Alchemised/Алхимизированные

      Несколько дней спустя на подносе с обедом Хелены лежала записка.              «Сегодня вечером перенос», — гласило послание, написанное грубым почерком.              Феррон вошёл в комнату ровно в восемь. Не проронив ни слова, он просто встал у её кресла и замер в ожидании.              Она могла бы попытаться сопротивляться, но знала, что это бесполезно. Она подошла к нему, ощущая подступающую тошноту от ужаса; воспоминания о лихорадке и ночных кошмарах уже сжимали её сердце в тисках.              Когда она села, он стянул перчатки и встал позади неё.              Она смотрела прямо перед собой, пока он не запрокинул её голову назад.              В этот раз он был осторожнее. Очевидно, судорог от лихорадки оказалось достаточно, чтобы заставить его проявить хоть каплю осмотрительности.              Давление его резонанса нарастало постепенно. Казалось, будто она погружается на слишком большую глубину, и когда тяжесть наконец начала сдавливать её, спасаться было уже поздно. Его резонанс подавлял её сознание, пока её мысли не раздробились, не сплющились. В глазах всё побагровело, и что-то тёплое потекло из уголков её глаз по вискам.              Возникло жуткое гудящее давление, и тогда Феррон слился с её сознанием, словно они стали одним целым.              Хорошо это или плохо, но в этот раз она мучительно ясно всё осознавала и сохраняла рассудок.              — Ненавижу тебя, — прохрипела она, позволяя ему прочувствовать каждую каплю её отвращения. Если и было подходящее время спровоцировать его, то именно сейчас. Во время столь опасной процедуры он не мог позволить себе ни единой ошибки, но сама она не могла даже пошевелиться.              Я тебя ненавижу. Предатель. Трус. Ненавижу.              Феррон не обратил на это внимания. Он замер в пугающей неподвижности, словно отвлечённый чужой реальностью, в которую сам себя затянул. В этот раз он ничего не делал, даже не осмотрелся.              Спустя, казалось, целую вечность он распутал эту связь. Он не стал резко вырываться, а медленно отстранился. И это было ещё хуже, потому что длилось так долго — будто с неё сдирали кожу изнутри.              Комната поплыла, превратившись в узкий туннель, всё вокруг окрасилось красным, а её разум пульсировал, словно освежёванная плоть.              Она повалилась вперёд.       

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      Перед её глазами проплыло лицо. Красное, затем белое. Она моргнула, и красное расплылось. Глаза отказывались фокусироваться. Руки и ноги онемели. Правую сторону её лица и тела свело.              Лицо перед ней было удивительно бледным; на мгновение на нём промелькнула эмоция, а когда ей удалось сфокусировать на нём взгляд, оно стало непроницаемым.              Это был мужчина.              — Ты в порядке. У тебя был приступ. Теперь всё позади.              Он прикоснулся к её челюсти, и она почувствовала, как под кожей, там, где мышцы свело настолько, что готовы были треснуть, разливается тепло, заставляя их расслабиться.              — Можешь говорить? Ты кричала несколько минут.              Она с трудом сглотнула; голова раскалывалась, в черепе ощущалась влажная пульсация мозга. Во рту стоял медный привкус крови.              Она попыталась заговорить, но мышцы на правой стороне её челюсти всё ещё были настолько стянуты, что она едва могла разжать зубы. Она прижалась лицом к тёплой ладони, готовая расплакаться.              Ей было так холодно, словно что-то ядовитое растекалось по телу, превращая её в лёд. Из глубины её горла вырвался тихий, прерывистый стон.              Она ничего не понимала. Она не помнила...              — Кто ты? — невнятно произнесла она сквозь стиснутые зубы.              Мириады эмоций пронеслись на его лице. Он открыл было рот, но тут же плотно сжал губы.              — Я тот, кто должен позаботиться о тебе, — наконец произнёс он очень медленно, чётко выговаривая каждое слово. Его рука скользнула по её шее, заставив её вздрогнуть. Кончики его пальцев коснулись впадинки у основания черепа. — Спи. Ты всё вспомнишь, когда проснёшься.              Хелена хотела получить ответы, а не спать, но тепло просачивалось под её кожу, словно вода. Комната поплыла, её очертания растворились. Лицо над ней смягчилось, погружаясь во тьму.              — Я тебя знаю? — спросила она, закрывая глаза.              — Полагаю, что да.       

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      Когда она снова пришла в себя, то всё вспомнила — и закричала. Её разум полыхал в лихорадочном жару. Сознание то прояснялось, то вновь затуманивалось: временами она отчетливо помнила перенос, а иногда — терялась и не понимала, где находится.              Бежать.              Она должна была сбежать, куда-то уйти. Но ей было нужно… что-то важное.              И без этого она не уйдёт.              Посреди ночи под проливным леденящим дождём она выбралась во внутренний двор. Хелена бродила и искала. Она легла прямо на землю, пытаясь охладить голову от бушующего внутри пожара. Если жар утихнет, она обязательно вспомнит, что именно ищет.              — Что ты творишь? Ты же насмерть замёрзнешь, идиотка. — Феррон на руках занёс её в дом.              Её кожа была такой ледяной, что даже мёртвые руки служанок обжигали, когда те стягивали с неё мокрую одежду.              Когда они наконец оставили её одну, она попыталась выбраться снова, но дверь и окна были наглухо заперты. В конце концов её привязали к кровати, чтобы она перестала сдирать пальцы в кровь о дверь в попытках сбежать.              Она оказалась в ловушке, вынужденная терпеть жуткие, залитые кровью кошмары, пока лихорадка выжигала её изнутри.              Стоило ей закрыть глаза, как она снова оказывалась в Институте — светлом, золотистом и сияющем, каким он был когда-то. Она спешила по ступеням Башни на занятия, крепко прижимая к груди учебники, а рядом неспешно шёл Люк. С ними был кто-то ещё, но даже во снах разум отталкивал его, не смея вспоминать это лицо.              Затем Хелена моргала или опускала взгляд, чтобы сделать записи, а когда вновь поднимала глаза — мир лежал в руинах. Все студенты безвольно лежали на своих местах, вспоротые, их кровь разливалась по аудитории, а Хелена — единственная выжившая посреди этой бойни.              В одном из снов кричала Пенни, привязанная на медицинском столе, пока безликие фигуры подвергали её вивисекции перед аудиторией мёртвых студентов.              В другом сне перед классом стоял Феррон, словно вызванный для демонстрации самого себя. Он стоял там, постепенно превращаясь из темноволосого мальчишки в бледный серебристый кошмар, а все краски из него стекали кровью, капая с рук.              Когда лихорадка наконец отступила, конечности Хелены стали ватными. Она понятия не имела, сколько прошло времени. При ходьбе она спотыкалась и дрожала, точно новорождённый котёнок. Будто в её мозгу произошёл сбой нейронных связей.              Она была благодарна, что Феррон не приходил и не донимал её требованиями выйти на улицу. Ей не хотелось снова его видеть — она слишком ясно помнила, как прижималась лицом к его руке, совершенно не понимая, кто он такой.              Тот, кто должен позаботиться о ней? Слишком уж великодушный способ описать свою роль.              Она замерла, прокручивая в голове их разговор. То, как медленно и отчётливо он выговаривал слова, отвечая на её вопрос. Она ведь говорила на этрийском.              По мере того, как она поправлялась, ей всё чаще снился Люк — это были воспоминания. Не забытые, а те самые моменты из прошлого, от которых при одном лишь воспоминании сжималось сердце.              — Давай же, — шептал Люк, найдя её в библиотеке за книгами, — ты сидишь здесь уже два дня. У тебя скоро грибы из ушей полезут. — Он игриво дёрнул её за ухо. — Тебе нужно солнце. И мне нужно солнце.              — Мне нужно закончить анализ структуры этого массива, — шипела она, пытаясь оттолкнуть его локтем, когда он принимался воровать её перья. — Уходи.              Люк никогда не уходил, как бы она ему ни угрожала. Он ныл и дулся, шумя всё громче и громче, пока библиотекари не приказывали Хелене вывести его на улицу — как будто это был не будущий Принципат, а непослушный питомец.              Когда они стали старше и она начала работать в лаборатории, он уже не мог просто шуметь, чтобы отвлечь её. Вместо этого он угрожал уйти и вляпаться в какую-нибудь историю — ведь разве она не обещала его отцу приглядывать за ним?              Они выбирались в город, и он показывал ей самые лучшие места: уютные часовни огня и величественные соборы перигелия, потайные водные сады, маленькие книжные лавки и кафе.              Все башни, сады и виды Паладии, которые она когда-либо любила, она узнала лишь потому, что их показал ей Люк. Она полюбила этот город его глазами. Теперь она жалела, что не уступала ему чаще.              Когда Хелене наконец удалось снова выйти из своей комнаты, разум сыграл с ней злую шутку. Дом казался каким-то неправильным, отличным от того, что она помнила. Свет падал под другим углом, окна находились не на своих местах, а двери были там, где их быть не должно.              — В этот раз воспаление мозга значительно меньше, — констатировала Страуд, придя осмотреть Хелену. Её резонанс шевелился под черепом Хелены, словно червь. — Мне не нравится, что у тебя снова был приступ, но всего один — и это уже прогресс. Думаю, график раз в месяц нам вполне подойдёт.              Не успела Страуд скрыться за дверью, как появился Феррон. Он встал в ногах кровати, заложив руки за спину, и принялся изучать её ленивым взглядом.              — Ты знала, что скоро солнцестояние? — спросил он наконец.              Нет. Она понятия не имела, какое сегодня число. Она знала, что между сеансами переноса проходит месяц, но не была уверена, когда именно сюда прибыла.              Зимнее солнцестояние знаменовало на Севере конец года. Это было одно из самых значимых событий в их календаре. Южные прибрежные страны, где дни не убывали и не прибывали так резко, вели отсчёт года по лунным приливам Люмитии.              — Предполагалось, что к этому времени тебя здесь уже не будет. — Его взгляд метнулся к окну. — Похоже, мне придётся оставить тебя на всю зиму.              Когда он это сказал, в голосе и на лице Феррона не отразилось ни единой эмоции. Это была одна из самых странных черт, которые Хелена в нём подметила: его тело и тон порой не выражали ровным счётом ничего.              Культура и язык Этраса отличались живостью, обилием мимики и жестикуляции. И это одна из многих вещей, что выдавали в Хелене иностранку. Она научилась крепко сцеплять пальцы под столом, отвечая на занятиях, иначе рисковала вызвать в аудитории волну смеха — стоило её рукам начать жестикулировать.              Паладийцы превыше всего ценили сдержанность. Опытные алхимики шевелили пальцами лишь для точного и контролируемого использования своего резонанса. Это было заложено в их культуре. Наибольшую ценность имели тонкие, едва уловимые проявления эмоций, даже оскорбления часто принимали форму саркастической лести, которую новичку было непросто распознать.              Хелена научилась сохранять неподвижность и замечать скрытые сигналы. Она понимала: если зрачки сужаются, взгляд скользит мимо её лица, а носки отвёрнуты в сторону, то улыбка и приятные слова вовсе не означают, что ей рады.              Феррона было прочитать сложнее, чем большинство паладийцев. И не потому, что его слова расходились с языком тела, а потому, что его тело порой вообще молчало.              Он стоял перед ней — неподвижный, с бесстрастным лицом и спрятанными руками. Хелена никак не могла разгадать его настроение.              — Завтра должны доставить некоторые вещи, чтобы избавить меня от лишних неудобств, связанных со всем этим. Пожалуйста, — он сделал явный акцент на этом слове, — не подумай, что я оказываю тебе знаки внимания.       

──── • ◦ ☾ ☼ ☽ ◦ • ────

      На следующее утро у двери, рядом с подносом для завтрака, лежал бумажный свёрток. Внутри оказалась пара сапог.              Хелена вытащила их, пробегая пальцами по деталям.              Они были прекрасны: из блестящей кожи, на прочной подошве, с застёжками в виде ряда пуговиц. Во всех деталях угадывалась рука мастера.              Когда Феррон говорил о чём-то, что избавит его от «лишних неудобств», она не ожидала увидеть обувь, хотя её тапочки действительно превратились в лохмотья после хождения по мокрому гравию.              Она обулась, уже предвкушая, как будет ходить по коридорам, не чувствуя леденящего холода железных полов.              И тут она поняла, что в свёртке есть что-то ещё. Пара перчаток на овчине необычного кроя, с длинными манжетами, больше похожих на перчатки для соколиной охоты.              С любопытством натянув одну из них, она поняла: их форма и длина были продуманы так, чтобы полностью скрыть оковы, не давая металлу промёрзнуть и обжечь кожу.              Во время прогулки она впервые не чувствовала, как руки и ноги сводит от холода.              И всё же она отказывалась благодарить Феррона. После солнцестояния станет ещё холоднее. И если ей суждено пробыть здесь всю зиму, то из-за прогулок на улице она наверняка повредит нервные окончания или отморозит конечности. В его же интересах было сохранить её здоровье.              Она была не настолько глупа, чтобы принимать холодный расчёт за доброту.