Alchemised/Алхимизированные

      Хелене потребовалось всего несколько минут, чтобы исследовать каждый уголок своей комнаты и примыкающую к ней ванную. Ей оставили только предметы первой необходимости: мыло, полотенца, зубную щетку и металлический стакан для воды. Она изо всех сил сжала стакан, пытаясь согнуть металл. Если удастся его сломать, у неё появится достаточно острый край, чтобы вскрыть себе вены.              Вмятины на подушечках больших пальцев и пульсирующая боль в обоих запястьях — единственное, чего она добилась спустя несколько минут усилий.              Затем она попыталась оторвать зеркало, но оно было намертво приварено к стене, ей не удалось даже поддеть его пальцами. Оно не разбилось даже после попытки ударить его металлическим стаканом.              Она отступила назад, пристально глядя на стекло, и скривилась при виде собственного отражения.              Она с трудом узнала женщину, хмуро смотревшую на неё в ответ. Землистая кожа, не видевшая света больше года, и длинные черные волосы, спутанные возле лица. Черты лица осунулись и впали. Она и сама сошла бы за некротралла, если бы не яростный блеск тёмных глаз.              Она вернулась в спальню и с разочарованием обнаружила, что на портьерах нет шнуров, на которых можно было бы повеситься. Она проверила каждую штору, надеясь, что хоть один шнур пропустили.              Просто живи, Хелена, — взмолился голос у неё в голове.              Она замерла, ведя пальцами по узору на ткани и пытаясь сдержать эмоции.              Люк... о, Люк. Разумеется, он будет преследовать её, отказываясь принять этот прагматичный выбор. Будь он здесь, он бы сказал ей, что её план ужасен. Он терпеть не мог подобные вещи. Ненавидел, когда люди жертвовали собой ради него или его семьи. Он всегда чувствовал ответственность, убежденный в том, что будь он лучше, он смог бы спасти всех.              Она словно наяву слышала его упрямый голос, который твердил, что она не умрет. Она сможет придумать план получше, если просто перестанет зацикливаться на этом.              Она покачала головой. — Прости, Люк. Это всё, что я могу сделать.              Она подошла к двери, ведущей в коридор.              Приказ не попадаться на глаза подразумевал, что она может покидать свою комнату. Тело дрожало в предвкушении, сердце забилось чаще.              Она сжала ручку, и та легко поддалась. Тяжелая дверь распахнулась, открывая вид на уходящий в темноту длинный коридор, но вместо восторга от обретенной свободы сердце Хелены остановилось.              Настенные бра больше не горели. Раньше она не замечала, каким зловещим был этот коридор — узкий и извилистый, полный ползучих теней, напоминающих зубы, уходящие в зияющую пасть тьмы.              Хелена привыкла, что в Центре всегда горел свет.              Она застыла на месте. Это было иррационально. Это всего лишь дом.              Она видела слишком много реального ужаса, чтобы бояться теней и коридоров, но ноги отказывались слушаться. Дверная ручка дрожала в её руке.              Темнота напоминала пульсирующий пищевод, длинные тени покачивались от сквозняка, грозя проглотить её. Стоит ей сделать шаг, и она снова провалится в эту холодную, ужасную, бесконечную тьму.              Её никогда не найдут.              Ужас пробежал по её коже, когда тени снова зашевелились, подползая к ней ближе. В груди всё сжалось, пронзив легкие вспышками боли. Она отшатнулась обратно в комнату и захлопнула дверь, прижавшись всем телом к её успокаивающей поверхности; сердце и легкие бешено пульсировали. Она не могла дышать.              Она знала, что кошмар стазис-капсулы будет преследовать её, но не осознавала, насколько глубоко он пустил в ней корни, прорастая сквозь нервы и органы, парализуя волю.              Она сидела на корточках, потеряв счет времени, пока не раздался стук в дверь, тихий звон посуды и удаляющиеся шаги.              Приоткрыв дверь, она обнаружила сверток с вещами и поднос с едой. Хелена быстро затащила их внутрь, стараясь лишний раз не смотреть в темноту коридора.              Когда дверь была надежно закрыта, она с отвращением уставилась на еду. Вместо ужина ей принесли помои — словно кто-то собрал кухонные очистки и остатки вчерашних объедков, свалил в кастрюлю и сварил. Она скорее умрет с голоду, чем прикоснется к этому.              Оттолкнув поднос в сторону, она развязала сверток. Внутри лежало нижнее белье, шерстяные чулки и одно платье — ярко-красное, как кровь.              Вдоль подола, горловины и лифа тянулись следы разорванных швов — кружево и отделку небрежно спороли, чтобы сделать платье как можно скромнее.              Хелена с горечью подумала, что не стоило так реагировать при виде роз.              Она снова покосилась на еду. С Аурелией нужно быть предельно осторожной.              На дне свертка лежали три пары старых бальных туфель — изящных, с лентами и на непрактично тонкой подошве. От них явно избавились: ткань на носках совсем протерлась, а атласный блеск давно померк.              Хелена убрала всё в шкаф, оставив только чулки. Она предпочла остаться в тонком колючем платье из Центра.              Следующим утром принесли новый поднос, еда на котором выглядела еще хуже. К тому времени голод заставил её выловить пару кусочков, не вываренных до полной потери цвета.              Она хотела снова попробовать выйти из комнаты, но от одной мысли об этом желудок скручивало тугим узлом.              Вместо этого она заняла себя тренировками. Ей нужно подниматься по лестнице, не боясь упасть из-за подкосившихся ног. Руки тоже ослабли, но о любых упражнениях с упором на запястья не могло быть и речи.              Она с горечью посмотрела на браслеты. Она всегда гордилась своими руками — всем тем, что умела ими делать.              Чем дольше она искала оправдания, чтобы не выходить из комнаты, тем сильнее росло чувство вины. Любой другой из Сопротивления уже составил бы план дома, нашел потенциальное оружие и прикончил обоих Ферронов.              Лайла никогда бы не позволила себе такой слабости. И неважно, чего она боялась. Но Хелена никогда не была похожа на Лайлу, ей придется действовать по-своему. Лучше подождать, чтобы Феррон сам пришёл к ней.              Он наверняка скоро появится.              Она могла только гадать, что повлечет за собой перенос.              Хелена вспомнила лича, овладевшего трупом Кроутера в Центре. Возможно, скоро это случится и с ней, только она останется живой, осознавая происходящее, пока Феррон будет захватывать контроль, подчиняя её разум и тело.              По крайней мере, если ей придется часто видеться с Ферроном, у неё появится шанс понять, что им движет. Найти его слабое место.              Она перебирала в памяти всё, что знала об этой семье. История Ферронов была неразрывно связана с алхимической индустриализацией прошлого столетия. Именно они основали первую гильдию железа вскоре после основания Паладии.              Железо было одним из восьми традиционных металлов, связанных с восемью планетами: свинец для Сатурна, олово для Юпитера, железо для Марса, медь для Венеры, ртуть для Меркурия, серебро для Луны, люмитий для Люмитии и золото для Сола.              Железо, будучи неподатливым и крайне подверженным коррозии, считалось низким и неблагородным металлом, особенно по сравнению с такими неизменными веществами, как серебро, люмитий и золото. Происхождение самих Ферронов тоже было самым обычным. Кузнецы и мастера по металлу чаще изготавливали плуги и сельскохозяйственные инструменты, чем занимали почетные места, создавая стальное оружие для Вечного Пламени, как это делали другие алхимики железа.              Шло время, открывались новые металлы, но железо оставалось упрямым и «низким» материалом, пока Ферроны не разработали метод эффективного алхимического производства стали. Благодаря точности своего железного резонанса они могли гарантировать качество в промышленных масштабах, с которым никто другой не мог сравниться. Это изменило мир, и это изменило самих Ферронов. Из простых ремесленников они превратились в новый, невероятно богатый класс промышленников, и мир преображался вместе с ними.              Неважно, что религия отводила железу низшее место в небесной иерархии; современный мир был построен из стали Ферронов. Заводы, железнодорожные пути, автомобили — даже сама Паладия, чья архитектура устремилась ввысь на волне промышленного бума.              Спайрфелл, каким бы обветшалым он сейчас ни выглядел, явно строился как памятник этому растущему влиянию и богатству, а также огромной гордости семьи за свои достижения.              Первое воспоминание Хелены о Кайне Ферроне относилось ко второму году обучения — тогда он был для неё не человеком, а просто строчкой в списке. Хелена заняла первое место на государственном экзамене по алхимии на их потоке, обойдя Феррона, который одержал победу годом ранее.              Люк так гордился ею, во всеуслышание заявляя, что первый курс не в счет: ведь для Хелены это был самый первый год изучения алхимии, да ещё и на чужом языке.              Хелена едва не лишилась чувств от облегчения. Её стипендия в Институте зависела от успеваемости, а этот экзамен играл решающую роль в итоговой оценке. Отец пожертвовал всем, что у них было в Этрасе, чтобы привезти её в Паладию; потеря стипендии обернулась бы для них катастрофой.              За те шесть раз, что Хелена сдавала государственный экзамен, первое место переходило из рук в руки, словно раскачивающийся маятник. Хелена Марино. Кайн Феррон.              Соперничество — пусть и заочное, о котором никогда не говорили вслух.              Он был из Гильдии. А студенты Гильдий не разговаривали со «зверушкой Холдфаста».              Она и представить не могла, как он стал Верховным Судьей.              Они оба выбрали науку. Он не был боевым алхимиком, как Лайла, и не совмещал оба этих направления, как Люк. Зачем наследнику Гильдии выслеживать и убивать уцелевших бойцов Сопротивления?              Чем больше она об этом думала, тем сильнее в ней закипала ненависть от осознания того, что она была знакома, пусть и косвенно, с таким чудовищем.              В каком-то смысле было даже поэтично, что именно Хелену привезли в Спайрфелл в качестве пленницы.              Она уже побеждала Феррона раньше. Если она будет осторожна и умна, то сделает это снова.

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      Когда на второй день Феррон так и не появился, Хелена заставила себя выйти в коридор, не обращая внимания на то, как внутри неё всё сжималось. Прижимаясь к стене, она скользила пальцами по деревянным панелям; ей было всё равно, как тёмная пыль забивается в линии на коже, окрашивая подушечки пальцев в чёрный цвет, словно какая-то инфекция.              «Ты справишься», — твердила она себе, медленно пробираясь навстречу темноте и стараясь обходить самые острые тени. Она толкнула ближайшую дверь, но та оказалась заперта. Она двинулась дальше. Ещё немного.              Ветер завывал в коридорах, переходя в свирепый свист, оконные рамы дребезжали. Дом скрипел, словно трущиеся друг о друга кости.              Хелена пыталась сделать вдох, но не могла — только не здесь, в коридоре, где тени ползли по ней, словно чьи-то пальцы.              После третьей двери она поняла, что дальше идти не сможет. Она повернула назад, когда коридор закачался перед глазами, а тьма подступила всё ближе.              Ноги подкосились прежде, чем она успела добраться до открытой двери. Всё поплыло, в глазах потемнело.              Из темноты выступила Лайла Баярд.              Это была не та Лайла, которую помнила Хелена. Не та прекрасная, статная девушка в доспехах, чьи светло-золотистые волосы были уложены короной вокруг головы, похожая на статую Люмитии.              Теперь волосы Лайлы были коротко острижены, под мальчика. Несмотря на свой необычайно высокий рост, она казалась какой-то иссохшей.              Она неподвижно смотрела на Хелену. Правая сторона её лица и шеи была обезображена шрамами; глубокий, жуткий рубец перечеркивал щеку, спускаясь к горлу. Её глаза были красными.              — Лайла... Лайла, что с тобой? Что случилось?              Хелена почувствовала, как внутри всё леденеет, пальцы онемели, когда она потянулась к ней. Лайла открыла рот, чтобы ответить, но её образ рассеялся в воздухе.              — Лайла...              Когда Хелена открыла глаза, она лежала на полу в своей комнате, а голова раскалывалась от боли.              Что-то назойливо маячило на краю сознания, ускользая всякий раз, стоило ей попытаться ухватить мысль. Она попыталась сосредоточиться, но вспышка боли осколками пронзала сознание. Что бы это ни было, оно исчезло, как вода, утекающая в песок.              Оконные стёкла дребезжали, а дом стонал; по полу пронеслась волна вибрации, казалось, здание оживало. Бережно прижимая к себе руки, Хелена поднялась и подошла к окну.              Вершины уже побелели, но снег ещё не спустился в речную долину. До зимнего солнцестояния, знаменующего начало нового года, оставалось как минимум несколько недель.              Четырнадцать месяцев. Она попыталась вспомнить последнюю дату времен войны, которая сохранилась в памяти. Должно быть, стоял конец лета, когда произошла Финальная битва, но она не могла вспомнить ни месяц, ни фазу луны. В стенах больничной палаты времена года не сменяли друг друга.              Пока она вглядывалась вдаль, дверь за её спиной открылась. По спине пробежал холодок: Хелена обернулась, ожидая увидеть Феррона.              Но это была Аурелия. Она ворвалась в комнату вихрем синей ткани, сверкая металлом, словно облачённая в филигранный экзоскелет. Если Ферроны и испытывали нужду в деньгах, то наверняка потому, что на юбки Аурелии уходят десятки ярдов импортного шёлка.              Возможно, Аурелия и обладала редким железным резонансом, но большие деньги явно свалились на неё не так давно. Не то чтобы у самой Хелены они когда-то водились, но, вращаясь в кругах благородных семей, служивших Холдфастам и Вечному Пламени, поневоле начинаешь разбираться в таких вещах.              Одежда для загородного дома должна быть менее формальной. Люк всегда рассказывал ей о семейном поместье в горах и о том, насколько удобнее была их одежда. Каждый год после парада в честь летнего солнцестояния, когда праздновали день рождения Принципата, он приглашал её с собой — сбежать от городской жары и речной лихорадки, что одолевала столицу в теплый сезон.              Она всегда выбирала остаться с отцом.              Годы спустя она всё же увидела этот загородный дом, но поехала туда уже одна. Люк был прав. Место оказалось красивым, а одежда — удобной, но Хелена возненавидела каждую минуту, проведённую в том месте.              Аурелия стояла и смотрела на Хелену с нескрываемым отвращением.              — Почему ты до сих пор в этом? Ты что, не мылась с тех пор, как приехала?              Хелена не мылась. Ей казалось, что быть грязной безопаснее.              — Я знала, что ты иностранка, но полагала, что понятие о личной гигиене существует даже в той дыре, где Холдфасты тебя откопали.              Челюсти Хелены сжались.              — Звонила Страуд. Процедура состоится сегодня вечером. Приведи себя в порядок и сделай что-нибудь с этими кошмарными волосами до моего возвращения. Иначе я прикажу траллам раздеть и помыть тебя. У нас как раз есть парочка отменно смердящих экземпляров, и я позову их, если ещё хоть раз увижу тебя в таком виде.              Развернувшись, она вышла, шурша юбками.              Хелена пошла в ванную, сорвала с себя одежду и поспешно выкрутила краны душа. Трубы несколько раз плюнули, прежде чем с шипящим завыванием из них наконец хлынула вода. Она как можно быстрее растёрла себя мочалкой с головы до ног, пытаясь причесать пальцами волосы. Расчески нигде не было.              Неужели Феррон думал, что она сможет с её помощью перерезать себе горло?              Вообще-то, неплохая идея.              Когда с мытьём было покончено, она надела чистое колючее белье, а затем заставила себя натянуть платье, стараясь не смотреть на его кровавый цвет.              Она села, пытаясь распутать оставшиеся колтуны в волосах. Руки и запястья ломило от боли, но проверять, насколько серьёзны были угрозы Аурелии, ей не хотелось.              Паладийцы всегда считали причёску Хелены неряшливой. У северян волосы, как правило, были тонкими и идеально прямыми; локоны допускались, только если их специально завивали раскаленными железными щипцами. Когда Хелена была целительницей, она привыкла убирать волосы в две тугие косы, уложенные пучком у основания шеи. Она попыталась заплести их сейчас, но запястья не справлялись с нужными движениями.              Дверь распахнулась с резким грохотом. На пороге стояла Аурелия; её колючие голубые глаза с нескрываемым презрением окинули Хелену с ног до головы. Хелена напряглась, ожидая своего приговора.              Аурелия фыркнула, поджав губы.              — Иди за мной.              Хелена молча последовала за ней, стараясь сосредоточиться на сложных металлических узорах её наряда, а не на тенях вокруг. Похоже, её спутнице наскучило молчание.              — Кайн говорит, что твоя ценность заключается только в мозгах, — она взглянула на Хелену, словно ожидая, что эти слова как-то её заденут. — Значит, с остальным я могу делать всё, что пожелаю.              Говоря это, она трансмутировала кольца на своих пальцах. Несмотря на всю мощь её железного резонанса, показные движения Аурелии были лишь игрой на публику. Это оружие было настолько нелепым, что переломало бы ей половину пальцев, попытайся она им воспользоваться.              Хелена сомневалась, что у Аурелии было хоть какое-то образование. Как правило, Гильдии отправляли в Институт только сыновей; дочерей же готовили к замужеству. Их могли научить паре алхимических фокусов для светских вечеров, но дипломы они получали крайне редко.              И всё же Хелена притворно отшатнулась, старательно отводя глаза, чтобы те не выдали её скептической оценки.              Затянутая в корсет грудь Аурелии горделиво вздымалась, пока кольца принимали прежнюю форму.              — Могу поспорить, теперь ты жалеешь, что связалась с Холдфастами. Гильдии всё равно бы победили. Вы все пытались нас сдержать, и посмотри, к чему это привело.              Она вскинула голову и пошла дальше.              Холл был пустым. Аурелия стремительно взбежала по ступеням и поспешила по коридору второго этажа. Резко остановившись у первой двери слева, она коснулась панели над дверной ручкой. Раздался щелчок открывающегося замка.              — Сюда. Заходи и жди, — бросила Аурелия, её глаза беспокойно забегали по сторонам, и до Хелены слишком поздно дошло, что она идёт прямо в ловушку.              — Кайн скоро будет. Не выходи, пока он не придет.              С этими словами Аурелия поспешила в дальний конец коридора, оставив Хелену со стойким ощущением, что ей не следовало входить в эту комнату.              Она огляделась. Попробовать вернуться? Или есть шанс навлечь на себя достаточно неприятностей, чтобы Феррон наконец убил её?              Прежде чем она успела взвесить все «за» и «против», коридор начал вытягиваться, раздуваясь так, что стены и пол поплыли прочь. Дверная ручка стремительно удалялась, оставляя Хелену совершенно беззащитной посреди разверзнувшихся теней.              Она рванулась вперед, вцепившись в ручку. С трудом повернув её, она ввалилась в комнату.              Пространство внутри комнаты оказалось меньше, чем в коридоре. Она прислонилась спиной к двери, водя пальцами по древесным волокнам, пока замкнутое пространство вокруг неё наконец не остановилось.              Хелена с удивлением обнаружила, что комната почти не отличается от её собственной: два окна, кровать и платяной шкаф, только вместо мягкого кресла — письменный стол и стул. Такая комната вполне могла принадлежать аскету.              Она подошла к столу у окна, где лежала аккуратная стопка бумаги.              Хелена подняла верхний лист и поднесла его к тусклому свету, пытаясь разглядеть не отпечатались ли чернила от писем Феррона на нижних страницах, но бумага оказалась плотной и безупречно чистой. Хелена провела пальцами по столу: поверхность украшала тончайшая серебряная инкрустация — сложные узоры из листьев и лоз были врезаны в дерево с ювелирной точностью. Несомненно, работа талантливого алхимика серебра.              Стол содержался в идеальном порядке. Разительный контраст с паутиной, оплетавшей железную филигрань во всем остальном доме.              Чувствуя нарастающее напряжение, она отвернулась, запертая в комнате, где ей, скорее всего, вообще нельзя было находиться. Она сомневалась, что сможет добраться обратно до своей спальни, а если Аурелия поймает её за нарушением приказа, то наверняка устроит какую-нибудь пакость.              Но что сделает Феррон, когда обнаружит её здесь? Карается ли вторжение в запертую комнату смертью? Она сомневалась, что он настолько импульсивен. Впрочем, если Страуд знала столько способов вивимантического наказания, которые формально не считались пытками, то Феррон, несомненно, знал их тоже.              Во рту пересохло.              Она до сих пор не понимала, в чём будет заключаться перенос. Несмотря на частые упоминания, никто так и не объяснил ей, что именно собирается делать Феррон. Хелена могла лишь строить догадки, опираясь на слова Шисео, хотя в них не было никакого смысла: ведь именно она исцелила генерала Баярда сразу после ранения. Пытаясь спасти его, она дошла до предела своих знаний и сил, медленно и кропотливо восстанавливая поврежденные ткани мозга. Когда он выжил, люди назвали это чудом, провозгласив руки Хелены благословлёнными самим Солом.              Но ликование утихло, стоило генералу Баярду очнуться. Он был словно дитя, могучий генерал с эмоциями младенца. Некогда блестящий тактик, который теперь не мог без посторонней помощи найти выход из комнаты.               Хелена спасла его тело, но получила жестокий урок: разум — это нечто иное, и его спасти ей не удалось. Годами она безуспешно пыталась исправить свою ошибку. Где-то в потаённых уголках её памяти возникла Элейн Бойл с лекарством в руках — той самой процедурой, которую затем применили и к самой Хелене. Теперь об этом узнали Бессмертные.              Щелчок дверного замка вырвал Хелену из её мыслей. Она обернулась, когда в комнату стремительно шагнул Феррон, небрежно оттянув ворот и высвобождая шею.              При виде неё он замер на месте.              — Что ж, — произнес он. — Вот так сюрприз.