Начало конца

В поезде стояла тусклая, гнетущая духота; от сырого холода тянуло сквозняком, будто сам воздух пытался сбежать отсюда. Возвращение в Хогвартс после войны казалось издёвкой судьбы. Какая учёба, какие лекции, когда мир ещё пропитан пеплом, страхом и шёпотом мёртвых? Когда коридоры Министерства до сих пор пахнут магией пыток, а руины, оставшиеся после Пожирателей смерти, торчат на каждом шагу, как надломанные рёбра? Гермиона вышла из купе, будто из тесной клетки. Горло сдавило. Она глубоко вдохнула — холодный воздух разрезал лёгкие, как ржавый нож. Колени предательски дрогнули. Мысль о Фреде ударила внезапно, точно раскалённый гвоздь, вбитый прямо в мозг. И воздух, которым она пыталась насытиться, вырвался наружу истеричным, сорванным выдохом. Боль. Острая, грязная, липкая. Та, к которой невозможно привыкнуть. Шум со стороны туалетов прорезал тишину, как трещина в стекле. Она замерла. Как староста, как гриффиндорка — как человек, который слишком часто бросался туда, где не ждали помощи, — она не могла пройти мимо. Любопытство? Нет. Скорее привычка идти навстречу опасности раньше, чем успеешь обдумать последствия. Она двинулась вперёд. Звуки становились отчётливее. Непристойно живые, влажные, чужие. «Стоны… Чёрт. Это стоны.» Жар ударил ей в лицо. Мир будто сместился на градус, стал чуть менее реальным. Она никогда не была частью этого мира — тайных поцелуев, беспечных свиданий, украденных мгновений. Пока другие искали трепет, она находила утешение в книгах, в порядке, в логике. И лишь иногда — слишком мимолётно, чтобы признать — смотрела на Рона и Лаванду с чем-то похожим на зависть. Но желание близости всегда казалось ей чем-то опасным, лишним, будто запретной магией, которой лучше не касаться. Она остановилась у двери и подняла руку для уверенного, почти официального стука. Но в следующее мгновение дверь распахнулась так резко, что Гермиона отшатнулась. Сьюзен Боунс — бледная, дрожащая, почти голая — вылетела наружу, как мышь, спасшаяся из когтей хищника. Лоскуты формы едва прикрывали её грудь, глаза были расширены, как у загнанного зверя. Она не сказала ни слова — просто исчезла в ближайшем купе, будто растворилась в воздухе. Что-то здесь было не так. Не просто нарушение правил. Не обычная школьная глупость. Что-то… хищное. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь обуздать дрожь внутри, и вошла. Темнота встретила её густым, вязким облаком дыма. Воздух был тяжёлым, будто его пропустили через костёр — горький, обжигающий. В углу стояла фигура, почти сливающаяся с тенями. Свет из крошечного окна не мог разорвать эту темноту. Гермиона почувствовала, как по спине прокатилась волна холода. — Минус пятьдесят очков… э—э… — начала она, но голос дрогнул, сорвавшись на шёпот. — Слизерин, — бархатисто, слишком тихо, слишком мягко ответила Тень. — Грязнокровка. Слово ударило, как хлыст. Но оно стало знакомым давно, почти привычным. Как застарелый шрам, который никогда полностью не затягивается. — Малфой, — произнесла она, выравнивая голос. — Что ты здесь делаешь? — Трахаюсь, — лениво протянул он. — Разве не за этим ты пришла? Ты хотела посмотреть. Хотела услышать. Чёрт, Грейнджер, ты наверняка этого жаждала. Гермиона сжала кулаки до белых костяшек. Ногти впились в ладони. Кровь пульсировала в висках. — Я — староста. Проверяю, что здесь всё— — Всё, — перебил он, — было… прекрасно. Можешь спросить Боунс. Хотя навряд ли она теперь кому-нибудь расскажет. Что-то в его голосе заставило её желудок сжаться. — Ты куришь? — едва выговорила она. — Это нарушение— Он вышел из тени, и слабый свет выделил острый, бледный профиль. Взгляд — холодный, стеклянный. Пальцы — тонкие, нервные — держали почти догоревшую сигарету. Не школьную шалость. Не озорство. Что-то куда темнее. Он стряхнул пепел, словно сбрасывая с себя ненужную маску, и посмотрел прямо ей в глаза: — Заткнись, Грязнокровка. Ни устав, ни твой голос не значат ровным счётом ничего. Исчезни, пока я не передумал быть милым. Гермиона горько усмехнулась. — Забавно, Малфой. В Визенгамоте ты молчал куда смиреннее. Или весть о том, что твой отец будет гнить в Азкабане, выбила тебя из равновесия? То, что произошло дальше, было похоже на удар. Но он даже не шевельнулся. — Я сказал… заткнись! Голос взорвался, как заклинание «Конфринго». Стены задрожали. Воздух стал тяжелее. — Ты — грязь, — продолжал он, почти шепча, но этот шёпот был страшнее крика. — Маггловское дерьмо. Пятно, которое невозможно смыть. Знаешь, как бы было весело? Если бы Волдеморт победил. Вот это мы бы повеселились, натягивая тебя по кругу как самую дешевую шлюху, не стоящую и кната в моем кошельке, потому что ты грязь. Грязь, от которой не отмыться даже используя тысячу «Экскуро». Он раздавил сигарету о стену, будто давил чью-то шею, бросил окурок и двинулся мимо неё. Гермиона почувствовала, как лёгкие сжимаются. Дым жёг их изнутри. Она не различала, что это — боль или страх. Или что-то новое, ещё более холодное. — Минус пятьдесят очков Слизерину! — выкрикнула она, не столько из принципа, сколько чтобы нарушить эту удушающую тишину. Он остановился на секунду. Улыбнулся. И пошёл дальше. Это было начало. Начало чего-то, что уже ползло по коридорам поезда, как тень. Начало конца.