Мой маленький ангел

             Линчевательством я занимался уже чуть больше полугода, если отсчитывать от той первой ночи с деревяшкой. Звучит почти как «у меня есть хобби» — только обычно хобби не бьёт тебя по лицу и не оставляет синяков, которые приходится скрывать под толстовкой даже в душе. Но справедливости ради, синяки стали появляться реже. И хей, можно мне подумать о том, что я становлюсь профессиональнее?       Эта ночь выдалась тихой. Слишком тихо — как перед грозой, когда воздух становится плотным, что аж давит на барабанные перепонки. Я уже собрался сворачиваться, потому что комендантский час никто не отменял, а смотрители в последнее время стали подозрительно часто проверять комнаты после полуночи — наверное, кто-то спалился, возвращаясь с вылазки. И тут я услышал шаги.       Не обычные — быстрые, нервные. Кто-то шёл за кем-то. Я присел на корточки на краю крыши двухэтажного книжного магазина — надо будет днём сюда наведаться, выглядит миленько, — вглядываясь вниз, в щель между домами. Фонари во дворах горели через раз, как будто город экономил на электричестве, и в этой полутьме можно было разглядеть две фигуры.       Первый — мужчина с пакетами. Обычный офисный клерк, каких миллионы: помятый костюм, сгорбленная спина, походка человека, который работает на одной и той же работе уже лет сорок и до сих пор не понял, зачем ему это надо. Он шёл медленно, явно срезая путь до дома через дворы, потому что хотел побыстрее.       Второй — тощий парень, прилипший к нему как тень. Я видел таких: грязная куртка, нервные дёрганые движения, одна рука в кармане, где явно не мелочь на автобус лежит. Даже через одежду видно, насколько он тощий. Грустно признавать, но если бы не детдом, я был бы таким же. Не то чтобы у нас там гастрономическое разнообразие, однако всяко лучше, чем грабить и шариться по помойкам. Парниша догнал мужчину у мусорных баков и что-то сказал — я не расслышал, но смысл угадывался и без слов. Клерк замер. Пакеты дрогнули в руках. Я вздохнул. «Ну вот, опять», — подумал с лёгкой тоской. — «Хотел же побыстрее сегодня». И прыгнул.       Приземлился воришке на плечи, схватив за голову для инерции — приём, который отработал до автоматизма. Два года назад я бы разбил себе лицо об асфальт и лежал бы рядом с тем, на кого прыгнул, но сейчас я уже знал, как падать, как гасить удар и как бить так, чтобы человек не успел даже вскрикнуть. Грабитель рухнул лицом в грязь, возможно, я случайно разбил ему нос — ну, по крайней мере, этого точно хватит, чтобы он отключился на пару минут. Пистолет — игрушечный, как позже выяснилось, но в темноте было не разобрать — выпал из руки и укатился куда-то под мусорный бак. — Уходите, — сказал я клерку, отряхивая руки. — Быстро. Он скоро очухается. Вместо того чтобы сделать ноги, этот идиот выронил пакеты, схватил меня за рукав и начал трясти, как будто я был не линчевателем, а тем, кто наконец-то выписал ему премию, чтобы больше не работать спустя сорок лет. — Спасибо! Спасибо вам! Я думал, всё, конец мне! Как вас зовут? Вы герой? Вы просто чудо! Я застыл.       Не потому что меня тронули его слова — хотя ладно, чуть-чуть тронули, но я бы скорее отрезал себе язык, чем признал это вслух. А потому что это слово. Чудо. Так меня называла только мама. Когда я был маленьким. Когда она еще была жива. И услышать его сейчас, от незнакомого мужика в переулке, в шлеме, грабителя у ног... Я моргнул. Пару раз. Сглотнул ком в горле. Это был первый раз, когда кто-то не убежал, бросив на бегу короткое «спасибо» через плечо, а остался и начал благодарить. Вживую. Открыл уже рот, чтобы сказать что-то резкое в духе «потом поговорим, бегите сейчас же», но вместо этого выдал: — Да не за что. Правда. Вы... идите домой. Хорошо?       Клерк кивнул, подхватил пакеты и, прихрамывая, двинулся к выходу из двора. Я проводил его взглядом и уже собрался сделать то же самое — только в противоположном направлении — как услышал сирены. Сначала далеко, но с каждой секундой всё ближе. Я выругался — БЛЯТЬ — громко, но шёпотом. Кто-то вызвал полицию. Скорее всего, кто-то из жильцов выглянул в окно на шум и решил, что добрый самаритянин тут — это я, а вот грабитель, лежащий лицом в луже — жертва. Или просто в этом районе патруль был совсем рядом.       Метнувшись к выходу из переулка, но было поздно — две машины уже перекрыли оба конца улицы. Полицейские вывалились наружу, кто-то уже кричал в мегафон стандартное «стоять, руки за голову». И тут за моей спиной раздался голос: — Вот он! Это он мне помог! Он его вырубил! Я обернулся. Мужчина стоял в дверях подъезда — видимо, вместо того чтобы зайти домой, решил проследить за спектаклем. И теперь тыкал в меня пальцем с гордостью, как будто показывал коллегам свою новую тачку. «Спасибо, дедуля. Прям вот от души». Один из полицейских — молодой, с головой… совы? Сыч? В общем, кто бы это ни был, он точно мог видеть в темноте — сделал шаг в мою сторону. — Эй, парень. Спокойно. Никто тебя не тронет. Просто поговорить надо.       Но я сделал то, что умел лучше всего — побежал. Паркур у меня до сих пор был так себе. Я мог перепрыгнуть через забор, мог забраться на контейнер, мог пролезть в щель, куда взрослый точно не втиснется. Но делать это красиво, быстро и без последствий я ещё не научился. Поэтому, когда я сиганул через ограждение, отделяющее двор от соседней улицы, моя нога зацепилась за торчащий край. Боль обожгла голень. Я приземлился на одну ногу, выругался уже второй раз за сегодня, сплюнул и побежал дальше, хромая. Кровь начала течь вниз, было мерзко и влажно, но адреналин глушил боль.       Полицейские не стали лезть через забор — видимо, решили, что проще обойти. Я воспользовался этими секундами, нырнул в подворотню, потом в другую, вновь перелез через чей-то забор, прошёл через проходной двор и вывалился на набережную. Там я остановился, согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Что-то начало присыхать. Я поднял штанину — в темноте было видно, что порез неглубокий, но длинный. Заживёт. — Идиот, — сказал я себе вслух. — Идиот, идиот, идиот. Стоило тебе застыть как истукан. Стоило не услышать сирены. Стоило вообще туда лезть. Но я знал, что в следующий раз полезу снова. Потому что не могу иначе.       До детдома я добирался сорок минут, обходя все патрули и шаркая раненой ногой. Перелез через окно, замотал лодыжку бинтом из аптечки, которую стащил месяц назад из комнаты медсестёр, и лёг на кровать. Впервые за долгое время я засыпал с мыслью о том, что кто-то меня так поблагодарил. Назвал меня чудом. И это было… странно, неловко. Слишком лично. Уснул я уже под утро, проклиная соседа с его вечным насморком. Прошло несколько месяцев.       Зимняя стычка с полицией давно забылась, рана на ноге превратилась в тонкую белую полоску — напоминание о том, что мне ещё далеко до идеала. Но я учился. Патрулировал, бегал по крышам, запоминал каждый переулок, каждый чёрный ход, каждую пожарную лестницу в районе. Полиция больше не заставала меня врасплох — я слышал их минимум за два квартала и исчезал раньше, чем они успевали прибыть на место. К лету я чувствовал себя почти неуязвимым. Ключевое — почти.       В ту ночь дышать было тяжко — запах нагретого камня, металла и всего, что есть в мегаполисах, только и жди, что к утру станет еще и сыро, тогда вообще дышать нечем. Я ненавидел летние патрули, но выбора не было: злодеи, как тараканы, выползали в тёплые ночи, и кто-то должен был их давить. Я как раз перепрыгивал с одного места на другое, когда заметил его.       Фигура на крыше какого-то магазина. Сгорбленная, неподвижная — как статуя. В темноте я сначала подумал, что это какой-то бродяга, устроившийся на ночлег рядом с трубой. Но потом разглядел очертания костюма — обтягивающий, тёмно-серый, с красными полосами, без единого светлого пятна. И глаза. У него было несколько пар глаз. Как у паука.       Я замер на месте, сердце пропустило удар. Не потому что я испугался — хотя да, испугался, но в этом не было ничего необычного. А потому что я узнал его. Паук. Подпольный герой. Тот, о котором последнее время ходили слухи на форумах: работает в одиночку, никогда не даёт интервью, попал на камеру чисто случайно. Его причуда — сенсорная. Многогранное зрение. Он видел то, чего не мог уловить человеческий глаз. И он никогда не промахивался. «Приплыли», — подумал я, медленно пятясь назад. — «Полиция — это одно. А это — герой. Настоящий. Который не будет со мной церемониться». — Стоять, — сказал он тихо. Голос был ровным, без угрозы. Но от этого спокойнее не стало. Я не остановился. Развернулся и побежал.       Паркур за эти месяцы стал лучше — я перепрыгивал заборы быстрее, проскальзывал в щели, которые раньше казались мне невозможными, нырял в подворотни, где даже кошка не пролезет. Ладно, это я уже хвастаюсь. Эти жидкости куда угодно влезут. По крайней мере, у меня преимущество в знании этого района. Я был быстрее. Но и он не дурак.       Он не пытался бежать за мной. Просто шёл следом — спокойно, размеренно, как будто знал, куда я побегу, ещё до того, как я сам решу. Слышать его шаркающие шаги за спиной было жутко — не громкие, не быстрые, но неотступные. Как тиканье часов. — Тебе никуда не деться, — сказал он через пару минут погони. В его голосе не было злорадства. Только усталая констатация факта. — Я вижу тебя. Везде. Я свернул в деловой квартал. Там были стеклянные здания — те самые, которые днём сверкают на солнце, а ночью превращаются в чёрные стены. Я плохо знал эту часть района, но знал одно: стёкла здесь особенные — снаружи они отражают всё, как зеркала, а изнутри — обычные окна. Идеальное место, чтобы запутать того, кто слишком много видит.       Я забежал в тупик между двумя небоскрёбами. Стены слева и справа — сплошное стекло. Впереди — глухая стена какого-то другого здания. Сзади — он. «Попался», — подумал я с неожиданным спокойствием. — «Влип по самую паутину».       Паук остановился в трёх метрах от меня. В свете далёких фонарей я наконец разглядел его лицо — бледное, с острыми чертами и тремя парами глаз, которые смотрели на меня одновременно. Это было жутковато. Но красиво, если подумать. Как хорошо отлаженный механизм. — Ты тот парень из полицейской сводки, — сказал он. — Линчеватель. Я думал, ты умнее. — Спасибо за комплимент, — ответил я, пятясь к стене. — А вы, я смотрю, любитель долго побегать.       Он не ответил. Просто поднял руку — и я увидел, как из его запястья выстрелила тонкая, почти невидимая нить. Паутина. Я читал об этой части его причуды: он мог плести сети, которые сохли за секунды и становились прочнее стали. Обычная паутина для человека — ничто, но вот что случится, если увеличить паука в размерах. Если он попадёт в меня, я не смогу даже пошевелиться. Но он не попал. Потому что я стоял окружённый зеркальными стенами.       Я не знаю, как это сработало. Может быть, он не рассчитал угол. Может быть, его многогранное зрение сыграло с ним же злую шутку — слишком много картинок, слишком много отражений, и он просто не понял, куда на самом деле целится. А может быть, он просто привык, что жертвы не стоят на месте. Ведь пауки нападают на то, что движется. Паутина ударила в стекло. И отскочила. Прямо в него. Паук охнул — тихо, почти беззвучно — когда его же собственная паутина пригвоздила одну из его рук к торсу. Он дёрнулся, попытался высвободиться, но паутина уже затвердела. Он поймал сам себя. Мы оба замерли. Он — в шоке. Я — в таком же. А потом до меня дошло. — Ой, — сказал я. — А так можно было?       Он ничего не ответил. Только смотрел на меня всеми своими глазами — и в них не было злости. Только удивление. Я не стал испытывать судьбу. Развернулся и побежал — прочь из стеклянного лабиринта, прочь от героя, который сам себя обезвредил. В голове крутилась только одна мысль: «Я только что смог убежать от героя. Победить его. Не силой, не хитростью. Стеклом. Просто стеклом. Да, случайно, но всё же».       До детдома я практически долетел. Сердце колотилось с бешеной скоростью, а я улыбался как дурак. Впервые за долгое время я чувствовал не страх, не усталость, даже не адреналин. Это уже был азарт. Глупый, юношеский азарт — как будто мне снова было семь лет и я смотрел новости о Всемогущем. Я знал, что это ненадолго. Что Паук выберется из своей паутины, что он расскажет о случившемся, что теперь за мной будут охотиться не только полицейские, но и настоящие профессионалы. А это значит, что мне надо быть готовым. Но в ту ночь мне было всё равно. Я победил. И это было чертовски приятно.