, а глаза почему-то влажными. — Ты правда этого хочешь? — аккуратно спросил он. — Узнать меня? Даже если я... даже если во мне есть вещи, которые тебе могут совсем не понравится? — Особенно если они мне не понравятся, — ответил Джордж. — Потому что идеальных людей не существует. Я и сам не идеален. Я холоден, расчётлив, иногда жесток. Но я хочу быть собой, как и ты. И я хочу, чтобы ты был рядом, когда я буду это делать. Макс смотрел на него долгую минуту, глупо моргая. А потом просто улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той, которую он прикрывал рукой, а открытой, искренней, полной тепла и боли. — Ты невыносим, Расселл, — сказал он. — Я знаю, — ответил Джордж, и его губы изогнулись в ответной улыбке. Они сидели в маленьком кафе под шум дождя и смотрели друг на друга, и между ними было что-то новое, пугающее, полное обещаний. «Мы оба не умеем любить, как это принято считать — подумал Джордж, глядя, как Макс крутит в пальцах пустую чашку. — Но, может быть, мы научимся вместе».

***

Макс вернулся в общежитие только вечером. Он шёл под дождём, не чувствуя холода, потому что внутри него всё горело. Слова Расселла — «каждую ночь я думаю о тебе» — крутились в голове, как заезженная пластинка. «Он думает обо мне, — повторял Макс, как мантру. — Он думает обо мне. О Максе. О настоящем, человеческом, сломленном Максе, который...» Он вошёл в свою комнату, сбросил мокрую куртку на пол и рухнул на кровать. В потолке была всё та же трещина, похожая на кота, и Макс уставился в неё, пытаясь привести мысли в порядок. «Он сказал, что хочет узнать меня. Настоящего. Но он не знает, что настоящий я — это кот. Что каждую ночь я прихожу к нему в обличье животного и позволяю себя гладить. Что я слышу каждое его слово. Что я... чувствую к нему что-то и это стало частью меня». Он закрыл глаза и вспомнил, как Расселл гладил его — медленно, осторожно, с такой нежностью, которую Макс никогда не получал от людей. Как он целовал его в лоб каждую ночь. «Если он узнает правду, — подумал Макс с внезапной болью, — он возненавидит меня. За обман. За вторжение. За то, что я был там, в его самые тёмные часы, и не сказал ни слова». Телефон завибрировал. Сообщение от Шарля: «Ну как? Ты ему сказал?» Макс быстро набрал ответ дрожащими пальцами: «Нет. Но он сказал кое-что. Что думает обо мне. Каждую ночь». Ответ пришёл через секунду: «Ты серьёзно? И ты всё ещё сидишь у себя? Иди к нему, идиот!» «Не могу. Он не знает про кота. Если я приду, то кот не явится и...» «Тогда не говори. Пока. Просто будь с ним, только как человек. Остальное придёт». Макс положил телефон и уставился в потолок. Шарль был прав — как всегда. Не нужно было говорить всё сразу. Можно просто... быть рядом. Узнавать друг друга. Дать чувствам расти. Но ночью, когда стресс и желание снова взяли своё, он превратился в кота. И оказался на том самом подоконнике.

***

Расселл ждал его. Он сидел в кресле — не за столом, как обычно, а уткнувшись в продавленную кожу, вытянув длинные ноги к батарее — с чашкой остывшего чая в руках. Настольная лампа не горела, только уличные фонари отбрасывали на пол косые жёлтые прямоугольники, в которых танцевали пылинки. Тишина стояла такая плотная, что Джордж слышал, как в трубах перекатывается вода. Он ждал кота. Это стало ритуалом. Джордж Уильям Расселл, который презирал любые формы привязанности, которые считал слабостью, теперь не мог заснуть, не почувствовав на груди тяжести серебристого тела, не вдохнув запах, который преследовал его и наяву, и во сне. «Ты слаб, — сказал он себе, поворачивая чашку в пальцах. — Ты привязался к животному. К бездомному коту, который, возможно, однажды не придёт. И ты будешь сидеть и ждать, как последний идиот». Но он всё равно ждал, сегодня кот опаздывал, и Джордж уже начал придумывать трагические сценарии: его сбила машина, его загрызли собаки, его поймал живодёр, но только паника подкатила к груди, как на подоконнике появился серебристый силуэт. Джордж выдохнул — так облегчённо, что сам испугался силы собственного чувства. Он подошёл к окну, отодвинул задвижку, и холодный воздух ворвался в комнату, пахнущий дождём и железом. Кот не двинулся с места. Он сидел на внешнем подоконнике, поджав под себя лапы, и смотрел на Джорджа с выражением, которое человек поневоле прочитал бы как неодобрение. — Привет, чудик, — сказал Джордж, протягивая руку. — Я боялся, что с тобой что-то случилось. Кот фыркнул — громко, демонстративно. И только после этого, выдержав драматическую паузу, грациозно соскользнул с подоконника внутрь. Джордж закрыл окно, повернулся и... кот уже сидел в кресле. На его месте. В его кресле. Устроившись с таким видом, будто владел этой квартирой по праву крови. — Наглость, — сказал Джордж беззлобно, садясь на край кресла. — Ты занял моё место. Кот приоткрыл один глаз. Синий, пронзительный, с вертикальным зрачком, который сузился до тонкой щёлочки — то ли от света, то ли от презрения. — Хорошо, — вздохнул Джордж. — Я посижу так. Он протянул руку, чтобы погладить кота — привычный жест, которым начиналась каждая ночь. Но сегодня кот не подставил спину. Он перекатился на другой бок, демонстративно отвернувшись, и кончик его хвоста дёрнулся с явным раздражением. Джордж замер. — Ты обиделся? — спросил он, чувствуя себя идиотом. — На что? Я не видел тебя всего день. Я вчера пришёл поздно и сразу лёг. У меня был сложный день. Я... Кот зевнул — широко, с показным безразличием, демонстрируя розовое нёбо и острые, как иглы, клыки. А потом безразлично отвернулся, поджал лапы под грудь и закрыл глаза. — Серьёзно? — Джордж уставился на серебристую спину, которая мерно поднималась и опускалась, изображая глубокий сон. — Ты будешь игнорировать меня? Тишина. Только мурлыканье — нет, не мурлыканье, а скорее урчание, низкое, вибрирующее, которое могло означать и удовольствие, и раздражение одновременно. — Ладно, — сказал Джордж, поднимаясь. — Я тогда пойду готовиться к экзамену. А ты сиди в моём кресле и дуйся. Он сделал два шага к столу, и в тот же миг что-то тяжёлое и тёплое врезалось ему в ноги. Кот спрыгнул с кресла и теперь тёрся о его лодыжки — но не нежно, как обычно, а настойчиво, почти агрессивно, будто требуя внимания. — То ты меня игнорируешь, то ты меня атакуешь, как бык прям, — Джордж наклонился и попытался погладить кота по спине. — Определись. Кот увернулся от его руки — грациозно, как текучая вода — и запрыгнул на стол. Прямо на конспекты. На разложенные в идеальном порядке листы с формулами и диаграммами. — Нет, — сказал Джордж, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Только не это. Только не на конспекты. Я два часа раскладывал их в хронологическом порядке. Кот посмотрел на него. Медленно. С явным удовольствием. И сел прямо на стопку с пометками по машинному обучению. Джордж схватил его — осторожно, но решительно — и поднял в воздух. Кот повис в его руках, как тряпичная кукла, но его хвост хлестнул Джорджа по запястью с такой силой, что тот охнул. — Ай! — он отпустил кота, и тот грациозно приземлился на пол, встряхнулся и посмотрел на Джорджа с выражением глубокого удовлетворения. — Ты... ты ударил меня хвостом! Макс моргнул. Медленно. С явной насмешкой. Джордж стоял посреди комнаты, потирая покрасневшее запястье, и смотрел на серебристое существо, которое вело себя так, будто весь мир существовал сейчас только для его удовольствия. И почему-то — совершенно иррационально — это его не злило. Это его... забавляло. — Ты невыносим, напоминаешь Макса мне еще больше — сказал он, опускаясь на колени перед котом. — Ты знаешь это? Ты самый наглый, самый своенравный, самый... Макс, услышав верную догадку, шагнул к нему и боднул головой в подбородок. Сильно, почти больно. — Ладно... самый лучший кот на свете, — закончил Джордж, чувствуя, как его губы сами собой расплываются в улыбке. — Иди сюда. Он взял кота на руки, тот на этот раз не сопротивлялся, хотя и сохранял на морде выражение королевского снисхождения, и сел в кресло. Кот устроился у него на груди, положив голову на ключицу, и его мурлыканье наконец стало ровным, спокойным, убаюкивающим. — Я, кстати, говорил с ним сегодня, — сказал Джордж, гладя кота за ухом длинными пальцами. Тот прикрыл глаза, но кончик хвоста продолжал подрагивать — признак того, что он слушает, даже если делает вид, что дремлет. — Я сказал ему, что думаю о нём каждую ночь. Что хочу узнать его настоящего. Что... Он замолчал, сглотнул. Кот вдруг открыл глаза — оба, широко, ярко — и уставился на него. В этом взгляде было что-то... странное. Слишком внимательное. — Он смотрел на меня так, будто я сказал что-то невероятное, — продолжил Джордж, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Будто никто никогда не говорил ему таких слов. И это... это разбило мне сердце, понимаешь? Потому что он заслуживает того, чтобы ему говорили такие слова каждый день. Чтобы его любили. Чтобы его... Макс громко мяукнул — резко, требовательно, перебивая его на полуслове. Этот звук был таким неожиданным в тишине ночной квартиры, что Джордж вздрогнул и замолчал. — Что? — спросил он, глядя на кота. — Что такое? Кот посмотрел на него. Синие глаза смотрели с выражением, которое Джордж не мог прочитать. А потом кот ударил его хвостом по губам. Не больно. Но ощутимо. Так, чтобы привлечь внимание. Так, чтобы сказать: «Хватит. Ты говоришь слишком много. Просто помолчи». Джордж замер, чувствуя, как кончик пушистого хвоста скользит по его нижней губе, оставляя покалывающее ощущение. — Ты... — начал он, но кот снова мяукнул — на этот раз тише, почти ворчливо, и уткнулся носом ему в шею. Джордж замолчал. Обнял кота. Прижал к себе. — Ты прав, — сказал он после долгой паузы. — Я слишком много думаю. Слишком много говорю. Иногда нужно просто... быть. Он закрыл глаза и вдохнул запах, который был таким знакомым и таким чужим одновременно. И в этом запахе, в этом тепле, в этом серебристом существе, которое только что ударило его хвостом за излишнюю сентиментальность, было что-то... правильное. «Иногда мне правда кажется, что это знак, — подумал Джордж, засыпая. — Что вселенная пытается мне что-то сказать». Он не верил в знаки. Не верил в судьбу. Не верил в бред про высшие силы. Но когда кот — наглый, своенравный, ударивший его хвостом — ткнулся мокрым носом в его шею и замер, Джордж готов был поверить во что угодно. Макс лежал на груди у Расселла и чувствовал, как его кошачье сердце колотится где-то в горле. «Ты идиот, — думал он, слушая, как дыхание британца становится ровным и глубоким. — Ты ударил его хвостом. Ты мяукнул ему прямо в лицо. Что, если бы он догадался? Что, если бы он понял, что ты не обычный кот?» Но другая часть его была довольна. Расселл слишком много говорил. Слишком много копался в своих чувствах, раскладывая их по полочкам, как конспекты. «Иногда нужно просто заткнуться и быть, — подумал Макс, прижимаясь к тёплой шее, потираясь мордочкой об нее. — Не анализировать каждую секунду. Не пытаться контролировать всё вокруг». Расселл заснул — быстро, как всегда после того, как выпускал пар. Его рука лежала на спине Макса, тяжёлая и тёплая, и пальцы иногда подёргивались во сне. И сегодня Ферстаппен снова сбежал не дождавшись утра.

***

Понедельник. Джордж вошёл в университет с новым чувством — странным, незнакомым, похожим на предвкушение. Он знал, что увидит Макса сегодня. Знал, что их глаза встретятся, и между ними пробежит искра. Знал, что они не смогут просто пройти мимо — не после воскресного разговора в кафе. Он ошибся. Макса нигде не было. Ни в коридорах, ни в столовой, ни в библиотеке. Джордж проверил все места, где они обычно сталкивались, но голландец словно растворился в воздухе. К обеду беспокойство стало невыносимым. «Может быть, он заболел? — думал Джордж, нервно постукивая ручкой по столу. — Может быть, он решил, что я сошёл с ума, и теперь избегает меня? Может быть...» Он поймал себя на том, что в который раз смотрит на дверь аудитории, ожидая увидеть светловолосую голову и синие глаза. — Ты кого-то ищешь? — спросила однокурсница, сидящая рядом. — Нет, — ответил Джордж слишком быстро. — Я просто... отвлёкся. Он не врал. Он действительно отвлёкся. Но не на учёбу. А Макс не пришёл в университет потому, что не мог. Он проснулся утром в своей постели, но не в человеческом обличье — в кошачьем. И не смог превратиться обратно. Это случалось и раньше — когда стресс достигал критической точки, когда эмоции становились слишком сильными, когда он терял контроль над своей проклятой способностью. Но обычно это длилось пару часов. Сегодня же прошло уже пять, а он всё ещё был котом. «Это из-за него, — думал Макс, сидя на подоконнике своей комнаты и глядя на серое небо. — Из-за того, что он сказал. Из-за того, что я чувствую. Из-за того, что моё тело не знает, как справиться со всем этим». Он попытался сосредоточиться — представить своё человеческое тело, свои руки, свои ноги, своё лицо. Но образы смешивались с образом Расселла, с его голубыми глазами, с его голосом, шепчущим «каждую ночь я думаю о тебе». «Я не могу, — подумал он с отчаянием. — Я застрял». В три часа дня в дверь постучали. Макс испуганно замер. Он не мог открыть — не в этом обличье. Он не мог объяснить, почему дверь заперта изнутри, а в комнате никого нет. Он не мог... — Макс? — знакомый голос Шарля прозвучал с другой стороны. — Ты там? Я слышал, ты не был на парах. Всё в порядке? На телефон ты тоже не отвечаешь... Макс мяукнул громко, отчаянно, надеясь, что друг поймёт. Тишина. А потом — звук открывающейся двери. У Шарля был запасной ключ — на случай, если с Максом что-то случится. И сейчас этот случай настал. — Ну пиздец, приятель, — сказал Шарль, входя в комнату и видя кота на подоконнике. — Опять что ли? Макс мяукнул снова — на этот раз жалобно, умоляюще. — Сколько ты уже в таком виде? — спросил Шарль, подходя ближе и протягивая руку. Макс потёрся о его ладонь, ища утешения. — Бля, ты ж кот, не ответишь. Что делать-то с тобой будем?... Он взял кота на руки — осторожно, бережно — и сел на кровать, задумчиво почесывая за ушком. — Это из-за того программиста, да? — спросил он тихо, риторически. Макс кивнул. Шарль тяжело вздохнул и отрицательно помахал головой. — Ты ж реально влюблен в него, приятель. И твоё тело не знает, как с этим справиться. Поэтому оно убегает в ту форму, в которой ты чувствуешь себя в безопасности. Макс закрыл глаза и гордо отвернулся, хотя Шарль был прав. Макс реально влюбился. — Ладно, — сказал Шарль, поглаживая его между ушами. — Мы подождём. Ты вернёшься. А пока... я позвоню твоим преподавателям, скажу, что ты заболел. Макс потерся об Шарля, замурчав. Надо будет потом отблагодарить Леклера. Хотя этот монегаск и сам напомнит, что Ферстаппен теперь в долгу. — Но, Макс, — голос Шарля стал серьёзным, а такое случалось редко. Только когда они ссорились с Александрой или происходило что-то реально плохое, — тебе нужно ему сказать правду уже. Не всё сразу, но... он должен знать. Потому что ты не можешь жить двумя жизнями вечно. Это убьёт тебя. Ты итак из-за этого почти не спишь, а теперь еще и это. Макс итак знал, понимал, даже хотел. Но страх был сильнее.

***

Джордж не выдержал. После последней пары он подошёл к расписанию факультета международных отношений и нашёл группу Макса. У них сегодня была лекция по дипломатической истории — в соседнем корпусе, час назад. Но Макса на ней не было — Джордж проверил, расспросив знакомого с того факультета. «Он вообще не приходил сегодня...». Беспокойство, которое он пытался подавить, вырвалось на поверхность с утроенной силой. Он нашёл Шарля Леклера в холле — тот стоял у кофейного автомата, разговаривая по телефону. Джордж подошёл, дождался, пока он закончит, и спросил: — Где Макс? Шарль посмотрел на него с интересом — оценивающе, внимательно. Его зелёные глаза скользнули по лицу Джорджа, задержались на его напряжённой челюсти, на сжатых кулаках. — А тебе какое дело, Расселл? — спросил он, и в его голосе не было враждебности, скорее, выразительное любопытство. — Я думал, ты его терпеть не можешь. Конечно же, Шарль знал, что это не так, но проверить будущего избранника лучшего друга было важнее. Да и просто подъебать эту высокомерную рожу хотелось всегда. — Я передумал, — все так же холодно отрезал Джордж. — Где он? Шарль помолчал, изучая его с какой-то довольной ухмылкой. — Он заболел, — закатив глаза сказал наконец Леклер, и провела рукой по плечу британца, как бы смахивая пыль. Вот мерзавец. — Остался в общежитии. Я передам, что ты спрашивал. — Какое общежитие? Какой номер? — Джордж чувствовал как внутри все закипает, а чаша терпения уже переполнена. Какого хуя этот зеленоглазый себе так много позволяет? Шарль приподнял бровь. — Вы собираетесь к нему? С угощением? С цветами, может? — все та же ухмылка висела на лице Леклера, давая явно понять, что своего друга он просто так не отдаст какому-то заносчивому британцу. Джордж почувствовал, как кровь приливает к щекам, то ли от злости, то ли от смущения. — Я собираюсь убедиться, что он не в слишком плохом состоянии, — сказал он ледяным тоном, хотя отдаленно слышался скрежет, который давал понять о скором конце терпения. — И если вы не скажете мне адрес, я найду его сам. У меня есть знакомые в деканате. Шарль усмехнулся — не зло, скорее с одобрением. — Номер 47, корпус Б, третий этаж, — сказал он. — Но если ты сделаешь что-то не так, Расселл... — Я не собираюсь делать ничего плохого, — перебил Джордж и развернулся, быстро направляясь в сторону общежития.

***

Общага корпуса Б была старой, с облупившейся краской на стенах и отвратным запахом из столовой. Теперь понятно почему по ночам Макс предпочитал сбегать. Джордж, скривив лицо, поднялся на третий этаж, нашёл комнату 47 и постучал. Тишина. Он постучал снова — громче. — Макс? Это Расселл. Джордж. Я... я пришёл проверить, как ты. Ничего. Только шум воды из соседней комнаты и чей-то приглушённый смех. Джордж уже собирался уходить, когда дверь приоткрылась. Макс стоял на пороге — бледный, растрёпанный, в старой футболке и пижамных штанах. Его глаза были красными, будто он плакал, а под ними залегли тёмные круги. От такой картины сердце сжалось мгновенно. — Джордж? — его голос был хриплым, удивлённым. — Что ты... как ты нашел... — Шарль сказал, — перебил Джордж, чувствуя, как внутри него отпускает напряжение. — Тебя не было в университете. Я волновался. Макс моргнул. А потом, Джордж готов был поклясться, глаза Ферстаппена расширились в недоумении и шоке. — Ты что волновался? — переспросил он, и одна бровь вопросительно изогнулась. — Да, — честно изрек Джордж. — Волновался, как идиот. Потому что ты вчера сказал, что тебе нужно подумать и сбежал, а сегодня тебя нет, и я, естественно, представил всё самое худшее. Что ты решили, что я сумасшедший, и теперь будешь меня избегать. Ну или что с тобой что-то случилось. Что... Макс тяжело вздохнув шагнул вперёд и обнял его. Это было неловко — они почти не знали друг друга, не в смысле знакомства, а в смысле прикосновений. Макс был ниже, и его голова уткнулась Джорджу в плечо, а руки обхватили талию с такой отчаянной силой, будто он боялся упасть. Джордж замер на секунду. А потом — медленно, осторожно — обнял его в ответ. Макс пах кедром и ванилью — тем самым запахом, который преследовал его по ночам. Его тело было тёплым, почти горячим, и дрожало в руках Джорджа. — Прости, — прошептал Макс в его свитер. — Прости. Я просто... я не мог. Сегодня. Всё было очень сложно. — Всё в порядке, — ответил Джордж, и его голос был мягче, чем когда-либо. — Я здесь. Я никуда не уйду. Они стояли так в дверях его комнаты, обнявшись, и весь мир сузился до тепла их тел и запаха кедра. «Я влюблен, — подумал Макс, зарываясь лицом в плечо Джорджа. — и это самое страшное и прекрасное, что со мной случалось». «Я, кажется, влюбляюсь в тебя, — подумал Джордж, гладя его по спине. — И я понятия не имею, что с этим делать». Но они оба молчали. Потому что сейчас слова были лишними.