Alchemised/Алхимизированные

      Хелена знала, что её сейчас выволокут из комнаты, но вместо того, чтобы встать, она снова повернулась к массиву, желая разгадать хотя бы малую его часть.              Её жизнь и без того была сплошной непостижимой тайной.              Вместо того, чтобы вытащить её из комнаты, Феррон подошёл и молча наблюдал за тем, как она пытается разобраться в символах на полу. Потерпев неудачу с одним, она переходила к следующему, затем к другому. Прошла минута, прежде чем она осознала: все они были тщательно изуродованы, чтобы скрыть любые следы их первоначального значения.              Похоже, неразрешимые головоломки были посланы ей судьбой в качестве основного занятия.              Она обречённо посмотрела на Феррона.              Он сверлил её взглядом.              — Поразительно, с каким упорством ты продолжаешь всё усложнять.              — А ты ожидал чего-то другого? — спросила она, небрежно пожав плечами.              Он не ответил, но во взгляде отчётливо проступила леденящая ярость.              Она пристально смотрела на него, достаточно спокойная, чтобы разглядеть то, что скрывалось под этой маской: море кипящего гнева. В этой комнате было что-то, что вызывало у него особое отвращение. Если ей повезёт, возможно, он свернёт ей шею.              Она перевела взгляд на клетку.              — Многих держишь в клетках, Феррон?              Он стиснул зубы и тяжело сглотнул.              — Только тебя, — ответил он, оглядывая замысловатый железный интерьер своего родового поместья. — Разве ты не заметила?              Хелена презрительно скривила губы и встала. Она надеялась уколоть его, но он раскусил её замысел. Лучше вести себя смирно, чтобы он оставил её в покое.              Она вышла в главный холл, ожидая увидеть некротралла — покорную и безмятежную, как и всегда. Вместо этого женщина стояла в самом дальнем конце комнаты, широко распахнув затуманенные глаза, будто от ужаса. Губы некротралла шевелились, беззвучно произнося что-то, пока она смотрела на Феррона.              Кайн, — поняла Хелена. Женщина снова и снова повторяла его имя.              Феррон резко взмахнул рукой, и служанка скрылась.              Хелена смотрела ей вслед, испытывая смутное чувство вины.              — Не трогай её.              — Она мертва, — холодно произнёс Феррон, закрывая дверь. Хелена услышала, как замок щёлкнул изнутри, а затем железо в стене со скрежетом прогнулось. Дверь больше не откроется тому, кто не обладает железным резонансом. — Ей нельзя причинить вред.              Он сказал это почти небрежно, но Хелена подозревала, что он не так равнодушен, как пытался казаться.              Хелена резко обернулась к нему.              — Зачем ты их держишь?              Он пожал плечами.              — В наши дни трудно найти хорошую прислугу.              Её глаза сузились.              — Как давно они у тебя?              Его губы растянулись в ухмылке.              — Захотелось завести парочку своих? Сомневаюсь, что некромантия придётся тебе по душе.              Она вздёрнула подбородок, с вызовом глядя на него.              — Ты уходишь от ответа.              В его глазах что-то мелькнуло, но он покачал головой.              — Я оживил так много мертвецов, что уже сбился со счёта. Ну так что, ты закончила с этим крылом, или всё ещё надеешься найти здесь завалявшееся оружие?              Она не поддалась на его провокацию — под действием таблетки подобные уловки на неё не работали. Обычно он был настолько прямолинеен, что было даже любопытно поймать его на попытке уклониться от ответа.              — Я полагала, что мне разрешено заходить в любые незапертые комнаты. Аурелия никогда не запрещала мне куда-то ходить, только велела не попадаться на глаза.              — Что ж, — произнёс он; его пальцы легли ей на поясницу, решительно отталкивая её от теперь уже деформированной двери. — Сомневаюсь, что Аурелия сильно расстроится, постигни тебя печальный конец. Это могло бы означать гибель и для меня, и тогда она станет богатой вдовой, вольной крутить свои пошлые интрижки ещё более открыто, чем сейчас.              Хелена оценивающе посмотрела на него, пока они шли.              — И тебе всё равно?              Он на неё не взглянул.              — Мне приказали жениться на ней, и я женился. Приказа заботиться о ней мне никто не давал.              Хелена замерла как вкопанная.              — Ты говоришь так, словно ты такой же раб, как и я.              Он остановился и медленно повернулся к ней.              — Пытаешься спровоцировать меня? Или пошатнуть мою преданность? — Он мрачно усмехнулся. — Какая дерзость с твоей стороны.              — Ты и сам об этом думал, — ответила она, наслаждаясь тем, насколько ясно могла мыслить, когда не нужно было выслеживать каждую тень, задыхаясь от вечного страха. — Если бы это было не так, ты бы сейчас оскорбился.              На мгновение он показался впечатлённым её медикаментозной бравадой, но затем пренебрежительно отвёл взгляд.              — Жаль, что ты так бездарно себя растратила.              Она не была уверена, что уловила ход его мыслей, но всё равно ответила:              — Люк того стоил.              — Почему?              Этот вопрос застал её врасплох. Она покачала головой.              — Некоторые люди просто этого стоят. Смотришь на них — и понимаешь это.              — Значит, слепое обожание, — бросил он, отворачиваясь, чтобы уйти.              — Оно не было слепым. Я сама его выбрала, — возразила она.              Он сделал шаг назад, и выражение его лица стало острее.              — Да неужели? Напомни, как много у тебя было вариантов?              Её рука сжалась в кулак, шрамы на ладони впились в кончики пальцев.              — Немного, признаю, но я знала, чья в этом вина.              Он начал лениво обходить вокруг неё.              — Думаешь, пропасть между нами и Вечным Пламенем — это дело рук гильдий? Холдфасты прикрывали все свои прихоти священной моралью, а любые компромиссы считали оскорблением совести. И что в таком случае оставалось всем остальным? Если всё, чего мы хотели, клеймилось грехом или пороком просто потому, что доставляло им неудобство? В итоге мы просто стали теми, кем они нас и так считали. Бесчестными выродками. — Он остановился, заложив руки за спину. — Думаешь, это случайность, что мы ненавидели стипендиатов вроде тебя? Если бы не наша ненависть, как бы они заставили вас чувствовать себя такими одинокими и отчаянно им благодарными?              Она покачала головой. Это было ложью. Гильдии были теми, кто всё это начал. Люк всегда старался видеть в людях лучшее. Для него груз ответственности его семьи был ношей, которую он нёс ради всеобщего блага. Он пытался решить проблемы, терзавшие город, но ни одно из решений не устраивало гильдии.              Феррон был змеем, пытающимся выставить всё так, будто он на стороне Хелены. Словно её моральные принципы определялись лишь тем, кто был к ней добрее.              Она смотрела на него с недоверием, но спустя мгновение эта смутная эмоция угасла, и её внимание переключилось на новые вопросы. Глядя на него снизу вверх, она не могла не задаться вопросом, кем же он был на самом деле.              Ему должно было быть шестнадцать, когда он убил Принципата Аполло. Подобного должно было хватить, чтобы стать одним из Бессмертных, но Феррон не выглядел на шестнадцать.              Если не брать в расчёт цвет его кожи, внешне он выглядел как человек лет двадцати с небольшим. И всё же, если его возвышение произошло недавно, годы войны должны были оставить на нём заметные следы. Он был почти безупречен, словно все те смерти и разрушения, что он повлёк за собой, совершенно его не коснулись. Единственным признаком того, что он вообще бывал в бою, были его глаза: в их глубине таилась пустая, выжженная ярость, которую Хелена видела лишь у тех, кто долгое время провёл на передовой.              Как будто у Феррона вообще был повод для подобного гнева.              Даже будучи отрезанной от собственных эмоций, ненависть, которую Хелена испытывала к нему, оставалась нерушимой конструкцией в её сознании.              Зачем вообще всё это делать? Казалось, он не находил никакого удовольствия в своих поступках. Среди Бессмертных на войне сражалось множество садистов. Хелена ухаживала за теми, кто был жертвами их больных наклонностей. Феррон же, казалось, был предан лишь жестокой эффективности, и при этом не извлекал из неё ни удовольствия, ни выгоды.              Как Верховный Судья, он был всего лишь оружием, лишённым того влияния, на которое он мог бы рассчитывать со своими способностями. Он был единственной анонимной фигурой; больше никого не скрывали за титулом.              Это должно было уязвлять, особенно когда остальные Бессмертные проводили свои дни в разврате, в то время как Феррон постоянно находился в ожидании приказов Верховного Некроманта. Послушный, как пёс.              Что он с этого имел? Несомненно, он был слишком умён, чтобы быть напрочь лишённым амбиций. Он явно вёл долгую игру. И если бы Хелена смогла её разгадать, это дало бы ей рычаг давления, способ манипулировать им.              А возможно, это было лишь тщеславие Хелены, искажающее её суждения — ей было необходимо, чтобы её надзиратель оказался хитрым противником, ведь насколько жалкой пленницей она бы тогда выглядела, не будь он таким?              Она открыла рот, желая поддеть его, но передумала.              Он ухмыльнулся.              — Снова меня анализируешь?              Прежде чем она успела ответить, по коридору эхом разнеслось резкое цоканье торопливых каблуков. Хелена дёрнулась, чтобы скрыться, но Аурелия уже вылетела из-за угла с воодушевлённым выражением лица, пока не заметила Феррона.              Её глаза мгновенно сузились, губы сжались, когда она остановилась, осуждающе глядя на них. Локоны, обрамляющие её лицо, подрагивали.              — Мы что, теперь общаемся все вместе? — спросила она тоном, похожим на подслащённый мышьяк.              — Просто осматриваем дом, — небрежно бросил Феррон, лениво обводя рукой просторный холл, уставленный пыльными портретами и бюстами мужчин — по-видимому, когда-то важных членов семьи.              Губы Аурелии сжались, побелев от напряжения.              — Я думала, у тебя сегодня дела. Ты сказал, что весь твой день расписан, когда я просила тебя заглянуть на благотворительный приём. — Она вскинула голову, и её идеальные локоны подпрыгнули, точно пружинки. — И всё же, — она процедила это сквозь стиснутые зубы, — вот он ты, «осматриваешь дом». Я думала, мы больше не обязаны прислуживать Вечному Пламени.              Хелена стояла совершенно неподвижно.              Взгляд Феррона на мгновение метнулся вверх.              — Верховный Некромант предельно ясно дал понять, что это задание важнее всего остального. Таков мой приказ.              Аурелия издала резкий смешок.              — Но ты уже перебил всех остальных из Вечного Пламени, так почему она имеет значение?              — Я исполняю любое желание Верховного Некроманта, — произнёс Феррон с нетерпением человека, которому этот спор порядком осточертел. — Если бы ему понадобились скрепки ручной работы, я бы делал их с той же преданностью.              Он даже не смотрел на жену. Его взгляд скользнул поверх головы Аурелии и остановился на зеркале, в котором отражались он и Хелена.              — А-а, так вот что должно объяснить, почему ты проводишь с ней столько времени. А когда тебя нет рядом, за ней по пятам таскаются траллы, — Аурелия презрительно фыркнула. — Будто иначе она исчезнет. — Она метнула на Хелену полный ненависти взгляд. — И не нужно вести себя так, будто она представляет собой какую-то ценность. Я спрашивала Страуд, и та мне сказала: она была пустым местом. Никто за ней не придёт, но ты всё равно вьёшься вокруг неё, словно прячешь ото всех какое-то сокровище.              Феррон мрачно рассмеялся, в его глазах вспыхнул опасный огонёк, когда он перевёл взгляд от зеркала на Аурелию. По её лицу скользнула тень сомнения, словно тяжесть его внимания застала её врасплох.              — Я думал, ты не желаешь её видеть, Аурелия. — То, как он произнёс имя жены, прозвучало пугающе интимно.              Аурелия вспыхнула: краска залила её шею и выступила на щеках.              Феррон шагнул к ней.              — Если тебе кажется, что я прячу её, держу только для себя, возможно, мне стоит чаще вовлекать тебя в это. Она могла бы ужинать с нами. Я мог бы переселить её в наше крыло, брать с собой, когда мы выезжаем в город. Пожалуй, нам следовало запечатлеть и её на фотографии в честь солнцестояния, за которую ты заплатила.              Аурелия бледнела на глазах.              — Мир и так знает, что она моя, — отчеканил Феррон, — но, если хочешь, я могу им напомнить. Я бы не хотел, чтобы ты думала, будто я что-то скрываю, дорогая.              Аурелия задрожала, словно была на грани нервного срыва.              — Мне плевать, что ты с ней делаешь, просто убери её с моих глаз! — Она резко развернулась на каблуках и стремительно зашагала прочь.              Феррон с раздражением посмотрел ей вслед, а затем повернулся и устремил хмурый взгляд на Хелену.              — Ты раздражаешь мою жену, — сказал он.              — Похоже на то, — невозмутимо отозвалась она. — Если хочешь что-то с этим сделать, можешь убить меня.              Он фыркнул, и на мгновение его лицо озарилось весельем.              — Эти таблетки и правда творят с тобой чудеса.              — Я чувствую, что снова могу дышать, — сказала она, жалея, что не может ощущать такое спокойствие без этой ледяной заторможенности. — Словно я так долго тонула, что забыла, каков на вкус кислород. — Затем она поморщилась: — Правда, ломка оставляет желать лучшего.              — Ну, в этом нет моей вины. — Он отвернулся, собираясь уйти. — К тому же, если бы я не оставлял тебя корчиться на полу от тошноты, ты бы ошибочно могла подумать, что мне не всё равно.              Хелена склонила голову.              — Да. Кажется, ты странно обеспокоен тем, что я могу так подумать.              Феррон на мгновение замер, затем обернулся, жестокая улыбка растопила лёд на его лице.              — Должно быть, твои друзья были о тебе совсем невысокого мнения, раз это кажется тебе заботой.              Хелена была настолько поражена его словами, что почувствовала, как её сердце забилось быстрее.              — Нет, они заботились обо мне, — быстро произнесла она. — Конечно, я была им небезразлична.              Он склонил голову набок.              — И кто же это был?              Она сглотнула.              — Люк, и Лайла, и... — Имя вертелось на кончике языка, но её сознание словно ускользало от него, пока она не сосредоточилась. — И С-Сорен. Брат-близнец Лайлы. Он... он тоже был моим другом.              Как она могла забыть Сорена? У неё едва хватило времени задаться этим вопросом. Феррон, казалось, ждал новых имён.              — Ильва Холдфаст, двоюродная бабушка Люка. Она заступилась за меня, когда открылся мой дар вивимантии. И... и Мадам Пейс. Она управляла госпиталем.              Феррон всё ещё выжидающе смотрел на Хелену, и это так задело её, что гнев на мгновение прорвался сквозь ледяное безмолвие.              — То, что вивимант был частью Вечного Пламени, устраивало далеко не всех. Особенно учитывая, что я была... иностранкой. Для некоторых это было уже слишком. У меня не было таких связей, как у других. Если бы возникли проблемы, это могло бы... это могло бы подорвать авторитет Люка.              Он изогнул бровь.              — Что ж, похоже, ты для себя всё очень складно объяснила. Мои поздравления. В конце концов, оно явно того стоило.              Он одарил её фальшивой улыбкой и зашагал прочь.              У Хелены возникло непреодолимое желание швырнуть ему вслед мраморный бюст и спросить, кому вообще есть дело до него самого. Родной отец хотел от него отречься, жена на дух его не переносила, он даже не мог нанять живую прислугу к себе в дом.              Не будь Хелена под действием таблетки, она бы так и поступила, но сейчас она рассуждала достаточно здраво, чтобы понять — это бессмысленно, а её время ограничено.              Некротраллы то появлялись, то исчезали, словно призраки, пока она продолжала свои исследования. Закончив с восточным крылом, она взяла плащ и перчатки, полная решимости потратить оставшееся время на хозяйственные постройки.              Зимнее небо было необычайно ясным, пронзительно синего цвета. Возрождённое солнце висело бледным золотистым диском — слишком слабым, чтобы согреть, но таким красивым.              Садовый сарай оказался заперт. Следующая постройка — небольшая кузница. Тоже заперта. Вряд ли это могло удивить. Прилегающие к ней склады не стали исключением. Она подошла к конюшне и дёрнула большие раздвижные двери, спиной чувствуя на себе взгляды некротраллов. Безуспешно. Она потянула двери ещё несколько раз, отчаянно надеясь, что они хоть немного поддадутся.              Ей всегда нравились лошади. Они напоминали ей осликов в Этрасе, которые вечно тыкались бархатистыми носами в карманы людей в поисках лакомства.              Животные были редкостью на островах Паладии. Город был многоуровневым и настолько плотно застроенным, что для них просто не оставалось места, разве что в качестве питомцев, но в Институте держать их не разрешалось. Эстакады предназначались исключительно для автомобилей и грузовиков, поэтому лошадей привозили в город исключительно для торжественных церемоний и парадов.              У Люка был великолепный белый боевой конь по кличке Кобальт, который обожал морковку, но ненавидел город, его всегда увозили обратно в поместье, как только заканчивался парад в честь летнего солнцестояния. Люк обещал ей, что, если она когда-нибудь приедет в их загородное поместье, они отправятся на конную прогулку.              Хелена толкнула маленькую дверь конюшни за углом и удивилась, когда та открылась.              Она проскользнула внутрь. Воздух был наполнен сладким ароматом сена и ещё каким-то запахом, который она не могла распознать. Хелена всматривалась в темноту. Все стойла казались пустыми, она не слышала ни топота копыт, ни фырканья.              Она поцокала языком и услышала шорох в дальнем конце конюшни. Звук того, как поднимается нечто очень большое.              Она снова поцокала и услышала глубокий, прерывистый выдох, но ничего не увидела.              — Привет, — неуверенно позвала она, проходя чуть глубже.              Дверь позади неё распахнулась настежь. Внутрь хлынул яркий свет.              Она ожидала увидеть Феррона, но это были два некротралла из Центра, протискивающиеся следом за ней.              Рык — почти рёв — прокатился сквозь темноту. Волоски на теле Хелены встали дыбом.              Раздался звук волочащихся тяжёлых цепей, затем ещё один рык, более яростный, чем первый. Хелена наконец увидела то, что скрывалось в тенях — огромное существо, чёрное как ночь, бросилось на них.              Это был волк.              Нет. Больше волка. Он был крупнее боевого коня. Настолько огромный, что казалось, он заполняет собой всю конюшню.              Грейс говорила, что у Верховного Судьи есть монстр, но Хелена не воспринимала эти слова буквально.              Существо было чудовищным. Клыки, длиннее её пальцев, блеснули в свете. По помещению пронёсся порыв ветра. Запах крови ударил ей в лицо, когда из теней вырвалась пенящаяся пасть, клацая челюстями.              Раздался резкий лязг натянувшейся цепи. Когтистые лапы заскребли по деревянному полу, когда монстр рванулся снова.              Некротраллы схватили Хелену за волосы и выволокли обратно во двор, бросив на гравий.              Хелена поспешно поднялась на ноги, её сердце пыталось бешено заколотиться от страха, но под действием таблетки так и не изменило свой ровный ритм. Она была потрясена произошедшим. Её заточение контролировалось настолько жёстко, что подобное столкновение с угрозой для жизни казалось просто невозможным.              Она не могла отделаться от мысли: могла ли незапертая дверь конюшни оказаться делом рук Аурелии?              Существо всё ещё рычало, а затем раздался низкий, протяжный вой, похожий на стон ветра.              Переведя дыхание, она оглянулась на некротраллов: оба встали на страже перед конюшней, наблюдая за ней, пока существо внутри затихало.              Хелена пошла прочь. Следующее здание было небольшим, правильной геометрической формы. Она дёрнула ручку, раздался щелчок, и дверь распахнулась внутрь. Как только Хелена увидела пять стен, она сразу поняла, что это. Часовня.              Она вошла, позволив двери закрыться за спиной. Хелене всегда было тяжело смириться с догматичностью религии Севера, но теперь, когда всё было кончено, в таком месте ощущалась некая горькая отрада.              Во многих отношениях Паладия стала для Хелены культурным шоком. В Этрасе боги не нуждались в том, чтобы в них верили, равно как в этом не нуждались горы. Они просто существовали. Человек почтительно уживался с ними, порой делал небольшие подношения и читал молитвы, прося о милости. Но боги в Этрасе олицетворяли пути, по которым можно пройти, а не саму цель.              В Паладии всё было иначе. Говорили, что древние боги требовали крови для жертвоприношений, но Сол требовал саму жизнь, прожитую в служении ему. От северян ожидалось, что каждый прожитый миг станет жертвой, дабы после смерти их души могли вознестись к небесам. Всё вращалось вокруг того, что Сол позволял или запрещал.              Люк делал всё возможное, чтобы заслужить милость, которую Сол даровал его праотцам. Благословлённый солнцем, он обладал алхимическим даром, как и все остальные, но так и не дождался тех чудес, которыми наслаждались его предки. Тех чудес, что дарили триумф в битвах и несметные богатства во время их правления.              Люк отдал бы все свои дары за одно-единственное чудо, за любую возможность положить конец войне, но его молитвы так и остались без ответа, а преданность — незамеченной.              Он всегда винил в этом только себя.              Будь он жив, он молился бы даже сейчас, но ритуальные слова застревали у Хелены в горле.              Каждая стена предназначалась одному из пяти богов Квинтэссенции. Сияющий, непобедимый Сол, даровавший жизни, находился в центре, а остальные окружали его. Алтарное святилище, в котором должен был непрестанно пылать священный огонь, было холодным, его амиантовый фитиль покрылся пылью и пересох.              Ферроны, вероятно, построили эту часовню для личных богослужений и захоронений, как это было принято у высших сословий — хотя, судя по количеству шпилей, украшавших поместье, когда-то эта семья и впрямь была религиозной. Паладийцы обожали использовать в декоре символику пятёрки, хотя их почитание и празднества в основном посвящались Солу и Люмитии.              Вдоль стен располагались десятки каменных плит с высеченными именами и датами. Из-за нехватки земель паладийцы поколениями хранили прах усопших, а не хоронили их на кладбищах, как это делали в других странах.              Несмотря на явное запустение, часовня не была полностью заброшена. Одна табличка выглядела ярче остальных, тщательно отполированная. Она располагалась под алтарём Луны, младшей лунной богини.              ЭНИД ФЕРРОН. ВЕЧНО ЛЮБИМАЯ. ЖЕНА И МАТЬ.              Судя по небесному летоисчислению, она умерла во время войны, в 1785 году — на третий год правления Люка. Должно быть, это была мать Феррона.              Хелена изучала надпись, находя в ней горькую иронию. Как бы сильно ни была «любима» Энид Феррон мужем и сыном, этого оказалось недостаточно, чтобы даровать ей бессмертие, которым наслаждались они.              Впрочем, гильдии всегда были глубоко патриархальны.              По иронии судьбы, единственным, в чём, по мнению гильдий, Холдфастам не хватало традиционности, было отношение к женщинам. Уже несколько десятилетий девочки могли свободно учиться в Институте. В школе преподавали женщины-лекторы, инструкторы, они были членами совета. Именно с благословения Принципата Аполло Лайла Баярд с самого детства обучалась, чтобы стать первым паладином.              У гильдий, при всех их разговорах о прогрессе, равенстве и свободе от устаревших традиций, было весьма чёткое понимание того, на кого именно эта свобода распространяется.              Пренебрежительное отношение к женщинам было обычным делом на Севере, особенно среди верующих. До того, как Принципат начал оказывать на это давление, Вера считала женщин существами низшего порядка, и даже после официального отказа от этих взглядов, такое отношение никуда не исчезло.              Это считалось непреложным законом природы. Мужчины, творения Сола, были активными, наделёнными внутренним жаром и сухостью, полными жизненной энергии и служили источником семени. Женщины же, как следствие, считались низшей формой человека. Холодные и влажные по своей природе, они были пассивно привязаны к циклам Луны, младшей из лун. И хотя их тела служили необходимыми сосудами для вынашивания детей, именно женская кровь признавалась источником всех изъянов. Как вивимантия, так и некромантия считались искажением резонанса, порождённым «ядовитым чревом».              Отсюда и давняя одержимость созданием гомункулов даже среди последователей Веры — чтобы избавить человечество от этого порочного женского влияния.              Однако не все женщины были обречены на холодную пассивность существования. Чтобы избежать подобной участи, девушка могла посвятить себя культу Люмитии, богини войны и алхимии, рождённой из самого сердца Сола. От женщин, связавших себя с Люмитией, не требовалось следовать традициям; они могли быть алхимиками, хирургами, паладинами — кем угодно.              Но у этого была своя цена. Если они выходили замуж или рожали детей, им приходилось от этого отказываться. Люмития была девственной богиней. Матерям и замужним женщинам не было места у её алтаря.              Закончив свои исследования, Хелена осталась на улице, несмотря на холод, наблюдая, как зимнее солнце скрывалось за горами. На ночном небе проступили звёзды, недолго мерцая перед восходом лун. Сперва взошла Луна — искажённый полумесяц замер вдалеке над горизонтом, чей нежный свет принёс с собой мягкие сумерки.              Затем взошла Люмития. Она была убывающим серпом, но всё равно казалась вдвое больше Луны и сияла так ярко, что на неё было больно смотреть. Она поднялась в небо, подобно белому солнцу, стирая созвездия в своих лучах. Вскоре в чёрной бездне неба остались видны лишь планеты и пара одиноких звёзд — мерцающие крупинки, крошечные, как алмазная пыль.