Начало конца

      Хогвартс встретил Гермиону мрачным, почти гнетущим видом своих полуразрушенных коридоров.       Стены, некогда живые и приветливые, теперь казались холодными, чужими.       Каждый шаг отзывался эхом, будто здание прислушивалось к её мыслям и решительно осуждало их. Картины смотрели на неё глазами, изогнутыми в зловещих гримасах; лица старых магов и ведьм искажались почти до неузнаваемости.        У Гермионы пробежали мурашки по спине, и она невольно согнулась, стараясь казаться меньше, пытаясь спрятаться от их внимательного, пронизывающего взгляда.       Казалось, замок наблюдал за каждым её шагом, изучал каждое колебание дыхания и мысленно поминал тех, кого уже нет.       Даже после войны здание не было восстановлено полностью. Его каменные коридоры, будто пропитанные отзвуками трагедий, пахли пылью, холодом и едва уловимой горечью.       В этих стенах чувствовалось всё: страх, отчаяние, боль — переживания прошлого, которые не исчезли вместе с победой. Гриффиндорка ощущала, как некогда живое, уютное место стало промозглым, чуждым, почти мёртвым.       И с каждым шагом ей казалось, что эта тоска передаётся ей: замок проникал в её мысли, обостряя усталость и давя на сердце. Почти то же самое происходило и внутри неё.       Глубоко спрятанные шрамы от потерь, ночей, проведённых в поисках Крестражей, воспоминания о гибели друзей — всё это требовало неимоверной выдержки и силы, а силы не бывают бесконечными.       Её дыхание слегка сбилось, но Гермиона с усилием втянула воздух и стряхнула тягучие мысли. «Стоп. Хватит дурных мыслей, — подумала она. — Всё позади. Гарри победил Темного Лорда, всё будет хорошо. Мы закончим этот год, поступим в Аврорат…»       Но сердце слегка кольнуло, и холодок пробежал по груди. Что-то подсказывало: ничего не будет так просто.       Внутри неё что-то тихо сопротивлялось спокойствию, как будто тёмная тень, незримо преследующая каждый её шаг, напоминала о том, что раны остаются даже после победы.       Она шла вместе с остальными выжившими гриффиндорцами, осторожно ступая по знакомым, но теперь чужим коридорам. Справа весело болтал Гарри с Роном.            Казалось, будто они не прошли через всё это вместе с ней, не видели, не чувствовали того, что оставило шрамы на душе. Они выглядели умиротворёнными, почти беззаботными, и это слегка раздражало Гермиону, пробуждая одновременно зависть и тихую радость за друзей.        «Вот с кого надо брать пример», — едва заметно улыбнулась она, сжав пальцы в кулак, чтобы удержать себя от лишних эмоций.       Слева шла Джинни, крепко держа за запястье Джорджа, чей взгляд блуждал где-то в стороне, словно он вовсе не был здесь.       Гермиона замечала этих людей, ловила их эмоции, впитывала их настроение, но её собственное ощущение тяжести не уменьшалось. Некоторые ученики казались поникшими, словно несущими на плечах невидимые рюкзаки боли. Другие пытались казаться веселыми, но даже их смех звучал тускло, как эхо, которое потерялось в холодных камнях замка.       Гермиона шла тихо, наблюдая за всем вокруг и чувствуя одновременно чужую слабость и собственную усталость. Её разум был настороже, готовый к любому неожиданному движению, к любому шепоту тьмы, которая, казалось, всё ещё жила в этих коридорах. И где-то глубоко в груди, между страхом и решимостью, зарождалось ощущение, что этот Хогвартс — не тот дом, который они знали. Этот замок теперь хранил свои собственные секреты. И эти секреты ещё не раз коснутся её.       Наконец, завернув за угол, они вышли к Большому Залу. Он был красиво украшен, словно старая магия пыталась замаскировать следы разрухи, что встречали их у входа, словно пыталась доказать, что всё в порядке. Но Гермиона знала: это иллюзия. За блеском свечей и праздничной нарядностью скрывалось то же самое тягучее, давящее чувство, которое встречало её в коридорах — оно висело невидимой тяжестью, будто стены сжимали виски. Она глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь прогнать внутреннее напряжение.       Кажется, мне просто показалось… — тихо пробубнила она, но сердце всё ещё стучало быстрее.       Взгляд Гермионы скользил по столам, ловя каждую деталь. Большинство учеников, несмотря на всё, что пришлось пережить, вернулись в Хогвартс. Но в их глазах сквозило что-то… другое. Тусклое, настороженное, как если бы они боялись увидеть тень там, где раньше был дом.       Вот Парвати Патил с близняшкой Падмой хихикают над Невиллом, а он, кажется, совсем не замечает их насмешек, лениво копаясь в своей тарелке. Рядом Симус Финниган старательно разрезает стейк ножом, а Дин Томас читает «Ежедневный пророк», погружённый в свои мысли. «Все как и год назад».— пронеслось в голове Гермионы. Но это было ложью, красивой маской, за которой скрывалась тьма.       Её взгляд невольно скользнул по слизеринскому столу. Сердце сжалось. Она медленно искала глазами того, кто буквально пару часов назад заставил её нервную систему изрядно напрячься и дрожать, словно внутренние струны разрывались от напряжения. Для чего она это делала — Гермиона не знала. Наверное, хотела убедиться, что в его глазах нет сожаления.       Искать в людях что-то хорошее было её отличительной чертой. Даже в тех, кого она презирала до мозга костей. Даже в Драко Малфое. Но теперь это ощущалось иначе.             Внутри Гермионы что-то тихо, но неотвратимо сжималось: знакомое чувство тревоги, как если бы он был не просто человеком, а тенью, которую невозможно изгнать. И чем дольше она смотрела, тем отчётливее ощущала холод, исходящий от него, ледяной, жестокий, словно предупреждающий: «Ты близка к тому, чтобы открыть то, что лучше было оставить в тени».       Большой Зал казался почти живым. Шум смягчённого разговоров, звон тарелок и легкий аромат свечей не могли заглушить ощущение, что стены слушают, наблюдают, ждут. Гермиона шла дальше, каждый шаг отдавался эхом, отражаясь от каменных плит. Свет свечей подбрасывал тени, которые медленно ползли по столам, задирая уголки плащей и волос учеников, как будто сам замок шептал: «Осторожно… всё не так, как кажется».       И в этой кажущейся нормальности Гермиона поняла: опасность здесь — не только в магии или тени прошлого, но и в нём. В человеке, способном за секунду разрушить всё, что она считала безопасным. И в то же время, что-то в нём заставляло её сердце биться сильнее. Но это было не любовь. Это была тьма, которая притягивала её, даже когда она не хотела признавать это самой себе.       

***

             Драко сжал кулаки, чувствуя, как огонь гнева расползается по всему разуму.       "Блядь, ебаная Грязнокровка, как обычно сует свой гадкий нос в чужие дела…", — мысленно проклинал он Гермиону.       С чего эта маленькая сука решила, что имеет право говорить о его отце? Даже он себе такого не позволял. Даже в мыслях он не мог перечить или сказать что-то против отцовского слова.       Стычка разожгла и без того пылающий разум Драко.       "Смерть Волдеморта… арест отца… здоровье матери… и куча всего остального, что даже смысла перечислять нет…" Похер. Уже похер. Всё закончилось. Отец в Азкабане, мать в Святом Мунго… что, блядь, может быть лучше? А, точно — снующая по всему замку лохматая мышь. Год обещал быть нелёгким.       Видеть довольные рожи Шрамоголового и Уизела, вдобавок отмахиваться от этой назойливой мухи в лице Грейнджер. Потрясно.       Из мыслей его вытянул мягкий, раздражающе сладкий голос позади: — Драко, милый, ты сегодня злее, чем обычно. Мне нравится.       Он откинулся на спинку кресла, проигнорировав явный подкат и скрытое в словах Пэнси желание.             Выдохнул и сухо ответил: — Скоро будем в Хогвартсе.       Драко сидел за слизеринским столом, уткнувшись взглядом в толпу. Большой Зал гудел голосами, но всё, что он слышал — это свой собственный, тяжёлый, заглушённый яростью пульс.       И тут он увидел её. Гермиона Грейнджер.       "Заебись. И эта тут." Она шла рядом со своими дружками, с видом всезнайки, будто мир обязан ей хоть чем-то. Шла уверенно, будто имела право на эту уверенность. И внутри Драко снова вспыхнула такая ярость, что воздух вокруг стал казаться горячим.       "Грязнокровка. Вечно суёт свой чёртов нос куда не надо. Вечно с этим своим умным ебальником, будто лучше всех. Будто знает лучше меня, лучше моей семьи, лучше любого, кто родился в нормальной семье, с чистой кровью."       Он злобно скривился. Даже её смех — короткий, лёгкий, почти неслышный — бил ему по нервам, как крышка гроба.       "После всего… после войны, после отправки отца в Азкабан, после того, как мать сломалась так, что её пришлось запихнуть в Мунго… эта дрянь смеётся. Ходит. Дышит. Будто ей позволено."       Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.       Даже смотреть на неё было мерзко. Сама её походка раздражала. Её ровная спина. Её уверенность.       "Господи, как же я её ненавижу." Настоящей, глубокой, обжигающей ненавистью. Такой, что хотелось кричать, но он молчал.       Пэнси что-то сказала рядом, но он даже не повернул головы — ему было всё равно.       Глаза Драко были прикованы к единственной цели.       К той, что вызывала у него чистое, беспримесное, животное отвращение.       Гермиона подняла голову — и её взгляд на секунду встретился с его. Только мгновение. Но этого хватило. Хватило, чтобы ненависть в груди вспыхнула сильнее. Хватило, чтобы он почувствовал, как внутри ногти царапают кожу ладоней. Хватило, чтобы он подумал:       "Если этот год и станет пыткой, то только из‑за тебя." Она отвернулась, даже не задержав на нём внимания.       А он продолжал смотреть ей в спину, чувствуя, как внутри гулко пульсирует одно-единственное, непреложное чувство. Ненависть. Чистая. Холодная. Без единой трещины.

***

      Гермиона заметила его сразу. Драко Малфой.       "Вот он… мерзкий, самодовольный, высокомерный хорек" — мысленно проклинала она, чувствуя, как внутри что-то напряглось, будто каждый мускул готовился к борьбе.       Она всегда знала, что этот парень способен вызвать у неё раздражение до предела, но сейчас это было сильнее, чем когда-либо.       Его взгляд встретился с её. Холодный, ледяной, полный презрения и ненависти. И Гермиона ощутила, как внутри что-то странное дернулось, заставив её сердце биться быстрее, несмотря на всю неприязнь. Она резко отвернулась, желая скрыть дрожь в пальцах.       Слова не могли сформулировать того, что выворачивало её изнутри. Чистая, резкая ненависть, но рядом с ней — какое-то непонятное напряжение, будто магия, которую нельзя потрогать, играла с нервами.       Она шагнула мимо, стараясь удержать спину прямой, взгляд твёрдым. Его присутствие раздражало её до самого костного мозга, и каждый его жест, каждое движение казалось вызывающим.       И в то же время, хотя она пыталась убедить себя, что это лишь ненависть, что это — обычная злоба к человеку, который заслуживает лишь презрения, её тело не слушалось. Сердце сжималось, когда он слегка коснулся взгляда её глазами.       Но в глубине, в самой глухой части сознания, что-то холодно и остро цепляло её, оставляя ощущение… тревоги, или чего-то сильного, чего она не могла назвать.       Она выдохнула через нос, пытаясь прогнать эти мысли, — и шагнула дальше. Наконец усевшись рядом с ребятами и пытаясь окончательно прийти в себя, Гермиона почувствовала, как напряжение медленно отпускает.             Тёплый гул Большого Зала, голоса друзей, запах знакомой еды — всё это действовало почти успокаивающе.       Почти. Гермиона неожиданно уловила странный шум позади. Он был тихим, почти неразличимым, как будто кто-то провёл ногтями по камню и тут же отдёрнул руку. Она вздрогнула, невольно обернувшись. Позади сидели лишь двое когтевранцев, весело шепчущихся и тыкая друг друга локтями. Никаких скрипов, шорохов, теней — только обычный школьный гомон. — Гарри, Рон… Вы слышали? — спросила она негромко, даже слишком тихо — так, будто боялась услышать собственный голос. Парни отвлеклись от обсуждения квиддича и синхронно покачали головами. Гарри чуть нахмурился, но через секунду улыбнулся ободряюще. Гермиона потупила взгляд, чувствуя, как щёки предательски жарко вспыхнули. «Чудится. Опять. Прекрати, Гермиона, хватит», — мысленно приказывала она себе, но сердце всё ещё билось слишком быстро. Она сделала глубокий вдох, выдох — и вдруг внутренняя тишина распалась осколками, как стекло. Слизеринский стол. Драко. Он сидел, откинувшись назад, с привычной холодностью наблюдая за залом. И всё же — когда их взгляды пересеклись — Гермиона отчётливо увидела в его глазах вспышку. Резкую. Ранящую. Не просто презрение. Что-то более тёмное, почти ненормальное. От этой злости у неё мурашки пробежали по коже — неприятные, но почему-то до невозможности живые. Гермиона быстро отвернулась. «Только не он. И только не сейчас». Но внутри, в том месте, которое она так отчаянно пыталась держать закрытым после войны, что-то болезненно дёрнулось. Ненависть — да. Но… ненависть, от которой в груди становилось жарко, а дыхание чуть сбивалось. Ненависть, задающая вопросы, на которые она не хотела отвечать. Она крепче сжала вилку, будто металл мог удержать её мысли в рамках. Замок тихо гудел вокруг — то ли от людского шума, то ли… сам по себе. Иногда казалось, что стены слушают. Иногда — что смотрят. Несколько свечей высоко под потолком внезапно дрогнули, словно сквозняк проскочил между ними, хотя в зале не было ни единой открытой двери. Гермиона на долю секунды замерла. Ей показалось, что гул повторяет её имя. «Гер… ми…о… на…» Она моргнула — и звук исчез, словно растворился в воздушной ряби над столами. Не успела она выровнять дыхание, как над залом раскатился знакомый, чёткий голос: — Дорогие ученики! — профессор Макгонагалл стояла у Учительского стола, строгая, собранная, и всё же в глазах у неё пряталась теплая, почти материнская гордость. — Рада приветствовать вас вновь в стенах Хогвартса! В зале поднялись аплодисменты — громкие, искренние. Кто-то свистнул, кто-то вскрикнул от радости, кто-то даже хлопнул по столу. — И пусть наш замок ещё не такой, каким был, — продолжила Макгонагалл, — мы вместе восстановим его. Мы победили тьму. И мы победим всё, что осталось от неё. Ещё один взрыв аплодисментов. Гермиона улыбнулась — спокойно, впервые за вечер. На секунду ей показалось, будто всё действительно будет хорошо. Будет… нормально. Но в ту же секунду что-то обожгло затылок — будто чей-то взгляд коснулся кожи. Она медленно повернула голову. Драко смотрел на неё. Не мигая. Точно так, как смотрят на врага, которого мечтают разорвать — но не сейчас, а позже, когда он перестанет быть на виду. В его глазах была ярость. И… странное напряжение, будто и он сам не понимал, что именно его так бесит. За его спиной снова дрогнули свечи. На этот раз — только над Слизеринским столом. Тени на стене вытянулись, будто тянулись к нему. Или к ней. Сказать было невозможно. Гермиона резко отвернулась, но в груди всё ещё пульсировало тревожное, липкое чувство. Может, это просто последствия войны. Может — усталость. Может — ей действительно кажется. Но когда Макгонагалл объявила окончание пира, и все поднялись, Гермиона ясно услышала: тот же самый шорох. Но теперь — совсем рядом. Прямо под её стулом. Она замерла. Гарри обернулся: — Гермиона? Идёшь? Она поднялась на негнущихся ногах, но прежде чем уйти, снова взглянула на слизеринцев. Драко стоял, оперевшись ладонью о стол, и смотрел в её сторону. А за его спиной… картина, висевшая на стене, будто повернулась чуть сильнее, чем могла физически. И в полуразрушенной каменной кладке на секунду мелькнуло что-то тёмное, живое — словно глаз. Гермиона моргнула — и оно исчезло. Но ощущение, что кто-то следит, не ушло. И уже у выхода из зала, когда поток учеников шумно выливался в коридор, она услышала приглушённый голос. Не человеческий. Глубокий. Нечто прошептало: «Ты вернулась…» Гермиона обернулась. Но там — только темнота, сжимающаяся между колоннами. И Драко Малфой, который всё ещё смотрел ей вслед так, будто ненависть была единственным, что удерживало его от чего-то гораздо более опасного.