Alchemised/Алхимизированные

      Люк Холдфаст сидел на крыше Башни Алхимии, сгорбившись на наклонной черепице, и рассеянно крутил в пальцах опиумную трубку. Шпиль Башни, освещенный Вечным Пламенем, горел над ним, словно маяк белого света.              Солнце садилось, окрашивая мир бронзовыми тенями, когда Хелена перебралась через крышу, чтобы присоединиться к нему.              Он был настолько измождён, что уже казался старше своего отца. Война обглодала его до костей. Сухожилия на его шее натянулись, как тугие канаты, когда он посмотрел на Хелену и снова отвёл взгляд.              — Что с нами стало, Хель? — спросил он, когда она опустилась рядом с ним.              Она смотрела на горизонт, поверх всех башен южной стороны.              — Война, — ответила она.              — Раньше ты в меня верила. Что я сделал такого, что ты перестала? — его голос звучал отстранённо.              — Я всё ещё верю в тебя, Люк, — ответила она. — Но мы должны победить в этой войне. Мы не можем принимать решения исходя из того, какую красивую историю о нас потом расскажут. Слишком много поставлено на кон.              — Нет, — возразил он. — Именно так мы и победим. Так мы побеждали всегда. Мой отец, мой дед, все Принципаты вплоть до самого Ориона. Они побеждали, веря, что добро восторжествует над злом, и я должен поступать так же.              Его большой палец щёлкнул по указательному, и зажигательные кольца высекли искры. Бледное пламя вспыхнуло, заполняя его ладонь светом, похожим на маленькое солнце. Он сжал пальцы, оставив на самом кончике лишь язычок пламени, и поднёс его к чаше опиумной трубки, зажатой у него в зубах.              Хелена отвернулась, слушая, как он делает вдох.              — А что, если всё не так просто? — спросила она. — Каждый победитель говорит, что сражался за правое дело, но ведь именно они потом и пишут историю. Только им решать, какими мы их запомним. Что, если на самом деле всё было не так уж и просто?              Он покачал головой.              — Орион стал благословлённым солнцем, потому что не отрёкся от своей веры.              Хелена выдохнула, пряча лицо в ладонях.              Она услышала, как снова заискрились его кольца, и трубка зашипела от испаряющегося опиума.              — Люк… пожалуйста, позволь мне помочь тебе. — Она попыталась дотянуться до него.              Он резко отстранился.              — Не… трогай меня.              Он опасно балансировал на самом краю пропасти, словно Бездна всё ещё звала его. Она больше не знала, как оттащить его назад, какие слова найти, чтобы он её услышал.              — Люк, ты помнишь, что я пообещала тебе в ту ночь, когда ты пришёл сюда? — с мольбой в голосе спросила она.              Он ничего не ответил. Его взгляд снова затуманился, а закат очерчивал его измождённые черты, словно покрывая их позолотой.              — Я обещала, что сделаю для тебя всё, что угодно. — Она сжала пальцы в кулак. — Возможно, ты не понимал, насколько далеко я готова зайти.       

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      Воспоминание о Люке не покидало Хелену и утром, когда она проснулась.              Она лежала в постели, раз за разом прокручивая его в голове. То, что воспоминание оказалось забытым, должно было её напугать, но, похоже, в нём не было ничего, что заинтересовало бы Феррона. К тому же, она отчаянно тосковала по Люку, пусть даже это воспоминание было горьким, как морская вода.              Он курил опиум. Как это произошло? Должно быть, он получил тяжёлое ранение, раз ему позволили такие сильнодействующие средства. Его двоюродная бабушка Ильва, исполнявшая обязанности Принципата, пока Люк был на фронте, всегда с крайней неохотой разрешала ему использовать подобные препараты, предпочитая прибегать к способностям Хелены, лишь бы не вызвать у него зависимость.              Но он даже не позволил Хелене прикоснуться к нему.              Она лежала в постели, бесконечно перебирая в памяти это воспоминание, подмечая каждую деталь. Вечерний свет, то, как он золотил его черты и заставлял глаза сиять. То нервное, напряжённое движение его пальцев, когда он высекал искру из колец, пробуждая пламя к жизни.              Его пиромантия всегда восхищала её. Она казалась ей скорее магией, нежели алхимией — то, как Люк превращал огонь в продолжение самого себя, зажигая его ярким, солнечным светом.              Холдфастов всегда изображали объятыми пламенем. Сотворение священного огня и алхимизация золота были двумя уникальными дарами, которыми Сол наделил эту семью.              Алхимизация — превращение одного металла в другой — считалась сложнейшей формой алхимии. До того как Орион Холдфаст основал Институт, ранние труды по алхимии были связаны больше с мифологическими идеями, чем с наукой.              Мифический Цетус, часто именуемый первым алхимиком Севера, считался автором сотен, если не тысяч древнейших алхимических трудов, написанных на протяжении нескольких столетий. Ученые предполагали, что под именем Цетуса скрывалась целая школа или алхимический культ. Позже выяснилось, что эта тайна была лишь следствием суеверий. Первые алхимики были вынуждены писать под псевдонимами: поначалу — чтобы избежать преследований, а позже начинающие алхимики просто использовали имена более известных мастеров в попытках придать вес собственным теориям и открытиям. В результате под именем «Цетус» были написаны почти все дошедшие до наших дней алхимические тексты.              И хотя труды Цетуса считались основополагающими, они были крайне неточными. Вызывало сомнения даже то, существовал ли алхимик с таким именем на самом деле. Однако за неимением других авторов, почти все ранние алхимические теории и открытия, сделанные до основания Паладии, продолжали приписывать ему.              Именно в ранних работах Цетуса был сформулирован алхимический принцип, согласно которому металл можно изменить только в менее благородную форму, зачастую в соответствии с планетарной иерархией.              Позже Орион Холдфаст открыл современные принципы алхимизации, опровергнув утверждения Цетуса и изложив методы и принципы построения массивов, необходимые для превращения неблагородных металлов в более совершенные.              В трудах Ориона алхимизация основывалась на чистоте души — осуществить превращение мог лишь тот алхимик, чья душа была столь же чиста, как и металл, который он желал сотворить.              Именно собственные свет и чистота Сола, дарованные Холдфастам в качестве благословения, наделили их божественной способностью превращать свинец в чистое золото.              Однако Люк всегда предпочитал пиромантию. Существовали строгие правила, которые семья была обязана соблюдать при алхимизации золота. Небесным металлом нельзя было злоупотреблять или использовать его в корыстных целях; в конце концов, следовало уважать экономику соседних стран и национальную валюту самой Паладии. Для огня тоже существовали правила, но далеко не такие сложные, как те, что регулировали создание золота.              Она помнила тот первый раз, когда Люк показал ей свой огонь. Она была уверена, что пламя обожжёт его, но оно лишь танцевало на его пальцах, сияя в ладони, словно звезда.              Даже без этого огня рядом с Люком ей всегда было тепло; его присутствие согревало даже в самые холодные паладийские зимы. Теперь же, оставшись совершенно одна, она тосковала по нему так сильно, что её кожа и кости буквально ныли от желания ощутить близость знакомых объятий.       

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      Хелена закончила осматривать крыло второго этажа и решила, что следующей целью станет первый.              Она замерла, разглядывая тенистый изгиб лестницы. Стёкла в окнах дребезжали, точно стучащие зубы, а в коридоре завывал ветер.              Её пальцы крепко обхватили перила, гладкие, словно кость. Она сжимала их так сильно, что почувствовала текстуру дерева, а запястье не начало ныть от впившихся оков.              Шагнув вперёд, она заставила себя не вглядываться в тени.              Она представляла утёсы Этраса и бесконечный шум прибоя. В своих воспоминаниях она снова была ребёнком, исследующим оставленные морем лужицы во время летнего Сокрытия, когда Люмития шла на убыль, и вода отступала, обнажая морское дно, усыпанное сокровищами. Яркое летнее солнце согревало её кожу.              Хелена мечтала сбежать на юг. Пойти вдоль горной реки до самого моря и уплыть домой.              Спустившись по лестнице, она сразу увидела некротралла, а все янтарные светильники на стенах уже горели. Безмолвное напоминание Феррона: она не может сделать ни шагу без его ведома.              Хелена сглотнула ком в горле, отпуская свои фантазии. Она умрёт в Спайрфелле.              Комнаты на первом этаже плавно перетекали одна в другую. Казалось, в Спайрфелле было больше комнат, чем Ферроны вообще могли использовать.              — Вернись, я ещё не закончил. — Резкий голос заставил Хелену замереть, прежде чем она поняла, что обращались не к ней.              — Нам больше не о чем говорить, — раздался голос Феррона. — Мне это неинтересно.              — Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю! Ослушаешься — и я лишу тебя наследства, твоё имя вычеркнут из истории гильдии навсегда!              Хелена выглянула в коридор и увидела, как Феррон повернулся к личу, которого она видела со Страуд в Центре — тому самому, что использовал тело Кроутера.              — Ты мёртв, отец. Возможно, ты забыл. У этого трупа нет никаких прав на моё имущество и наследство. И, — голос Феррона приобрёл язвительный тон, — в этом теле нет ни капли железного резонанса. Независимо от того, какими титулами тешит тебя гильдия, у тебя нет реальной власти. Прошёл почти год, прежде чем о тебе вообще кто-то вспомнил, и ещё больше, прежде чем тебя захотели вернуть. Единственная причина, по которой я позволяю тебе оставаться главой гильдии, лишь в том, что у меня есть дела поважнее, чем возиться с такой ерундой, как управление заводами.              Лицо лича потемнело от ярости, став почти фиолетовым. Хелена никогда бы не догадалась, что перед ней Атрей Феррон. Кроутер был совершенно другого телосложения: настолько щуплым, что казался тонким, как игла, и на полголовы ниже Феррона.              — Мне следовало отвергнуть мольбы твоей матери и убить тебя ещё в утробе, — выплюнул Атрей, его лицо исказилось от гнева. — Ты не заслуживаешь ни капли тех страданий, что мы вынесли ради тебя.              Феррон казался невозмутимым, даже слегка заскучавшим.              — Жаль, что ты этого не сделал — это избавило бы меня от столь утомительного разговора. — Он отвернулся, его серые глаза всё ещё пылали презрением. — Убирайся из этого дома, отец, пока я не приказал ему вышвырнуть тебя.              Хелена нырнула обратно, в ужасе боясь быть замеченной. Некротралл, следовавший за ней по пятам, лишь безмятежно моргнул.              — Ты пожалеешь об этом. Верховный Некромант не забудет, что ты не вызвался добровольцем.              — Верховный Некромант прекрасно знает, где я и чем занимаюсь. Если ему что-то понадобится, он не станет передавать это через таких, как ты. В конце концов, сколько раз ты успел его подвести, прежде чем тебе запретили присваивать подходящие трупы с железным резонансом? На второй раз или третий?              Раздалось рычание, затем последовал внезапный скрежет металла и глухой удар. Она снова выглянула. Атрей лежал на полу; одна из железных полос в полу обвила его ногу, утягивая назад в главное крыло дома.              Он царапал пол, отчаянно цепляясь и пытаясь вырваться, но лишь едва не оторвал себе пальцы. Атрей кричал от ярости, с пеной у рта издавая звуки, больше похожие на звериные.              Феррон лениво последовал за ним.              — Я бы поберёг этот труп. Пиромантия — редкая способность, знаешь ли. Дай себе ещё пару месяцев, и, уверен, ты сможешь высечь хотя бы искру.       

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      Как только они скрылись из виду, Хелена поспешила обратно в свою комнату. Хватило мимолётного взгляда на то, каким опасным мог становиться дом, чтобы она стала куда осторожней. В теории она понимала, что дом изменчив и пластичен, но стоило ей увидеть всё собственными глазами, как каждая деталь кованой железной филиграни стала казаться ей зловещей.              Это не было игрой её воображения: дом был почти живым.              Как и Атрей — вернее, он был оживлённым. Она могла бы поклясться, что его казнили ещё до появления Бессмертных.              Хелена то и дело пыталась собрать воедино осколки утраченных воспоминаний, но было трудно понять: действительно она что-то забыла, или же её изначально не ставили в известность. В конце концов, целителю не полагался допуск к секретной информации. Все её познания о военной стратегии и битвах сводились к попыткам остановить бесконечное море крови, которое лилось следом за ними.              Несмотря на всю опасность, она не могла удержаться от попыток распутать тайну забытых воспоминаний. Её разум отчаянно жаждал подробностей. И всё же она играла с Ферроном в кошки-мышки, и неведение оставалось её единственной защитой. Но она не чувствовала себя в безопасности. Напротив, ей казалось, будто она бредёт вслепую с заживо содранной кожей.              Мысли неустанно крутились, цепляясь за каждую новую крупицу информации как за возможную подсказку. Она мысленно вертела эти фрагменты из стороны в сторону, пытаясь понять, встанет ли хоть одна деталь в зияющие пробелы её памяти. Что же такое она могла знать, раз это пришлось так тщательно прятать?              Хватит думать. Она засунула ноги под шкаф и принялась качать пресс, пока мышцы живота не стали гореть. Лайла часто так делала в их комнате в свободное от дежурств время, когда о чём-то тревожилась.              Хелене нужно было сосредоточиться на Ферроне. Найти способ спровоцировать его убить её.              У него должна быть хоть какая-то слабость, которой она могла бы воспользоваться.              Кайн Феррон, где же брешь в твоей идеальной броне?              Словно в ответ на её мысли, дверь открылась, и в комнату вошёл Феррон.              Он посмотрел на её ноги, засунутые под шкаф, и на то, как она лежала на полу, тяжело дыша от усилий.              — Вижу, ты нашла, чем себя занять.              Она заставила себя перевернуться и встать, сдерживая дрожь, когда оттолкнулась от пола.              До их прогулки оставалось ещё много времени, и это отклонение от привычного распорядка вызвало у неё подозрения.              — Иди сюда, — сказал он, доставая пузырёк с несколькими маленькими белыми таблетками, и стал наблюдать за её реакцией.              — Что это? — спросила она, когда он открутил крышку и вытряхнул одну на ладонь.              Он приподнял бровь:              — Скажу, если проглотишь её как хорошая девочка.              Хелена плотно сжала губы.              Несмотря на то, что целители обычно не получали официального медицинского образования, Хелена была хорошо знакома с лекарствами. Она прекрасно понимала, какая сила и опасность могут таиться в чём-то столь безобидном на вид, как маленькая белая таблетка.              — Ты же знаешь, я не собираюсь тебя убивать, — произнёс Феррон, и в его глазах блеснуло веселье. — В конце концов, реши я это сделать, ты бы сама прибежала ко мне со всех ног.              Хелена окинула его мрачным взглядом. Яд был лишь одной из бесчисленных возможностей.              Феррон не дал ей шанса выбирать между подчинением и сопротивлением. Его резонанс проник в её кости и разжал ей рот. Пальцем приподняв её подбородок, он опустил таблетку на корень языка, заставив проглотить.              Она скользнула, словно камешек, вниз по пищеводу.              Хелена ожидала, что он немедленно её отпустит, но вместо этого Феррон стянул перчатки и взял её лицо в ладони, надавив подушечками пальцев на линию челюсти.              Волоски на её затылке зашевелились, и она изо всех сил пнула его в голень.              Мышцы на его скуле дрогнули, но он не отпустил. Её ноги просто перестали двигаться.              — Ненавижу тебя, — выдавила она сквозь зубы.              Он не обратил на неё никакого внимания; его взгляд расфокусировался.              Она чувствовала, что он совершает над ней какую-то сложную трансмутацию. Что-то происходило. Ей следовало бы запаниковать, попытаться сопротивляться, пока резонанс Феррона проникал в биохимические процессы её организма. Но вместо этого она стала абсолютно спокойной.              Она чувствовала, как он меняет её, словно настраивает музыкальный инструмент: вторгается, регулирует, перестраивает её до тех пор, пока она не почувствовала себя полностью опустошённой.              Он отпустил её.              Она отшатнулась, ожидая, что чувства хлынут обратно. Вивимантия такого рода была практически бесполезна, поскольку для поддержания эффекта требовала постоянного резонансного контакта.              Однако эмоции так и не вернулись.              Они находились где-то в другом месте. Присутствовали, но казались бесконечно далёкими. Отчуждёнными.              Феррон наблюдал, как она стоит, пытаясь рационально осмыслить собственное замешательство.              Словно между ними поставили стеклянную перегородку. Она осознавала, что ненавидит его — эта информация казалась крайне важной, и всё же она не могла её почувствовать. Ненависть стала скорее логической концепцией, нежели эмоцией.              — Как себя чувствуешь? — его цепкий взгляд фиксировал каждую деталь её реакций.              От его пристального внимания кожа покрылась мурашками, по спине пробежал холодок, но привычной волны страха за этим не последовало. Лишь осознание. Дрожь от спазмов прекратилась.              — Мне холодно, — сказала она. — Я ничего не чувствую. Что это за таблетки?              — Их разработали во время войны. Это своего рода стабилизатор для физиологических трансмутаций, которые в противном случае были бы временными.              Хелена моргнула, пытаясь разобраться, как это может работать. Должно быть, препарат был создан с использованием химиатрии в сочетании с вивимантией. Скорее всего разрабатывали поэтапно, воздействуя на каждый из гормонов и…              Феррон щёлкнул пальцами прямо у неё перед лицом.              — Их цель — помочь тебе привыкнуть к дому, чтобы мне не приходилось тратить своё время, таскаясь за тобой повсюду, а не для того, чтобы ты пыталась разгадать их формулу. На выход.              Хелена осталась невозмутимой. Было странно ощущать себя настолько пустой. Едва ли живой. Словно ничто не имело значения или последствий. Таблетки забрали хорошие чувства точно так же, как и плохие. Из неё словно всё выпотрошили. Бездна вместо человека.              — Так вот каково это — быть тобой?              Он сухо рассмеялся.              — Нравится?              Она задумалась. Определённо, теперь находиться рядом с Ферроном стало проще, когда её больше не переполняла ненависть к нему и страх перед тем, какую боль он способен причинить. Она по-прежнему ясно осознавала, насколько он опасен, но без предательской реакции её тела на это.              — Такое чувство, будто я мертва, — сказала она.              Он издал странный звук.              — Что ж, эффект временный. Продлится всего пару часов.              Он указал на дверь, но Хелена осталась на месте, прищурившись.              — Сейчас ты ведёшь себя со мной иначе. Ты не такой злой. — Она нахмурилась в замешательстве. Очевидно, на эту эмоцию она всё ещё была способна.              Он шагнул к ней и наклонился так близко, что его дыхание скользнуло по её шее.              — Зачем мне мучить тебя, если ты всё равно не отреагируешь? — мягко прошептал он ей на ухо.              Он выпрямился, приподняв бровь.              — Видишь? Ничего. Пульс не участился, сердце не колотится. Я мог бы привести сюда кого-нибудь из твоих дружков и содрать с них кожу прямо у тебя на глазах, а ты бы даже не шелохнулась. — Он покачал головой. — В этом нет никакого веселья.              Хелена кивнула, развивая собственную мысль. Это было бы идеальным состоянием, чтобы наконец покончить с собой — никакой инстинкт самосохранения теперь не сможет её остановить.              — На улицу, — снова скомандовал он. По его лицу скользнуло раздражение, словно он каким-то образом прочитал её намерения.              Хелена со вздохом взяла свой плащ. Огни в коридоре были погашены, лишь тусклый дневной свет просачивался сквозь окна, но она не чувствовала страха — это всего лишь тени.              Она спустилась по лестнице и вышла на веранду, на мгновение задержавшись в дверях, но внутренний двор её совершенно не интересовал.              Она повернулась, чтобы исследовать дом. Она не могла не задаваться вопросом, почему Феррон решил дать ей этот препарат. Разве не лучше оставлять её в страхе?              У него наверняка была какая-то подстраховка — способ, позволяющий следить за ней, о котором она ещё не догадывалась.              Она резко замерла, её внезапно осенила мысль — мысль, которая никогда не приходила ей в голову, пока она была окутана страхом теней.              Она развернулась и зашагала обратно к западному крылу. Феррон сидел на веранде и читал книгу. Он бросил на неё взгляд через открытую дверь, но она проигнорировала его, поднимаясь по лестнице и внимательно сканируя каждый угол по пути в свою комнату.              Она редко смотрела вверх. Потолки всегда тонули в тенях, и эта тьма давила на неё, стоило ей задержать взгляд чуть дольше. Хелена привыкла фокусироваться на ближайшем окружении: на стенах, до которых могла дотянуться, на месте, куда собиралась сделать следующий шаг, на пространстве между тенями. Она никогда не смотрела наверх.              В её комнате находились две мёртвые служанки — они заправляли постель при распахнутых окнах. Стоило Хелене войти, как они бросили одеяло, с резким стуком закрывая оконные створки.              Она не обратила на них внимания. Схватив кресло, Хелена потащила его в дальний угол комнаты, пока оковы тяжело бились о кости её запястий. Она встала на сиденье, а затем прислонила кресло к стене и взобралась на спинку, чтобы хорошенько рассмотреть верхний угол комнаты у двери.              В тени притаился глаз, заключённый в стекло. Он повернулся, сузив зрачок, словно всё ещё живой, и уставился прямо на неё.              Изумительная радужка глубокого синего цвета.              «Они предлагают очень хорошие деньги за глаза», — сказала тогда Грейс.              Хелена соскользнула вниз, и кресло с грохотом опустилось на все четыре ножки в тот самый момент, когда в комнату вошёл Феррон.              — Долго же до тебя доходило, — бросил он.              — Ты постоянно за мной наблюдаешь? — наконец спросила она, не отрывая взгляда от угла. Глаз был спрятан так искусно, что она едва могла его различить. Сколько же их по всему дому? Вряд ли он был единственным, судя по тому, с какой скоростью её всегда находили некротраллы.              Он фыркнул.              — Едва ли. Ты ужасно скучная.              Хелену должен был охватить ужас. Обязательно, так оно и будет, но позже. Сейчас же ей было просто любопытно. Она взглянула на него. В руке Феррон держал книгу о ядовитых растениях, заложив страницу указательным пальцем.              — Как это работает? Я не знала, что можно… оживлять отдельные части.              — На самом деле это даже проще, чем с траллами, — ответил он, подходя ближе. — Оживление похоже на электричество. Необходимо направить энергию в нужное место и удержать её там. Если малый объект поместить в подходящий консервант, то на его поддержание почти не требуется сил.              Это оказалось менее интересным, чем она надеялась. Она повернулась, чтобы понаблюдать за служанками, которые заканчивали уборку в комнате.              Их поразительно искусно оживили. Человек мог бы и не заметить, что они мертвы. Их движения были ловкими, задачи всегда выполнялись точно, а признаков разложения на их телах не было заметно. Без сомнений, Феррон был пугающе гениальным некромантом.              Должно быть, требовалось колоссальное количество ментальных ресурсов, чтобы поддерживать их существование и независимо контролировать такое сложное поведение. Была веская причина, по которой некротраллов в основном использовали для монотонного труда и в качестве пушечного мяса: сложные задачи выходили за рамки их ограниченных умственных способностей.              Как такое вообще возможно?              Она с интересом изучала Феррона.              — Ты ведь не гомункул, да? — Собственный вопрос показался ей нелепым. Искусственные люди считались таким же мифом, как химеры или философский камень. Одной из многих идей, приписываемых Цетусу в донаучную эпоху.              Из этих трёх концепций теория гомункулов оказалась особенно живучей. Считалось, что, поместив мужское семя в сосуд и обеспечив благоприятные условия, можно самостоятельно зародить в нём жизнь. После вскармливания дистиллированной кровью оно могло бы вырасти в человека с безграничным алхимическим потенциалом и совершенно без изъянов, поскольку не было осквернено суровой окружающей средой и женским чревом — источником всех человеческих пороков.              Феррон уставился на неё.              — Что, прости?              — Неважно, — быстро сказала она. Очевидно, что нет. Она знала его как обычного мальчика, а «безупречный» человек не стал бы массовым убийцей. — Я просто пытаюсь тебя понять.              Он рассмеялся.              — Пожалуй, я должен быть польщён, что ты додумалась именно до этого, но нет, я не гомункул. — Возникла пауза. — Хотя Беннет действительно потратил годы, пытаясь вырастить одного. Всё, чего он добился — это куча колб с протухшей спермой.              Она поморщилась, но снова посмотрела на него.              Нельзя было отрицать, что с Ферроном определённо что-то сделали. Глядя на Морроу в его чудовищной и искаженной форме, было логично предположить, что его неестественные способности — результат тех трансмутаций, которые он над собой проводил, но Феррон выглядел почти как обычный человек.              Откуда тогда эта сила? Хелена продолжала внимательно его изучать.              Считалось, что существуют кристаллы и драгоценные камни, обладающие полезными для резонанса свойствами. В ранних мифах об Орионе Холдфасте благословение Сола описывалось как огромный небесный камень. Как следствие, амулеты с кристаллами издавна пользовались популярностью. Ожерелья и броши продавались в лавках Паладии приезжим паломникам, которые считали этот город-государство особенно священным для Веры; часто с обещанием, что эти украшения усилят резонанс или расширят репертуар алхимика, гарантируя поступление в Институт.              Многие студенты носили фамильные драгоценности, а официальные лица Веры часто надевали украшения с солнечным камнем.              Она изучала Феррона на предмет каких-либо украшений или признаков амулета. Семьи гильдий обычно носили кольца-печатки, а также разнообразные булавки и броши, указывающие на их принадлежность к орденам и закрытым клубам, но, в разительном контрасте со своей женой и отцом, Феррон обычно не носил ничего, даже обручального кольца. Единственным заметным украшением было тонкое кольцо из тёмного металла на его правой руке.              Она прищурилась, разглядывая его.              — Что это за кольцо? — спросила она.              Он опустил взгляд.              — Это? — переспросил он, как будто она могла иметь в виду какое-то другое. Он повернул руку. — Просто старая вещица.              Он снял его и бросил ей. Она рефлекторно поймала кольцо, с разочарованием обнаружив, что это был вовсе не редкий чёрный металл, а сильно потускневшее серебро — словно он никогда не снимал его, чтобы почистить. Оно было выковано вручную, а не создано с помощью трансмутации; она видела следы от молотка, которым выбили на нём чешуйчатый, почти геометрический узор.              Странная вещь для железного алхимика.              Она чувствовала его пристальный взгляд и гадала, что бы он сделал, если бы она его проглотила.              — Не вздумай глотать.              Она подняла глаза.              Он бросил на неё косой взгляд.              — Тебе повезло, что на государственном экзамене не проверяли умение лгать. У тебя всё на лице написано.              Он протянул руку за кольцом. Хелена всерьёз раздумывала, не закинуть ли его в рот исключительно для того, чтобы спровоцировать Феррона.              В его глазах мелькнуло раздражение.              — Только попробуй, и я достану его обратно. Зря только горло поранишь.              Она опустила кольцо ему на ладонь, и он снова надел его на палец.              — К чему весь этот внезапный интерес ко мне? — спросил он.              Она пожала плечами.              — Ты не поддаёшься логике.              Он приподнял бровь.              — О, и это всё? А я-то надеялся, что ты вынашиваешь план, как меня соблазнить.              Она посмотрела на него абсолютно пустым взглядом.              Феррон насмешливо улыбнулся:              — Покорить моё сердце своим остроумием и обаянием.              Хелена сухо фыркнула.              — Как знать, возможно, у меня слабость к… — Он замолчал, внимательно изучая её взглядом, пытаясь за что-то зацепиться.              Хелена развернулась и пошла прочь.              — Может быть, завтра.       

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      Оставшись одна, Хелена подумала, как же всё-таки приятно снова чувствовать себя полноценным человеком. Она уже и забыла, как легко существовать, когда твои собственные тело и разум не собираются тебя предавать.              Она твёрдо решила не растрачивать впустую действие таблетки и быстро зашагала по дому, на ходу размышляя над составом препарата.              Её родители занимались медициной. Мать была аптекарем, а отец — практикующим хирургом, получившим образование в Кхеме. Хелена выросла в окружении трав, настоек и медицинских процедур. Это не было официальным образованием, но его оказалось достаточно, чтобы она быстро освоила исцеление — к огромному неудовольствию своего духовного наставника, Сокола Матиаса.              Однажды она попыталась объяснить ему, что принципы целительства подчиняются тем же правилам, что и любая другая форма медицины, ссылаясь на опыт своих родителей. Точно так же, как в обычной и алхимической металлургии: использование резонанса не отменяло фундаментальных законов.              Но он пришёл в такую ярость, что заставил Хелену провести два дня в часовне, в покаянии за дерзкое сравнение её испорченного резонанса с Благородным Искусством.              Согласно строгим религиозным убеждениям Матиаса, некромантия — помимо того, что была надругательством над мёртвыми, — являлась также нарушением естественного цикла и законов природы. Вивимантия, по его мнению, происходила из той же порочной формы резонанса.              Целительство допускалось лишь в определённых пределах, поскольку оно классифицировалось как духовное заступничество — нечто бескорыстное и направляемое божественной волей.              Хелена никогда не понимала, почему Институт, который в целом относился к науке и Вере как к взаимодополняющим вещам, строго запрещал изучение вивимантии даже в целях исцеления. Большинство целителей, как правило, встречались в отдалённых районах гор Новис, их работа носила исключительно интуитивный характер, а успех или неудача отдавались на волю Сола. Никакой «науки» в этом не было.              Поэтому Хелена научилась держать язык за зубами и притворяться, что её необычайный дар к исцелению имеет божественную природу, а вовсе не является следствием понимания систем и функций человеческого организма.              Таблетка, которую Феррон заставил её проглотить, была наглядным доказательством того, какого потенциала могло бы достичь целительство, если бы к нему применялся научный подход. Похоже, в её составе был какой-то сосудосуживающий компонент. Гликозид, возможно, синтезированный из наперстянки. Она попыталась вспомнить, не заметила ли чего-нибудь, указывающего на присутствие минеральных кислот, и, может быть…              — Отвратительно, не правда ли? — донёсся из холла голос Аурелии, эхом разлетаясь по коридорам. — Сначала они были в доме, но сколько их ни поливай химией, они всё равно воняют. Я сказала Кайну, что сожгу их, если они останутся внутри хотя бы на день.              — А он не может просто достать тебе новых? — прозвучал мужской голос.              — Нет, — капризно протянула Аурелия. — Я столько раз просила, но они принадлежат Центру, поэтому мы обязаны их оставить. У всех остальных постоянно появляются новые траллы, но Кайн никогда не хочет их менять. А когда он наконец-то приводит новых — это оказываются вот эти жуткие твари.              — Для пленницы, я полагаю.              — Разумеется. — Голос Аурелии так и сочился ядом. — Из-за неё весь дом перевернули с ног на голову. Ты только посмотри на перила. Из-за них холл похож на какую-то гигантскую птичью клетку, но Кайн настаивает, чтобы мы жили именно так. Он готов снести мне голову, если я оставляю дверь открытой, а траллов никогда нет рядом, когда они мне нужны. Это так унизительно. На днях я видела Лотти Дюрант. Муж заказывает ей новых траллов сразу же, как только те начинают терять вид. Позволяет ей даже самой выбирать. Они делают всё, что она им прикажет. Иногда даже ужасные вещи — это так забавно. Одна из этих девок испортила Лотти новый шёлк, и ты бы видел, что Лотти заставила остальных с ней сделать. От одной только мысли мурашки по коже. Однажды я тоже хотела наказать одного из своих, но тут явился Кайн и заявил, что они принадлежат ему, а если мне приспичило кого-то пытать, то должна сделать своих собственных… Что ж, я бы так и сделала, если бы могла.              Хелена пошла на голос Аурелии и обнаружила, что холл преобразился с тех пор, как она видела его в последний раз. Перила превратились в железные прутья, тянущиеся до самого потолка, что делало невозможным прыжок с лестничных площадок или ступеней. Феррон явно не собирался рисковать.              Внизу Аурелия и её спутник перешли в соседнюю комнату, всё ещё обсуждая, каким несправедливым и бесчувственным мужем был Феррон.              С высоты третьего этажа детали уробороса на полу просматривались лучше, даже сквозь решётку. Хелена смотрела вниз, изучая крылья, шипы, клыки и гладкое тело, изгибающееся в кольцо и пожирающее само себя.       

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      На следующее утро Хелена лежала, прижатая к матрасу, словно ей на грудь положили огромный валун. Волна отчаяния, скорби и гнева — всех тех чувств, которые она не могла испытывать накануне, — хлынула с удвоенной силой, настолько тяжёлая, что она едва могла дышать.              Это мгновение вынужденной передышки в итоге причинило ещё большую боль. Минутное облегчение сделало тяжесть утраты ещё более невыносимой. Она чувствовала, как рассыпается на куски.              Её позвоночник и шея горели, тогда как остальное тело было липким и ледяным. Простыни и ночная рубашка пропитались потом с резким минеральным запахом. В таблетке определённо содержались минеральные соли.              Она перекатилась на бок, и её вырвало прямо на пол.              Хелена бессильно повалилась обратно, дрожа всем телом. Конечности налились свинцом. Ей хотелось задушить Феррона, а потом забиться в какую-нибудь нору и там же умереть. Её бросало то в жар, то в холод, мучила жажда, и она испытывала жалкую, отчаянную потребность в утешении.              Если бы в этот момент вошёл хоть один из некротраллов и погладил её по волосам, она бы, наверное, разрыдалась.              Волна одиночества накатила так резко, что она с судорожным всхлипом едва не расплакалась.              Дверь открылась, и один из некротраллов действительно вошёл, но лишь за тем, чтобы убрать рвоту.              Она пролежала в постели, мучаясь от тошноты, до самого вечера, дрожа и потея, пока не потеряла сознание от изнеможения.              Когда на следующий день появился Феррон, Хелена бросила на него испепеляющий взгляд. Мог бы и предупредить её о последствиях.              Он подождал, пока она возьмёт свой плащ, но вместо того, чтобы пойти первым, остался стоять, позволяя ей пройти мимо.              Коридор не освещался. Она чувствовала тени, надвигающуюся тьму, но продолжала вести пальцами по деревянным панелям, сосредоточившись на следующем шаге. Она знала дорогу. Теперь она могла найти её даже в темноте.              Когда она добралась до внутреннего двора, Феррон появился на веранде, наблюдая за ней, как учёный за подопытным.              Она вздохнула и начала свою утомительную прогулку по двору. Когда она завершила первый круг, его уже не было.