Alchemised/Алхимизированные

      Феррон каждый день водил её во внутренний двор и обратно. После этого он всегда был мрачнее тучи и с издёвкой указывал на расположение выключателей, поскольку она была «слишком бестолковой», чтобы заметить их самостоятельно.              Он вёл себя настолько высокомерно, что ей хотелось швырнуть в него камнем, и она была крайне разочарована, не найдя на улице ничего, кроме мелко просеянной белой гальки.              Двор нагонял на неё скуку: было тоскливо и невыносимо холодно, в тучах тяжело нависал зимний снег, хотя на земле стелился лишь лёгкий слой снежной пороши — но и этого хватало, чтобы ноги немели от мороза.              Оставаясь одна, она осмеливалась выходить из комнаты, полная решимости найти хоть что-то похожее на оружие, сгодился бы даже мебельный гвоздь. Если Феррон не совершит ошибку и не убьёт её сам, она покончит с собой до того, как наступит следующий сеанс переноса.              Хелена совершала свои вылазки в те часы, когда свет проникал сквозь восточные окна. Если держаться ближе к стенам и старательно контролировать дыхание, то ей удавалось не поддаваться панике.              Но стоило ей надолго покинуть комнату, как из ниоткуда начинали появляться некротраллы. Они не пытались остановить её или загнать обратно; они просто наблюдали, застыв в воздухе, словно призрачные видения.              Она старалась не обращать на них внимания, как и на скрипы и стоны самого дома, на ползущие тени, но из-за их присутствия найти хоть какой-то способ свести счёты с жизнью оказалось невозможно. Она упрямо продолжала поиски, но большинство комнат были наглухо заперты, а в тех, что оставались открытыми, не было ничего, кроме старой мебели и бесполезных безделушек.              В одной из старых комнат, за разобранным каркасом кровати, она обнаружила картину, накрытую пыльным чехлом. Сгорая от любопытства, Хелена вытащила её на свет.              Откинув ткань, она увидела портрет семьи Ферронов. Не Феррона и Аурелии, а маленького Феррона с его родителями.              Атрей Феррон, покойный глава семьи, был крупным мужчиной, которого Хелена смутно помнила по временам учёбы в Институте. У него было лицо с хищными чертами, изрезанное глубокими морщинами, и густые брови, бросавшие тень на бледно-голубые глаза. Он был элегантно одет, но родословная семьи кузнецов и мастеров железа явно читалась в его телосложении: широких плечах и огромных руках, чьи пальцы украшали тяжёлые железные перстни.              Кайн Феррон стоял рядом с отцом. Он выглядел в точности таким, каким она помнила его в Институте, — совершенно не похожим на ту выкристаллизованную версию, в которую он превратился позже. Его лицо было более округлым, и хотя он был почти одного роста с отцом, в нём не было и следа той массивности, которая делала главу семьи таким пугающим. Феррон был долговязым, с угловатостью молодого жеребёнка. В его манерах читалось явное подражание мужчине, который возвышался рядом. Его каштановые волосы были светлее, чем у отца, но уложены точно так же; выражение лица и осанка тоже копировали Атрея — темные брови хмуро нависали над ореховыми глазами.              Центральной фигурой портрета была женщина в светло-сером платье. На её безымянном пальце виднелось железное кольцо, но её руки были настолько изящными, что оно смотрелось на них совершенно чужеродно. Хрупкая, как ива, с лицом в форме сердечка, серыми глазами и маленьким подбородком, обрамленным пепельно-русыми волосами. Если бы Хелена увидела только её портрет, она бы ни за что не догадалась, что это мать Феррона. Но когда они были изображены вместе, влияние её черт на Кайна становилось очевидным. Её черты смягчили внешность Феррона, стирая резкие ястребиные углы и массивность, которые он иначе унаследовал бы от отца. И всё же самое большое сходство таилось в линиях их губ и в чём-то неуловимом — в блеске и разрезе глаз.              Хелена долго изучала лица, прежде чем заметила, что портрет не закончен. Детали одежды и орнаменты, обычно присутствующие на подобных полотнах, отсутствовали. Как будто художнику что-то помешало, и поэтому работа была остановлена.              Она позволила пыльному чехлу выскользнуть из пальцев и задвинула картину обратно в её укрытие. Её мысли метались, словно подброшенная монетка, между темноволосым Ферроном с картины и той серебристо-бледной версией, что существовала теперь.       

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      — Воспаление почти прошло, — объявила Страуд две недели спустя, снова приведя с собой Мандль. Она бесцеремонно вторгалась своим резонансом в мозг Хелены, пока у той перед глазами не появилась красная пелена.              — Думаю, ежемесячных сеансов будет достаточно. Хотя, — она взяла Хелену за запястье, неодобрительно осматривая тонус её мышц, — ты восстанавливаешься не так, как я надеялась. Ты каждый день бываешь на свежем воздухе?              — Да. Верховный Судья за этим следит.              — А физические нагрузки? Чем крепче твой организм, тем больше вероятность, что ты справишься с переносом без новых приступов лихорадки и судорог.              Хелена в полном недоумении уставилась на Страуд, поражённая этим открытием, которое до сих пор никто не счёл нужным рассказать ей. У неё были судороги?              Страуд выжидающе смотрела на неё в ответ, и Хелене потребовалось мгновение, чтобы вспомнить: эта женщина всерьёз полагает, будто прогулки могут их предотвратить.              — Да, — процедила Хелена.              — Хорошо. Было отмечено, что у тебя нервное расстройство.              Хелена стиснула челюсти. Ну конечно, Феррон рассказал Страуд.              — Да. Мне не нравятся… незнакомые тёмные места.              Со стороны Мандль послышался издевательский смешок.              — Что ж, с этим ничего не поделать, — сказала Страуд и возобновила осмотр. — Знаешь, очень жаль, что я не могу использовать тебя в качестве одной из испытуемых для моей программы. Я перечитывала документы о твоём поступлении. У тебя был выдающийся репертуар.              У Хелены перехватило горло.              — Холдфасты обожали коллекционировать редких алхимиков, — заметила Мандль.              Хелена прикусила язык, пока не почувствовала вкус крови.              Страуд кивнула.              — Когда Верховный Судья закончит с тобой, пожалуй, я потребую передать тебя мне.              Хелена резко вскинула подбородок.              — Что ж, со мной вам ничего не светит. Я стерилизована.              Она поморщилась, когда резонанс Страуд внезапно вонзился ей в низ живота. Мгновение спустя на лице Страуд отразилось разочарование и гнев.              — Когда это произошло?              Хелена отвела взгляд, уставившись в противоположный конец комнаты так напряжённо, что всё перед глазами расплылось.              — Это было одним из условий Сокола, чтобы мне позволили жить в городе. Поскольку вивимантия — это скверна души, которая зарождается в утробе матери, она могла... передаться по наследству. Я и так дала клятву целителя, что никогда не выйду замуж и не заведу детей, но он... — она сглотнула. — Он хотел быть уверен.              — И ты, разумеется, согласилась, — произнесла Страуд, убирая руку. — Потому что верила, будто они примут тебя такой, какая ты есть, если позволишь достаточно себя искалечить.              Жар разлился по лицу Хелены.              — Не было смысла отказываться. Как я уже сказала, я и так принесла клятву.              Страуд усмехнулась.              — Обычно на эту ложь покупались только дети.              Хелена посмотрела на неё, прищурив глаза.              На лице Страуд появилась ехидная усмешка, и она снова взглянула на Мандль.              — Разве ты не знала? Твоё Вечное Пламя было весьма искусно в выявлении потенциальных вивимантов ещё до их рождения. Лет тридцать назад Принципат Гелиос постановил, чтобы все беременности велись исключительно в госпиталях Веры. Праведные врачи были обучены тому, что именно нужно искать и какие решения предлагать. Какие родители захотят оставить себе монстра, если их предупредить об опасности?              Желудок Хелены болезненно сжался.              — Вот Мандль, например, бросили при рождении, и она выросла сиротой в одном из приютов. Детям вроде неё внушали, что скверну их душ нужно очистить. И если они будут беспрекословно выполнять приказы, то однажды на что-нибудь сгодятся, — Страуд пожала плечами. — Разумеется, ни Вере, ни Паладии они были не нужны — разве что для выполнения каторжных работ. И посмотри, с тобой они обошлись точно так же.              — Нет, — сказала Хелена, качая головой. — Люк был не таким. Он даже не знал об условиях, на которых я стала целителем. Или о том, как работает исцеление. Он бы не позволил мне, если бы знал. Люди вроде Сокола Матиаса придерживались радикальных взглядов, но Люк всегда ставил на место таких, как Сокол. Когда бы всё закончилось, он хотел...              — Если он не знал, это лишь значит, что он был марионеткой и глупцом. А ты до сих пор остаёшься дурой, — сказала Мандль. Её мёртвое лицо пылало ненавистью, прежде чем она повернулась к Страуд. — Вам следует рассказать ей, что Его Преосвященство сделал с Холдфастом после того, как убил его.              Внутри у Хелены всё оборвалось. Она быстро перевела ошарашенный взгляд с одной на другую, но Страуд покачала головой.              — Знай своё место, Мандль.              Когда они ушли, Хелена сидела в оцепенении, гадая, что же случилось с Люком.              Разумеется, не стоило сомневаться, что его не кремировали как подобает, но... что же такое с ним сотворили, раз Мандль так отчаянно хотела помучить Хелену этой правдой?              Люк никогда не заслуживал той жестокости и ненависти, что обрушились на него.              Она готова была признать: он знал далеко не всё, но вовсе не потому, что был марионеткой. Должность Принципата несла в себе множество сложностей. Быть духовным лидером и правителем — тяжкое бремя, особенно во время войны, когда от него ждали и сражений, и управления государством. Он не мог взвалить на свои плечи груз чужих решений.              Некоторые необходимые решения приходилось принимать без его участия, приносить определенные жертвы, мысль о которых сломила бы его. Это не делало его марионеткой. Это делало его человеком.              Хелена любила его именно за эту человечность. Ему не нужно было становиться Принципатом или любимцем богов. Для неё он был хорош таким, какой он есть.       

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      Феррон появился, как обычно, после того как Хелена покончила со своим несъедобным обедом. Она с привычной покорностью направилась за плащом.              — Сегодня он не понадобится, — отрезал он. Она замерла, настороженно глядя на него.              Дверь за его спиной закрылась с тихим щелчком.              Его пальцы сделали оборот, и чужой резонанс мгновенно сковал её. Хелену потянуло вперёд. Как только она оказалась возле кровати, он резко взмахнул рукой и опрокинул её на матрас.              Феррон неспешно подошёл ближе. На его лице читалась скука, и лишь в глазах блестел азарт.              Хелена прикусила губу, чтобы не издать ни звука, отчаянно заставляя усмирить дыхание, пока она боролась с его резонансом.              Он смотрел на неё сверху вниз из-под полуприкрытых век.              Она даже не допускала такого исхода. А следовало бы. Она знала, что он чудовище, но раньше он никогда не проявлял к ней подобного интереса.              Как будто интерес имел к этому какое-то отношение. Её мысли лихорадочно метались. Почему сейчас? Почему сегодня? Неужели Страуд упомянула, что Хелена стерилизована, и он увидел в этом возможность? То, чем можно воспользоваться без последствий?              К горлу подкатил сдавленный стон. Ей хотелось провалиться сквозь матрас и задохнуться там. Хотелось закричать. Удалось немного сжать пальцы, но там, где должен был отозваться её собственный резонанс, зияла лишь рана.              Он упёрся правой рукой в матрас рядом с её головой и повернул её подбородок так, чтобы она смотрела прямо на него.              Сердце Хелены сжалось.              Его зрачки сузились, а серая радужка потемнела, словно грозовое небо.              Его прохладные пальцы скользнули по изгибу её челюсти к виску. Она лежала, всем телом ощущая почти осязаемую тяжесть его присутствия, пока его резонанс пронзал её разум.              Её сознание напоминало перевернутый стеклянный шар: все мысли закружились в голове подобно снежному вихрю.              Это был не перенос, но она всё равно смутно ощущала его разум через их связь. Хелена безмолвно терпела его насмешливое веселье над всеми её планами по его убийству — они успели разрастись в настоящее созвездие фантазий. Он бегло и без малейшего беспокойства просмотрел их все, а затем погрузился в её разум глубже, наблюдая за её робкими попытками изучить дом, двор, некротраллов, украденную газету, Страуд. Единственный раз, когда она уловила от него хоть какой-то проблеск реакции, был связан с её непрекращающимися мыслями о Люке и осознании масштабов её скорби.              Затем она снова оказалась в своей комнате, потянулась за плащом, а он закрыл дверь, и она поняла, что сейчас произойдёт.              Воспоминание рассеялось, как туман под лучами яркого солнца, и она осознала, что лежит на кровати, а Феррон смотрит на неё сверху вниз с презрительным выражением лица. Он резко одёрнул руку.              — У меня нет никакого желания к тебе прикасаться, — бросил он с усмешкой. — Одно твоё присутствие здесь и так достаточно оскорбительно.              — И на том спасибо, — сухо отозвалась Хелена.              Ответ получился не слишком остроумным, но голова снова раскалывалась, словно со свежей раны содрали струп.              Он выпрямился, и она подумала, что он сейчас оскорблённо уйдёт, поэтому поспешно задала мучивший её вопрос:              — Это ты убил Принципата Аполло?              Феррон замер и прислонился к столбику кровати, скрестив руки на груди и склонив голову набок.              — Не… официально.              — Но это был ты. Ведь так? — Чем больше она об этом думала, тем сильнее убеждалась в своей правоте.              — Не помнишь? — он покачал головой. — Ты вообще делала хоть что-то во время войны? Холдфасты так любили выставлять тебя напоказ, что казалось, от тебя будет хоть какая-то польза. Но у тебя самое бездарное личное дело из всех, что я когда-либо видел. — Он усмехнулся. — Сколько лет своей жизни ты провела в этом госпитале? И ради чего? Спасать людей, которым было бы куда лучше, позволь ты им умереть. Но нет, ты собирала их по кускам и отправляла обратно, чтобы они помучились ещё немного.              Он медленно улыбнулся.              — Возможно, Страуд ошибается, и ты всё-таки сочувствовала нашему делу.              Даже ударив, он не причинил бы ей большей боли.              Все эти годы. Все те люди, которых она исцелила, когда её резонанс буквально сшивал их по кусочкам, чтобы они выжили и смогли снова пойти в бой… и ради чего? Чтобы в итоге их замучили до смерти, поработили или — того хуже?              До этого момента исцеление оставалось единственным, за что она не чувствовала вины. Пусть Люк мёртв, но она хотя бы была полезной. Теперь Феррон отнял у неё и эту жалкую крупицу утешения, превратив само спасение жизней в одну из форм жестокости.              Она так сильно зажала рот руками, что почувствовала сквозь кожу контуры собственных зубов, и свернулась на боку калачиком.              Он рассмеялся.              — Вас, бойцов Сопротивления, всегда так легко сломать.              Он повернулся, чтобы уйти.              Горе удушливым комом заполнило лёгкие, но она заставила себя с ним справиться.              — Ты не ответил на мой вопрос, — процедила она сквозь зубы.              Он остановился.              — Ах да... Что ж, полагаю, нет ничего страшного в том, чтобы рассказать тебе. Верховный Некромант лично поручил мне убить Принципата. Он уже какое-то время находился в Паладии, втайне собирая сторонников, но пока Аполло оставался у власти, Собрание Гильдий никогда бы не получило достаточной поддержки в обществе. Страну нужно было дестабилизировать, вселить в людей неуверенность в завтрашнем дне. До Принципата было невозможно добраться на публике, ведь рядом постоянно мешались его паладины, стража и все остальные, благоговея перед его величественным сиянием. Но в Институте Холдфасты всегда вели себя беспечно, уверенные, что любой вошедший в эти ворота будет слишком ослеплён их величием, чтобы прикоснуться к ним.              Краем глаза она наблюдала, как Феррон поднял левую руку, разглядывая её.              — Уверен, ты знаешь, насколько завораживающим резонансом обладает вивимантия. Погрузить руку в его грудную клетку было всё равно что опустить её в воду. Она скользнула прямо внутрь, — его пальцы изогнулись, — а затем я вырвал его бьющееся сердце. Видела бы ты шок на его лице. Я и не думал, что он ещё какое-то время будет жив, но он прожил ровно столько, чтобы точно понять, кто его убил.              Принципат Аполло был тёплым, великодушным человеком с лёгкой улыбкой, всегда готовым ободрить шуткой любого робкого студента, который к нему обращался. Люк был так на него похож. Та же обаятельная, небрежная улыбка. Находиться рядом с ними было всё равно, что стоять под лучами летнего солнца.              — Полагаю, твой хозяин остался весьма доволен тобой, — глухо произнесла она, не желая доставлять ему удовольствие видеть её ужас.              — Ещё как. Они все ждали меня, когда я вернулся. Мы устроили праздничный ужин с ним и моей матерью. Меня тогда назвали одарённым...              Хелена подняла взгляд. Он смотрел в окно, не отрывая глаз, словно мыслями находился в другом месте.              Встряхнувшись, он опустил на неё взгляд.              — Ещё вопросы? — он изогнул бровь, будто бросая ей вызов.              — Нет, — быстро ответила она, отводя взгляд. — Ты уже сделал достаточно.