Alchemised/Алхимизированные

      Феррон ушёл, как только горничная закончила возиться с туфлями Хелены. Та немедленно вскочила, не в силах больше терпеть прикосновения мертвеца.              Горничная направилась в дом. В ту же секунду, как она отвернулась, Хелена схватила оставленную Ферроном газету, спрятала её за спину и, сделав глубокий вдох, переступила порог.              Всю дорогу до лестницы она концентрировалась лишь на зажатой в руке бумаге.              Со всех сторон сгущались тени, но Хелена запретила себе смотреть на них. Считая каждую ступеньку, прижимаясь ладонью сначала к перилам, а затем к стене, она цеплялась взглядом за янтарные лужицы света от настенных бра, пока не добралась до своей комнаты.              В её отсутствие комнату проветрили. Постель была разобрана, бельё сменили. Воздух здесь был почти таким же холодным, как на улице, но окна снова были наглухо закрыты и заперты.              Хелена промокла насквозь и продрогла до костей, но Феррон мог обнаружить пропажу газеты и вернуться за ней. Нельзя было терять ни секунды.              Она забилась в угол у окна, где свет падал ярче всего. Её глаза жадно впитывали каждое слово, начиная с самой верхней строчки. NOVEMBRIS 1788.              Она потрясённо уставилась на дату. Этого просто не могло быть. Её последнее воспоминание с чёткой датой — это слушание о возвращении Лайлы Баярд к обязанностям паладина и отправке на фронт в начале 1786 года.              Если война закончилась четырнадцать месяцев назад, то это произошло в конце лета 1787. А значит, из её памяти стёрли почти девятнадцать месяцев войны. Воспоминания расплывались, стоило ей попытаться мысленно вернуться назад, вспомнить хоть что-то, кроме дежурств в госпитале. В голове была лишь зияющая пустота. Она не помнила ни обрывков разговоров, ни смены времён года, ни Восхождения и Сокрытия Люмитии — ничего, кроме бесконечного круговорота смен в госпитале, слившихся в один непрерывный крик.              Она крепко зажмурила глаза, отчаянно роясь в памяти. Должно же остаться хоть что-то. Она не могла потерять так много, но всё это было похоже на попытку поймать ветер сквозь пальцы. Острая боль пронзила её череп.              Хелена моргнула; когда она открыла глаза, перед ними вспыхнула красная пелена.              В её руках была газета.              Она мёртвой хваткой вцепилась в неё. Нужно было читать быстро, пока Феррон не заметил пропажу. Её взгляд лихорадочно забегал по строчкам первой статьи.              Последняя беглянка из экстремистской группировки, именующей себя Орденом Вечного Пламени, задержана и ожидает допроса. Центральное управление Новой Паладии подтвердило личность Хелены Марино — иностранной студентки-алхимика родом с южных островов Этраса. Правительство Этраса отрицает любую причастность к террористической деятельности Вечного Пламени или её поддержку. В целях защиты граждан Новой Паладии от дальнейшего насилия, Марино была заключена под стражу за пределами города, в Спайрфелле, где и будет находиться до вынесения приговора.       Спайрфелл, знаменитое поместье Ферронов, было возведено из железа Уриусом Ферроном. Благодаря уникальной конструкции, созданной во славу исключительного резонанса этой семьи, особняк служит надежным местом для содержания опасных заключенных.       Ферроны — одна из старейших семей Новой Паладии, чья история в этом регионе уходит корнями в эпоху еще до Холдфастов. Они часто становились жертвами гонений со стороны Вечного Пламени. Мастер Железной Гильдии Атрей Феррон был арестован и казнён за выступления против деспотичного режима Холдфастов, а его сын, Кайн Феррон, был безосновательно обвинён в убийстве Принципата Аполло Холдфаста. Позднее все обвинения с отца и сына были сняты…              Феррона обвиняли в убийстве Принципата? В том самом убийстве, что послужило причиной войны?              Она смотрела на эти слова, пока они не расплылись перед глазами.              Она помнила смерть Принципата Аполло. Его нашли жестоко убитым в общей гостиной Института Алхимии, где немедленно началось расследование. Она не помнила, чтобы оно к чему-то привело. Тогда столько всего происходило: похороны, подготовка к коронации Люка. То, что должно было стать радостным событием, омрачилось горем и шоком; Люк отказывался верить в происходящее, даже когда его друзья клялись умереть, защищая его. Церемония едва завершилась, как вспыхнул мятеж, появились Бессмертные, и началась война, которой, казалось, не будет конца.              Неужели Феррон убил Принципата Аполло? Да быть не может, ему тогда было всего шестнадцать. Возможно, это заявление сфабриковали, чтобы ещё больше выставить семью Ферронов жертвами Холдфастов? Это казалось более вероятным.              Она дочитала статью в надежде найти больше информации, но обнаружила лишь повторение привычной риторики Бессмертных о войне: что они не начинали её; что на самом деле никакой «войны» никогда и не было, а лишь гражданские беспорядки, устроенные небольшой группой религиозных экстремистов, отказавшихся признать демократически избранное Собрание Гильдий Паладии.              Статья выставляла Люка властолюбивым чудовищем, которое пыталось сжечь весь город дотла, лишь бы он не достался никому другому.              Люка, который накануне своего назначения Принципатом поднялся на крышу Башни Алхимии и стоял там в одиночестве на самом краю.              Хелена тогда проследовала за ним и подошла так близко, как только осмелилась, умоляя его и обещая сделать для него всё что угодно, если он просто сделает шаг назад и возьмёт её за руку.              Он не слушал её до тех пор, пока она не поклялась, что если он прыгнет, она прыгнет вслед за ним. И тогда он отступил от края, чтобы спасти её.              Они просидели вместе на той крыше до самого рассвета. Она сжимала его руку и говорила всю ночь напролёт, рассказывая ему об Этрасе, о его скалах, о маленьких деревушках, где ослики тянут расписные повозки, об оливковых плантациях, обо всех этих фермах и о море в летние дни. Когда-нибудь они поедут туда, говорила она ему. Как только всё наладится, она отвезёт его туда, и он увидит, как там прекрасно.              Люк никогда не хотел быть Принципатом. Если бы нашёлся кто-то другой, он бы уступил это место не раздумывая.              Хелена перевернула страницу газеты, часто моргая, чтобы прогнать слёзы.              В одной из колонок перечислялись казни, приведённые в исполнение Верховным Судьёй на прошлой неделе. Ниже была фотография измождённых мужчин и женщин, стоящих на коленях на помосте. Над ними возвышался Феррон, протянув вперёд бледную руку, одетый во всё чёрное, в искусно выкованном шлеме, скрывающем лицо и волосы.              Она узнала бы Феррона по одному лишь силуэту и знакомому изгибу длинных пальцев, но в статье он упоминался исключительно как Верховный Судья.              Нигде не упоминалось о том, что Кайн Феррон и есть Верховный Судья.              Это держали в секрете?              Кому это выгодно? Судя по приходящему в упадок поместью, уж точно не Ферронам.              Нет. За этим наверняка стоит Морроу. В конце концов, сокрытие личности Верховного Судьи давало Верховному Некроманту исключительно мощный инструмент. Если Верховным Судьёй мог оказаться кто угодно, люди пребывали в постоянной паранойе, теряясь в догадках. К тому же это мешало Феррону собрать собственных последователей или накопить достаточно власти, чтобы свергнуть Морроу.              Возможно, у Феррона были амбиции, которых Морроу опасался. Это была весьма заманчивая перспектива. То, чем Хелена могла бы воспользоваться.              Кроме того, это делало Спайрфелл идеальной ловушкой. Если кто-то попытается спасти Хелену, они будут думать, что нападают на наследника гильдии; они и понятия не имеют, кто на самом деле держит её в плену.              Она быстро дочитала газету. В ней встречались туманные намеки на нехватку зерна. Это было странно. Страны по обе стороны от Паладии были крупнейшими экспортёрами сельскохозяйственной продукции. Монархия Новис имела исторические связи с Холдфастами, поэтому эмбарго с их стороны было предсказуемо, но Хевгосс — их западный сосед и глубоко милитаризированное государство — годами добивался более выгодных торговых соглашений с гильдиями.              Холдфасты всегда блокировали эти переговоры, отказываясь допустить использование алхимии для индустриализации войны. Гильдиям, уличённым в нарушении торговых ограничений с Хевгоссом, перекрывали доступ к люмитию, лишая их возможности заниматься алхимическим производством в промышленных масштабах.              Почему же Хевгосс до сих пор не завалил Паладию зерном?              Политический раздел газеты был почти комичен в своём ужасающем уродстве. Собрание Гильдий, чьё создание якобы и послужило причиной войны, вот уже три недели вела переговоры о тарифах на подъёмники, как будто у Новой Паладии не было дел поважнее до зимнего солнцестояния, знаменующего наступление нового года.              Куда более интересным оказался абзац, где упоминалось, что паладийский посланник прибыл в Восточную Империю и получил разрешение пересечь границу. Впервые за несколько сотен лет кому-либо из Паладии позволили въехать в Восточную Империю. Не туда ли направлялся этот предатель Шисео?              Хелена по большей части пролистывала страницы светской хроники, но не могла не заметить, как часто там мелькало имя Аурелии Феррон. Судя по всему, она была настоящей светской львицей.              Затем её взгляд зацепился за одну из колонок. Она начиналась почти безобидно: описывалась текущая нехватка рабочей силы и выражалось сожаление по поводу недавней потери множества талантливых алхимиков в ходе «конфликта», спровоцированного Вечным Пламенем. Приводилась статистика, как экономика Паладии продолжит сокращаться из-за утраты целых поколений алхимиков. Решением этой проблемы, заявлял автор, должно стать субсидируемое деторождение. В этот момент статья внезапно переставала быть редакционной колонкой и превращалась в откровенную рекламу. Ирмгард Страуд, глава нового отдела науки и алхимии в Центре, возглавляла программу по поддержанию следующего поколения алхимиков с использованием новых методов научного отбора, которые обеспечат им лучший старт.              Требовались добровольцы. Участникам предоставляли жильё и питание, а по завершении программы лица с судимостью получали право на пересмотр дела.              Хелена перечитала колонку несколько раз, с трудом веря своим глазам. Это была программа разведения, которую нагло выдавали за экономическое решение. Как будто алхимики были собаками, которых нужно спаривать ради получения экономически выгодных способностей к трансмутации.              Сама концепция не нова. Брак по резонансу был хорошо известным термином, обозначающим склонность гильдейских семей вступать в браки с теми, у кого был такой же или дополняющий алхимический резонанс. Аурелия и Феррон были как раз таким примером.              И хотя репертуар резонанса алхимика передавался по наследству так же, как цвет волос или глаз, он мог проявиться или исчезнуть совершенно случайно.              Никто из родителей Хелены не был алхимиком. У её отца был слабый резонанс к стали и меди, но этого было недостаточно, чтобы заслужить обучение или попасть в гильдию. У её матери, насколько помнила Хелена, резонанса не было вовсе. А вот двоюродная бабушка Люка, Ильва Холдфаст, была известной Угасшей — ребёнком алхимиков, у которого так и не проявился резонанс.              Теперь, похоже, Страуд всерьёз решила выяснить, насколько точно наследуется резонанс, и собиралась использовать для этого пленников Форпоста. В конце концов, кто ещё добровольно согласится на программу разведения ради таких стимулов, как еда, жильё и пересмотр приговора?              Она вспомнила Грейс — голодную, в полном отчаянии, готовую продать собственный глаз; с братьями, которые были слишком малы для работы. Хелене оставалось лишь догадываться, сколько ещё людей оказались в подобном положении.              Все те папки с личными делами, которые постоянно перебирала Страуд... Должно быть, именно над этим она и работала, отбирая подходящих кандидатов из архивов Сопротивления.              Хелена спрятала газету в шкаф, решив подбросить её куда-нибудь, когда в следующий раз выйдет из комнаты. Суставы окаменели от холода, и она направилась в душ, стягивая с себя мокрую одежду.              Она стояла под горячей водой, пока к телу не вернулась чувствительность, а пробирающий до костей холод не отступил. Она начала медленно мыться, совершенно не торопясь возвращаться в свою ледяную комнату.              Опустив взгляд, она обнаружила на себе шрамы, о которых ничего не помнила.              Самый крупный находился прямо посередине груди, спускаясь ложбинкой вниз. Грубый рубец был выпуклым и слегка стянутым, словно её грудину вскрыли, а затем скрепили скобами.              Она провела по нему пальцами, нащупав выемку в кости и ощутив странное онемение от перерезанных нервов.              Не похоже, чтобы здесь применялось исцеление. Кость можно было бы восстановить. Она сама могла бы с лёгкостью соединить нервные окончания, чтобы избежать потери чувствительности, а затем выстроить матрицы так, чтобы шрам стал менее заметным.              Но ничего этого не сделали. Рану оставили заживать естественным путём, без какого-либо вмешательства вивимантии.              Возможно, это и была та самая обширная травма, о которой упоминала Страуд.              Нет, её не могли поместить в стазис с такой раной. Она начала внимательно осматривать своё тело и находить новые шрамы.              Казалось, её разум был приучен не замечать их, но она сосредоточилась, методично фиксируя каждый.              На икре виднелись следы крупной круглой раны, пробившей ногу насквозь. Тонкие, как нити, шрамы: один на животе, другой между рёбрами. Для их исцеления, несомненно, применялась вивимантия.              На правой руке шрамов было ещё больше. Глубокие порезы на самой ладони и пальцах, словно она сжала голой рукой лезвие ножа, и, что ещё более странно, семь крошечных проколов. Они располагались на ладони в форме идеального круга, на равном расстоянии друг от друга. Небольшие, но отчётливо выделяющиеся на коже. Она пристально вглядывалась в них. Эта форма казалась ей знакомой.              Встревоженная, она потянулась наверх, коснулась того единственного шрама, который действительно помнила.              Он был едва заметен, прячась в тени нижней челюсти. Длинный и тонкий, он пересекал левую сторону шеи, обрываясь у самого горла.       

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      На следующий день Феррон принёс с собой высушенный и вычищенный плащ Хелены и швырнул ей прямо в лицо.              Хелена последовала за ним, по пути незаметно выронив вчерашнюю газету. Оказавшись на веранде, он достал свежий выпуск. Главная статья на обложке была посвящена монументу, который губернатор Фабиан Гринфинч приказал воздвигнуть в честь Морроу как освободителя Новой Паладии. Его открытие должно было состояться в следующем году.              Снова шёл дождь. Хелена огляделась, не зная, чем заняться; перспектива наматывать круги под надзором Феррона её совершенно не привлекала.              Возможно, ей удастся найти где-нибудь очень острую палку и проткнуть ею Феррона.              Она бесцельно бродила по веранде, пока ей не наскучило, а затем уселась наблюдать за гнетущей тишиной дома, пытаясь угадать, сколько же комнат может быть в таком огромном поместье.              Раньше дом Баярдов, Сияние Солиса, казался ей огромным — один из немногих особняков в городе, пережиток далёкого прошлого. Но Спайрфелл был куда больше.              Когда Феррон поднялся и направился к выходу, она сочла это знаком возвращаться в дом. Она окинула взглядом столик и с разочарованием обнаружила, что на этот раз он не забыл газету.              Она подошла к дверям. Зимний свет разливался по тёмному полу ртутными бликами, но коридор впереди тонул в непроглядной тьме, похожей на разинутую пасть. Из-за плотных зимних портьер свет внутрь почти не проникал, создавая пыльное, удушающее ощущение склепа. Лампы не горели.              Она наощупь попыталась найти выключатель вдоль стены.              Из темноты вырвался порыв ветра. Запах пыли и гнили ударил ей в лицо, словно холодное дыхание, за которым последовал низкий, перекатывающийся стон, от которого дом задрожал.              Хелена попятилась и выскочила обратно на веранду, сердце бешено колотилось.              Если тучи разойдутся, станет светлее. Она съёжилась на веранде в ожидании.              Сквозь пелену дождя особняк вокруг казался почти живым — огромным спящим существом, свернувшимся клубком, чьи шпили торчали, словно шипы на хребте.              Дождь не прекращался. С наступлением сумерек небо стало ещё темнее. В этой убывающей фазе лунного цикла даже свет Люмитии, более яркой из двух лун, не мог пробиться сквозь пелену облаков.              Свет в дверном проёме сжался и потускнел.              Хелена сделала глубокий вдох; она уже ходила этим маршрутом. Совсем недалеко во тьме начинались ступени. Если она их найдёт, то сможет добраться обратно на ощупь.              Это всего лишь тени. Это не резервуар. Это не пустота. Просто тени.              Она замялась на пороге, и всё вокруг стало ещё темнее, остатки света снаружи начали угасать.              Хелена почувствовала, как сама растворяется в этой темноте. Ужас, острый как когти, впился в неё, когда она заставила себя сделать шаг вперёд. Она споткнулась и врезалась в стол, едва почувствовав боль, пронзившую голень.              Найди лестницу. Это всего лишь дом.              Но она чувствовала, как тьма поглощает её, затягивает внутрь; бесконечность была так близко. Она вцепилась в стол, её руки дрожали так сильно, что дерево заходило ходуном. Что-то упало и с грохотом разбилось об пол.              Дыши. Просто дыши.              Она изо всех сил пыталась сделать вдох, но боль раскалывала грудь. Сердце бешено колотилось, словно запертая птица в клетке, разбиваясь о её рёбра.              Она смогла сделать еще несколько шагов, прежде чем ноги подкосились. Она свернулась калачиком на полу; деревянный пол под её руками казался костями. Она снова исчезала в пустоте. Там, где она не могла пошевелиться... не могла кричать... и куда никто никогда не приходил...              Чьи-то руки вцепились в неё и рывком оторвали от пола.              — Что ты делаешь?              Она часто заморгала от внезапного света, уставившись в разъярённое лицо Феррона.              На стене светилось электрическое бра; его ореол во тьме освещал только их двоих.              Она сосредоточилась на его лице, изо всех сил стараясь не видеть океан тьмы, окружающий её со всех сторон.              — Там было... темно, — выдавила она.              — Что?              Она дышала так часто, что у неё закружилась голова.              — Ты боишься темноты? — Его пылающие серебряные глаза были полны недоверия.              Она попыталась вырваться — уж лучше задохнуться в коридорах, чем находиться рядом с Ферроном, — но он не отпускал. Он потащил её к лестнице, которая была всего в пару шагах, и поволок в комнату, не давая ей снова рухнуть на пол.              — Успокойся, — прорычал он, как только она оказалась в знакомом пространстве.              Дверь с грохотом захлопнулась.              Хелена рухнула в кресло, согнувшись пополам и вцепившись в ткань. Её пальцы продолжали дёргаться, простреливая руки вспышками боли, но ей было всё равно. Ей нужно было чувствовать что-то реальное и осязаемое, а не бездну пустоты, где кроме её собственного тела ничего нет.              Воздух резал лёгкие изнутри.              Она была в своей комнате. Дом её не съел, потому что дома не едят людей. Разум медленно прояснялся, удушающий ужас постепенно отступал, позволяя здравому смыслу вернуться.              Было едва ли не хуже снова оказаться в здравом уме — сидеть и понимать, что её страхи бессмысленны. Но это не имело значения. Та часть её, что была напугана, плевать хотела на здравый смысл.              — Да что с тобой такое?              Она вздрогнула и подняла взгляд.              Феррон всё ещё был в комнате — видимо, он задержался, чтобы допросить её, раз уж приступ паники прошёл.              Она отвела глаза.              — Если не скажешь сама, я вытащу ответ из твоей головы.              Хелена дёрнулась. От одной мысли о его резонансе сводило зубы. Некоторые участки её мозга всё ещё ощущались раздавленными после того переноса.              Её губы скривились, горло сжалось.              — Мне не нравятся места, в которых я ничего не вижу.              — С каких это пор? Я что-то не замечал, чтобы ты здесь постоянно оставляла включённый свет. Или эти тени какие-то другие?              Жар прилил к её затылку. Она уставилась на железные решётки в полу.              — Эту комнату я знаю. Пугают места, которых я не знаю, где не вижу конца… Я… В резервуаре стазиса всегда было темно, как бы сильно я ни пыталась хоть что-то разглядеть. Я ничего не чувствовала вокруг, только своё тело, плывущее в пустоте без движения. Это казалось... бесконечным. Словно меня вообще не существовало. Я... я пробыла там так долго. Всё думала, что в конце концов кто-нибудь придёт, но... — Она покачала головой. — Когда я вижу тёмные места и не знаю, где они заканчиваются, мне кажется, что я исчезну в них, но на этот раз меня уже никогда не найдут.              Её слова звучали безумно. Она и была безумной, но поделать с этим ничего не могла. Между её рассудком и сознанием пролегла пропасть, линия разлома, навсегда разделившая их. Её травмированной психике было плевать, имеет ли этот страх логику; она просто не хотела снова туда возвращаться.              Феррон молчал так долго, что она, наконец, подняла на него взгляд, полный болезненного любопытства, но его лицо было непроницаемо. Неподвижный, словно статуя, он смотрел на неё.              Впервые она позволила себе просто посмотреть на него — увидеть, что он из себя представляет, а не кем является.              Одежда хорошо это скрывала, но он был на удивление изящного сложения. Совсем не похож на железного алхимика. В нём не было ни внешности, ни подавляющей ауры боевого алхимика. Она не могла представить его с тяжёлым оружием в руках.              Если не считать хищной напряжённости в его глазах, его черты были утончёнными — пожалуй, даже слишком, — словно статуя, по которой резец мастера прошёлся на один раз больше, чем следовало.              Всё в нём было изящным и отточенным.              — Знаешь, — произнёс Феррон, вырывая её из мыслей, — когда я услышал, что мне достанешься именно ты, я с нетерпением ждал возможности сломать тебя.              Он покачал головой.              — Но не думаю, что смогу превзойти то, что ты сделала сама с собой.