"Стены Кандара"

Бэт стояла на коленях в покосившемся деревянном сортире. Дверь была приоткрыта, и в щель пробивался серый утренний свет. Рядом, прислонённая к стене, стояла её лютня — тёмный корпус с резными завитками. Бэт согнулась, над выгребной ямой и её снова вырвало — резко, горько, до слёз и жжения в горле. Она вытерла рот, тяжело дыша. Белая кожа на щеках покрылась холодным потом, тёмные волосы прилипли ко лбу. Глаза — глубокие, почти чёрные, с загадочным, чуть затуманенным взглядом — сейчас были красными от напряжения и страха. «Это уже третий раз за неделю. Не от еды. Не от вчерашнего вина». Она знала. Ранний срок — пять-шесть недель. Живот ещё плоский, но тело уже предавало: грудь ныла, соски стали болезненно чувствительными, а по утрам всё внутри выворачивалось. «Я не готова. Не хочу. Не могу». Ребёнок — это конец. «Можно избавиться. В Кандаре есть травницы. Никто не узнает». Но от этой мысли тошнило ещё сильнее — уже не телом, а душой. Она вспомнила мать, которая просто ушла. Бэт подняла взгляд на лютню. Тихо тронула струну — дрожащий аккорд разорвал тишину. «Если оставлю тебя… кем стану я?» Она закрыла глаза. Слёзы скатились по щекам — горячие, злые. Жизнь шла дальше, не спрашивая её согласия. Бэт медленно встала, взяла лютню и вышла. Она ещё не знала, что выберет. Но понимала: этот ребёнок уже всё изменил. И пути назад больше нет. Бэт шла по разбитой дороге, ведущей в земли Кандара, с лютней за спиной и небольшой котомкой в руках. В котомке лежало всё, что у неё осталось: подарки племянникам, запасной плащ, горсть монет, щепотка сушёных трав от тошноты, старая записная книжка с песнями, которые она пела и огромная стопка так и не прочитанных ей писем. Пять лет назад она ушла из дома — ушла петь по тавернам, ярмаркам и чужим кострам. Оставила Элли, с детьми и мужем оставила письма без ответа, оставила всё, что держало её на месте. Теперь она возвращалась — с грузом внутри и страхом в глазах. К вечеру четвёртого дня дорога вывела её к холму. За ним открылся вид на замок. Он стоял, как скелет, рухнувший под собственным весом. Стены обвалились в нескольких местах, оставив зияющие дыры, через которые виднелось небо. Башни, когда-то горделивые, теперь лежали в руинах — все, кроме одной. Высокая, угловатая башня на юго-западном углу оставалась почти целой: потемневший камень местами покрыт трещинами и мхом, но верхние этажи ещё держались, а на самом верху горели слабые огоньки — кто-то жил там, внутри. Во дворе, у подножия, виднелись следы жизни: на верёвках между обломками стен сушилось бельё — простыни, детские рубашки, несколько пар штанов, колышущихся на ветру. Рядом валялись инструменты — ржавый топор, старая мотыга, детские деревянные мечи и тряпичные куклы, брошенные в пыли. Старая лесопилка у ручья скрипела и стонала — полотно пилы всё ещё медленно двигалось, приводимое в движение водой, которая крутила колесо мельницы. Звук был монотонным, утомительным, как дыхание умирающего. Из башни доносились голоса — не только детские. Где-то наверху кто-то кашлял, кто-то ругался низким мужским голосом, звякала посуда. Жили здесь не только Элли с детьми — башня была убежищем для нескольких семей беженцев, цепляющихся за эти стены, как за последнюю надежду. Бэт остановилась на краю холма. Сердце сжалось. Это было даже хуже, чем она представляла. Элли всегда мечтала о большом доме, о детях, которые будут бегать по саду. А здесь был только этот одинокий обрубок, торчащий из земли, как сломанный зуб, окружённый обносками и ржавчиной. Она поправила ремень лютни на плече и сделала глубокий вдох. Бэт стояла неподвижно, глядя на башню. Она ещё не была готова подняться по тропинке. Ещё не была готова увидеть сестру, увидеть детей, увидеть, во что превратилась жизнь Элли после того, как она ушла. Но другого места у неё не было. Тропинка вела вверх, к низкой двери в основании башни. Бэт шла медленно, чувствуя, как каждый шаг приближает её к тому разговору, которого она боялась больше всего. Бэт толкнула тяжёлую низкую дверь у основания башни. Та скрипнула, открываясь внутрь с запахом дыма, варёной каши и сырого камня. Внутри было темно и тесно — узкий коридор, освещённый только тусклой масляной лампой на стене. Лестница уходила вверх — крутая, каменная. Бэт поднималась медленно, держась за стену свободной рукой, лютня билась о спину при каждом шаге. Сверху доносились приглушённые голоса. Кто-то кашлял, кто-то ругался. Жизнь в башне текла своей жизнью — тесной, бедной, но упрямой. Бэт остановилась перевести дыхание. Сердце колотилось — не от подъёма, а от того, что ждало наверху. Она ещё не знала, как скажет Элли. Не знала, как посмотрит ей в глаза после пяти лет молчания. Тем временем наверху, в большом помещении на третьем этаже башни, Элли жила своей жизнью. Это было почти уютное настоящее жилье — когда-то это был зал, разделённый грубыми деревянными стенами и ширмами на несколько уголков. В одном углу стояла широкая кровать, застеленная лоскутным одеялом, в другом — стол, заваленный мисками и тряпьём. В других комнатах были кровати с соломенными матрасами, где спали дети. В воздухе висел запах дыма от очага и травяного отвара. Раздался стук в дверь — тихий, но настойчивый. Бриджитт, старшая дочь Элли, семнадцатилетняя девушка с длинными тёмными волосами и глазами, точь-в-точь как у тёти Бэт, — подошла к двери. Она была красива: тонкие черты лица, высокие скулы, лёгкая бледность, которая делала её похожей на старую картину. Но в глазах уже жила усталость — усталость девушки, которая слишком рано повзрослела. Бриджитт отодвинула маленькое зарешеченное окошко в двери и выглянула. На площадке стояли двое соседских мальчишек: младший, лет десяти, с растрёпанными волосами и веснушками, и старший — ровесник Бриджитт, высокий, худощавый, с лёгкой щетиной на подбородке и улыбкой, от которой у неё всегда замирало сердце. — Бридж, пойдём с нами! — произнес старший. — Будем страшные истории рассказывать у костра! Младший прыгая рядом. — Не просто страшные, — добавил он, глядя прямо на Бриджитт. — Мы даже плохие истории будем рассказывать. Младший захихикал, старший бросил на него строгий взгляд. — Среди страшных историй не бывает плохих, — сказал он серьёзно, но уголки губ дрогнули в улыбке. Бриджитт закатила глаза, но щёки слегка порозовели. — Идите уже, — ответила она саркастично, стараясь звучать равнодушно. — Мне некогда слушать ваши детские страшилки. Мальчишки переглянулись. Младший пожал плечами и побежал вниз по лестнице. Старший задержался на секунду, посмотрел на Бриджитт чуть дольше, чем нужно, потом кивнул и ушёл следом. Дверь закрылась. Бриджитт стояла неподвижно несколько секунд. Потом тихо приоткрыла дверь — всего на щель — и выглянула вслед. Фигура старшего мальчишки мелькнула на повороте лестницы и скрылась. Она смотрела ему вслед с лёгкой улыбкой — той, которую никто не видел. Сердце стучало чуть быстрее обычного. Она знала, что он ей нравится. Знала уже давно. Но сказать — это значило рискнуть. Бриджитт тихо закрыла дверь. Бриджитт закрыла дверь, задвинула засов и повернулась, чтобы вернуться к очагу. Но не успела сделать и шага — прямо перед ней выросла маленькая фигурка. Кэсси, шесть лет, стояла посреди комнаты в полном боевом облачении. На голове у неё красовалась старая тряпка для мытья полов — мокрая, серая, свисавшая на глаза, как шлем какого-то нищего рыцаря. В руках она сжимала древнюю метлу, держа её наперевес, словно копьё. На шее был завязан старый платок — вместо плаща, концы болтались на спине. Вид у неё был одновременно грозный и уморительный. — Твои друзья чудные, — заявила Кэсси, задрав подбородок. Бриджитт посмотрела на сестру сверху вниз, приподняла бровь. — Это ты чудная, — ответила она спокойно, но с лёгкой улыбкой в уголках губ. Кэсси на секунду замерла. Потом с размаху ткнула метлой Бриджитт прямо в живот. — А-а-а! — заорала она и рванула прочь, хихикая и размахивая тряпкой на голове. Бриджитт ойкнула, схватилась за живот, но тут же бросилась следом. — Ах ты мелкая! — крикнула она, легко догоняя сестрёнку. — Отдай метлу! Кэсси увернулась, метнулась под стол, Бриджитт нырнула за ней. Они столкнулись, покатились по полу — метла хрустнула с треском и сломалась пополам. Деревянная ручка разлетелась на две части, одна упала под стул, другая осталась в руках у Кэсси. Бриджитт вскочила первой, держа обломок метлы как трофей. — Всё! Моя победа! — засмеялась она и рванула к противоположному углу комнаты. Кэсси, не сдаваясь, вскочила, схватила второй обломок и бросилась в погоню. — Верни-и-ись! — завопила она, размахивая половиной метлы, как мечом. Бриджитт рванула в сторону, увернувшись от очередного выпада Кэсси, и метнулась в самую дальнюю комнату — ту, что когда-то была маленькой кладовой, а теперь служила убежищем для всех, кто хотел хоть немного тишины. Массивные деревянные двери, прогнившие по краям, но всё ещё тяжёлые, скрипнули, когда она влетела внутрь и захлопнула их за собой. Она прижалась спиной к доскам, упёрлась ногами в пол и схватилась руками за старый железный засов. Двери дрожали от ударов с той стороны — Кэсси била по ним обломком метлы, кричала и хихикала одновременно: — Открой! Открой, трусиха! — Кэсси, хватит! — крикнула она сквозь смех и одышку. — Дай хоть секунду перевести дух! Но Кэсси только сильнее колотила по дверям. Внутри комнаты было темно и прохладно. Свет едва пробивался сквозь щели в ставнях. Посреди помещения, спиной к двери, сидел Дэнни. Ему было четырнадцать. Светлые волосы, как у их отца, падали на лоб мягкими волнами. Пухлые губы были слегка приоткрыты — он пел. В руках он держал старую лютню — не ту, что у Бэт, а их семейную, потрёпанную, с потрескавшимся лаком. Пальцы бегали по струнам уверенно, голос — высокий, чистый, ещё детский, но уже с лёгкой хрипотцой — выводил простую детскую песенку: «…колыбель качается, луна смеётся в небе, спи, мой маленький, спи, пока звёзды светят…» Он даже не слышал шума за спиной. Не слышал, как двери дрожат, как Кэсси орёт и стучит. Глаза Дэнни были полуприкрыты — грустные, как всегда, но в этой грусти было что-то красивое, почти нездешнее. Бриджитт прижималась спиной к дрожащим дверям, чувствуя, как Кэсси бьёт по ним обломком метлы с другой стороны. Но взгляд её уже скользнул вглубь комнаты — туда, где сидел Дэнни. Бриджитт невольно улыбнулась — мягко, тепло, той улыбкой, которую приберегала только для брата. — Ну что, музыкант, — тихо сказала она, стараясь не спугнуть его песню, — где ты сейчас выступаешь? В Кандаре на главной площади? Или, может, в Немедии, перед Элаизой Шульц? Дэнни вздрогнул. Песня оборвалась на полуслове, струны жалобно звякнули. Он резко развернулся, глаза расширились от испуга и стыда — старшая сестра стояла в его комнате, а он даже не заметил. — Бриджитт! — крикнул он, голос сорвался на мальчишеский фальцет. — Что ты здесь делаешь?! Уходи! Немедленно уходи из моей комнаты! Он вскочил, прижимая лютню к груди, как щит. Щёки вспыхнули красным. Бриджитт только усмехнулась, не отрываясь от двери, которую всё ещё держала спиной. — Не могу, — спокойно ответила она и кивнула назад. — Слушай. За дверью раздался очередной громкий удар метлой, потом визг Кэсси: — Открой! Трусиха! Дэнни замер, прислушался. Потом уголки его губ дрогнули — сначала неуверенно, потом шире. Грустные глаза заискрились озорством. — Опять? — тихо спросил он. Бриджитт кивнула, улыбаясь уже шире. — Она. Они переглянулись — всего на секунду, но в этом взгляде было всё: годы братско-сестринской солидарности, молчаливое понимание, общий секрет, как выживать в этом замке. Дэнни аккуратно поставил лютню к стене. Бриджитт оттолкнулась от дверей, схватила засов и кивнула брату: — На счёт три. — Раз, — начал Дэнни шёпотом. — Два, — подхватила Бриджитт. — Три! Они разом распахнули двери. Кэсси, которая в этот момент как раз разбегалась для нового удара, не успела затормозить. Она влетела внутрь, споткнулась о порог и плюхнулась прямо в руки Бриджитт и Дэнни. Те подхватили её под мышки, повалили на старую кровать, набитую соломой, и набросились с обеих сторон. — А-а-а! Нет! — завопила Кэсси, хохоча и извиваясь. — Не надо! Я сдаюсь! Бриджитт щекотала ей бока, Дэнни — под коленками и шею. Кэсси визжала, дрыгала ногами, пыталась отбиваться обломком метлы, но силы были неравны. — Говори: «Я люблю старших брата, и сестру и никогда больше не буду ломать двери!» — потребовала Бриджитт, не убирая пальцы. — Никогда! — выкрикнула Кэсси сквозь смех. Дэнни засмеялся — тихо, но искренне, и это был один из тех редких моментов, когда его грустные глаза становились светлыми. — Тогда держи ещё! Они щекотали её ещё несколько секунд, пока Кэсси не сдалась окончательно, свернувшись в комок и задыхаясь от хохота: — Ладно! Ладно! Я люблю вас! Перестаньте! Бриджитт и Дэнни отпустили её, легли по обе стороны, тяжело дыша и улыбаясь. Кэсси лежала на спине, глядя в потолок, и всё ещё посмеивалась. — Вы злые, — заявила она, но без всякой злости. — А ты мелкая, — ответила Бриджитт, потрепав её по волосам. Дэнни подобрал обломки метлы, покачал головой. — Мама нас убьёт, когда увидит. Элли сидела в маленькой отдельной комнате — бывшей кладовке, которую она отгородила занавеской и сделала своей мастерской. Единственный источник света — старая масляная лампа на шатком столике — отбрасывал тёплый, но слабый круг света на её руки и ткань. В воздухе пахло горелым фитилём, маслом и пылью старых ниток. У неё были светлые, вьющиеся волосы — когда-то золотистые, теперь чуть потускневшие, собранные в низкий узел на затылке. Несколько прядей выбились и падали на лицо. Глаза цвета пасмурного неба — серо-голубые, усталые, но всё ещё ясные — смотрели сосредоточенно вниз. Лицо со строгими линиями: острые скулы, тонкие губы, морщинка между бровями, которая появилась ещё в юности и с годами только углубилась. Она чинила дорогое платье — шёлк цвета слоновой кости, с вышивкой серебряной нитью. Работа от богатой семьи из Кандара: зашить разорванный подол, восстановить порванный шов на лифе, вернуть платью вид, достойный бала. Это была её работа — и единственный способ прокормить детей и заплатить за угол в этой башне. Пальцы двигались быстро и точно: игла мелькала, нить исчезала в ткани, узелки прятались аккуратно, без следа. Элли сделала последний стежок, завязала узелок и откусила нитку зубами. Подняла платье за плечи, расправила его на коленях, осмотрела — почти как новое. Удовлетворённо выдохнула. Потом медленно подняла глаза — и встретилась взглядом с собой в маленьком треснутом зеркале, висевшем на стене напротив. Она замерла. В свете лампы среди светлых завитков волос, чуть повыше виска, блестела тонкая серебристая нить — первая седая прядь. Не одна — две, может три. Они выделялись на фоне остальных, как трещины в старом стекле. Элли наклонилась ближе к зеркалу. Поднесла руку, осторожно коснулась пальцами этой пряди. Волосы были жёстче, чем остальные, почти металлические на ощупь. Она смотрела на своё отражение долго. Глаза вдруг стали ещё темнее — не от злости, не от грусти, а от какого-то тихого, глубокого узнавания. «Уже», — подумала она. Элли встала, аккуратно сложила готовое платье на стол и подошла к старому шкафу в углу комнаты. Дверцы скрипнули, когда она распахнула их полностью — внутри висела старая одежда, стопки полотенец, мотки ниток и прочий хлам, накопившийся за годы. Среди всего этого стоял небольшой флакон — тёмное стекло с потрескавшимся пробковым затычкой и выцветшей этикеткой, на которой едва читались остатки позолоченных букв. Он стоял там, кажется, ещё с тех времён, когда замок был целым, когда здесь кипела жизнь: балы, слуги, дамы в шёлке и пудре, которые приходили и уходили, оставляя за собой запах духов и краски для волос. Элли взяла флакон в руки. Стекло было холодным, тяжёлым. Она давно собиралась его выкинуть — каждый раз, когда наводила порядок, пальцы тянулись, но в последний момент она откладывала его обратно. Не решалась. Смесь внутри была густой, цвета старой меди, и, судя по этикетке, должна была превращать волосы в ярко-рыжий огонь — модный оттенок тех далёких лет. «Лучше рыжая, чем седая», — подумала Элли, глядя на свою первую серебристую прядь в зеркале. Она не знала, как правильно пользоваться этой краской. Никогда не красила волосы — всегда считала это роскошью для других. Но решила, что разберётся: намочить, нанести, подождать, смыть. Ничего сложного. В конце концов, хуже уже не будет. Элли взяла чистое светлое полотенце из стопки, перекинула его через плечо, крепко сжала флакон в руке и вышла из комнаты. Она направилась в купальню — маленькое помещение в конце коридора, где стоял медный таз, кувшин с водой и старый ковш. Там было холодно, пахло сыростью и мылом, но это было единственное место в башне, где можно было хоть немного уединиться. Она закрыла за собой дверь на хлипкий крючок, поставила лампу на полку и посмотрела на своё отражение в мутном осколке зеркала, висевшем над тазом. Седые волосы казались ещё заметнее в этом тусклом свете. Элли глубоко вдохнула. «Пора», — подумала она и начала расстёгивать верхние пуговицы платья. Элли наклонилась над медным тазом, зачерпнула кувшином холодной воды и медленно полила волосы. Волосы намокли, потемнели, прилипли к шее и плечам. Она открыла флакон — пробка вышла тихо почти без звука, и в воздух ударил резкий, химический запах, смешанный с запахом мыла и цветов, но будто ржавым. Она вылила густую массу на ладонь — субстанция была тёмно-бордовой, вязкой, как старая кровь. Нанесла на волосы, растирая пальцами от корней к кончикам. Несколько капель сорвались с пальцев и упали в воду. Они медленно погружались, оставляя за собой яркий красный след, который расплывался, но не исчезал сразу — тянулся длинными нитями, как кровь в воде. «Красный», — подумала Элли, глядя на это. — «Так даже лучше. Красный это неплохо». Она улыбнулась своему отражению в мутном зеркале — слабо, устало. Рыжий или красный — какая разница? Лишь бы скрыть эти первые серебристые предатели. Элли нанесла смесь на волосы. Вдруг раздался сильный стук в дверь — три тяжёлых удара. — Дети! Откройте! — крикнула Элли, не отрываясь от волос. Тишина. Только стук повторился — настойчивее, громче. Элли вздохнула, быстро намотала голову светлым полотенцем, завязала его узлом на затылке. Полотенце тут же начало пропитываться красным — пятна расползались, как цветы на ткани. Она не обратила внимания — спешила. — Иду! Иду! — крикнула она, выходя из купальни босиком, придерживая полотенце одной рукой. Стук не прекращался — теперь он был ритмичным, почти сердитым. Элли прошла через комнату, где Бриджитт и Кэсси всё ещё хихикали над сломанной метлой, через занавеску, мимо стола, где Дэнни молча перебирал струны лютни. Она подошла к входной двери, отодвинула засов и распахнула её. На площадке лестницы никого не было. Только холодный сквозняк поднялся снизу, шевеля подол её платья и капли красной краски, которые уже стекали по вискам из-под полотенца. Элли замерла, глядя в пустой тёмный пролёт лестницы. — Кто здесь? — тихо спросила она. Ответа не было. Только далёкий скрип лесопилки внизу да слабый гул голосов из других комнат башни. Элли уже собиралась развернуться и закрыть дверь — решила, что это опять соседские мальчишки, Скатт и Джейк, дразнят Бриджитт своими дурацкими шутками. Но в этот момент из темноты лестничного пролёта выпрыгнула фигура — стремительно, с криком: — Бу! Бэт, с широкой, озорной улыбкой, выскочила вперёд, растопырив пальцы, как маленькая девочка, которая хочет напугать сестру. Элли даже не успела разглядеть лицо. Рука взметнулась на отмашь — ладонь звонко шлёпнула по губам и носу Бэт. Удар был не сильный, но неожиданный. Бэт отшатнулась, схватилась за лицо, а потом… закатилась смехом. Громким, искренним, почти детским — таким, каким она не смеялась уже годы. — Ой… ой, Элли! — выдохнула она сквозь хохот, вытирая слёзы. — Ты меня чуть не убила! Элли стояла, прижав руку к груди, где сердце колотилось так, будто хотело выскочить. Полотенце на голове уже полностью пропиталось красной краской — капли стекали по вискам и шее, оставляя бордовые дорожки. — Бэтти… ты меня чуть до смерти не довела, — выдохнула она, тяжело дыша. — Ты почему так плохо выглядишь? Ты вся… бледная, как привидение. И глаза красные. Что случилось? Бэт наконец перестала смеяться, хотя улыбка всё ещё дрожала на губах. Она посмотрела на сестру — на полотенце, на красные пятна на лице, на растрёпанные светлые волосы, которые уже начинали окрашиваться в странный рыжий оттенок. — За то я не похожа на использованный тампон, — сказала она, кивнув на голову Элли. Элли моргнула. Потом посмотрела на своё отражение в маленьком зеркальце у двери — и не выдержала: тихо фыркнула, а потом засмеялась — коротко, устало, но по-настоящему. — Иди сюда, дура, — сказала она, отступая в сторону и жестом приглашая сестру войти. — Заходи. Только не пугай больше так, а то у меня сердце не выдержит. Бэт шагнула внутрь, всё ещё держась за нос, но глаза её светились — смесью облегчения, вины и чего-то тёплого, что она давно забыла. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Элли и Бэт даже не успели сделать и шага от двери — снова раздался стук, тяжёлый, уверенный, как будто кто-то бил кулаком, а не костяшками. Элли вздохнула, бросила быстрый взгляд на сестру и снова открыла дверь. На пороге стоял крепкий седой мужчина лет шестидесяти, не меньше. Широкие плечи, лицо в морщинах, как старая кора, глаза маленькие, но цепкие. Фонда — так его звали все в башне. Сосед, рабатал раньше на лесопилке, теперь просто «тот, кто чинит всё, что ещё можно починить и когда течение позволяет, запустить старую лесопилку помогает всем запастись дровами». Он сразу посмотрел на Элли, не тратя времени на приветствия. — Я крик услышал. У вас всё в порядке? Элли приоткрыла дверь шире, позволяя Фонде увидеть Бэт, которая стояла позади, всё ещё держась за нос и улыбаясь уголком губ. — Да всё хорошо, — ответила Элли, чуть устало. — Просто моя глупая сестра приехала и решила пошутить. Фонда прищурился, перевёл взгляд на Бэт. Осмотрел её с ног до головы — лютню за спиной, потрёпанную котомку, бледное лицо, красные глаза. — Это про которую ты говоришь, что она жопой в тавернах крутит? — спросил он прямо, без тени смущения. Бэт моргнула. Улыбка медленно сползла с её лица. Она посмотрела на Элли — не с обидой, не с осуждением, а с каким-то тихим, растерянным непониманием. Элли виновато отвела глаза, губы сжались в тонкую линию. Она не знала, что ответить. Бэт медленно перевела взгляд на Фонду. Потом тихо, спокойно, без злости сказала: — Вообще-то играю на лютне и пою песни. Фонда хмыкнул, пожал плечами, как будто это ничего не меняло. — А какая разница? — буркнул он. — Всё одно и то же. Он почесал затылок, оглянулся по сторонам. — Вы кстати кошку мою не видели? Серую. Опять, наверное, под потолок забралась. Элли покачала головой. — Не видела. Фонда кивнул, уже разворачиваясь. — Ладно. Если увидите — крикните. А то опять на балку залезет и мяукать начнёт, как проклятая. Он махнул рукой на прощание — коротко, по-мужицки — и начал спускаться по лестнице, тяжёло ступая по скрипучим ступеням. Элли закрыла дверь, задвинула засов и повернулась к Бэт. Та стояла молча, всё ещё держа руку у лица. Потом тихо спросила: — Жопой в тавернах крутит? Элли опустила взгляд, виновато потёрла руки. — Я… я так говорила, когда злилась. Элли и Бэт прошли всего несколько шагов от двери, когда Элли вдруг остановилась. Её взгляд упал на старый жилет сестры — потрёпанный, пыльный, с выцветшей вышивкой на груди. Из бокового шва торчала тонкая нить, длинная, болтающаяся. — Подожди, — тихо сказала Элли, коснувшись пальцами плеча Бэт. Она наклонилась ближе, взяла нить двумя пальцами и слегка потянула. Нить поддалась, и шов рядом с ней слегка разошёлся — не сильно, но заметно. Элли нахмурилась, провела пальцем по ткани. — Сейчас отрежу. — Пробормотала она. Она оглянулась по сторонам, шагнула к старому шкафу в коридоре — высокому, рассохшемуся, с облупившейся краской. Распахнула дверцы. Внутри было пусто: ни ниток, ни иголок, ни ножниц — только пыль и запах старого дерева. Элли выпрямилась, прищурилась. Голос её стал твёрже: — Кэсси! Ты опять взяла мои ножницы? Ты ведь знаешь, что тебе нельзя с ними играть! В комнате Дэнни, где сейчас были все трое детей, всё мгновенно затихло. Потом послышался быстрый топот маленьких босых ног. Кэсси выскочила из комнаты брата, глаза круглые, виноватые. Она метнулась через зал в спальню, где обычно спала с Бриджитт. Там, у стола, она схватила большие старые ножницы — с потемневшими от времени лезвиями и деревянными ручками — и, не говоря ни слова, рванула обратно в зал. Нырнула на колени у пыльного старого дивана и сунула ножницы под низкий подол, задвинув их как можно глубже. Пыль взметнулась маленьким облачком. Кэсси выскочила в коридор, стараясь дышать ровно, и посмотрела на мать большими невинными глазами. — Нет, мам, я не брала твои ножницы, — сказала она быстро, слишком быстро. Элли посмотрела на неё долгим, усталым взглядом — тем самым, который дети знали слишком хорошо. Потом перевела глаза на Бэт, которая стояла молча, всё ещё держась за нос после «бу». — Ладно, — вздохнула Элли. — Потом разберёмся. Она наклонилась к жилету Бэт, взяла выбившуюся нить зубами и аккуратно откусила её. Нитка осталась между зубами — Элли сплюнула её в сторону. — У меня в мастерской есть нитки под цвет. Не переживай. Бэт кивнула, слабо улыбнулась. — Спасибо. Элли повернулась к Кэсси, которая всё ещё стояла в стороне, переминаясь с ноги на ногу и украдкой поглядывая на диван, где прятала ножницы. — Кэсси, — позвала Элли мягко, но твёрдо. — Тётя Бэт приехала. Ты её, наверное, не помнишь — тебе было всего годик, когда она ушла. Позови Дэнни и Бриджитт. Кэсси замерла на секунду, глаза расширились. Потом она резко развернулась и с шумом помчалась по коридору, размахивая руками и крича на весь этаж: — Тётя Бэт приехала! Тётя Бэт приехала! Голос эхом отскакивал от каменных стен, перекрывая скрип лесопилки внизу и кашель соседей. Дети в комнате Дэнни сразу засуетились — послышался топот, смех, стук отодвигаемого стула. Элли покачала головой с улыбкой и повела Бэт дальше — в купальню, чтобы смыть краску. Она закрыла дверь, налила воды в таз, сняла полотенце. Волосы уже окрасились — не в ярко-рыжий, как обещала этикетка, а в глубокий, тёмно-красный цвет, почти винный. В свете лампы они блестели, как мокрый шёлк, но с лёгким металлическим отливом. Элли посмотрела в зеркало, провела рукой по прядям и тихо вздохнула. — Ну не седая, — пробормотала она. Бэт стояла рядом, прислонившись к стене, и смотрела на сестру с лёгкой улыбкой. — Тебе идёт, — сказала она тихо. — Как огонь в ночи. Элли фыркнула, но улыбнулась уголком губ. — Иди лучше к детям. Они уже, наверное, весь дом перевернули. Через несколько минут они вышли в зал — большое помещение, бывший главный зал замка, теперь разделённый перегородками и занавесками. У стола уже собралась вся семья. Дэнни сидел, прижимая к груди свою старую лютню, Бриджитт стояла рядом, скрестив руки на груди, но глаза её блестели от любопытства. Кэсси прыгала вокруг стола, всё ещё с обломком метлы в руках. Элли поставила таз с водой на полку и села во главе стола. Бэт опустилась рядом, чувствуя, как все взгляды устремлены на неё. — Тётя Бэт! — воскликнула Кэсси, подбегая ближе. — Ты правда пела в тавернах? А драконов видела? Бэт рассмеялась — тихо, но искренне — и открыла котомку. — Не только пела. Ещё и путешествовала. Вот, держите. Она начала раздавать подарки. Сначала Дэнни. Бэт достала аккуратную кожаную сумку для лютни — простую, но крепкую, с мягкой подкладкой внутри и ремешком через плечо. Дэнни замер, взял сумку обеими руками, как будто это было сокровище. Глаза его загорелись — грустные, но теперь светлые, живые. — Это… для моей лютни? — прошептал он. Бэт кивнула. — Чтобы не царапалась. И чтобы ты всегда мог взять её с собой. Дэнни тут же перекинул сумку через плечо — не снимая, даже не положив туда лютню. Просто носил её, как медаль, и улыбался так широко, что щёки покраснели. Потом Бриджитт. Бэт протянула ей маленькие серьги — из морских ракушек, отшлифованных морем, с тонкими серебряными крючочками. Бриджитт взяла их осторожно, пальцами, будто боялась сломать. — Они красивые, — тихо сказала она, глядя на ракушки в ладони. — Спасибо. Но надевать не стала. Просто встала, сказала «я сейчас» и ушла в свою с Кэсси комнату. Там открыла шкаф, аккуратно положила серьги в маленькую шкатулку из-под ниток и закрыла дверцу. Она не хотела, чтобы кто-то увидел — пока. Это было слишком личное. И наконец очередь Кэсси. Бэт посмотрела на младшую племянницу и замерла. На голове у Кэсси снова красовалась старая тряпка для мытья полов — мокрая, серая, свисавшая на глаза. — Кэсси, — спросила Бэт с улыбкой, — почему ты это надела? Кэсси гордо выпрямилась, уперев руки в бока. — Дэнни сказал, что в замке водятся призраки. И если призрак решит меня напугать, то своим видом я его сама напугаю! Бэт медленно перевела взгляд на Дэнни. Тот сидел с виноватым лицом, но уголки губ дрожали от сдерживаемого смеха. — Это чистая правда, — сказал он, пожав плечами. — Призраки боятся страшных вещей. А Кэсси страшная. Бэт фыркнула, наклонилась к Кэсси и тихо, но серьёзно сказала: — Призраков не бывает, маленькая. Это просто тени и ветер. А ты и без тряпки всех напугаешь — своим характером. Кэсси моргнула, потом улыбнулась — широко, от уха до уха. Бэт наклонилась к Кэсси, глаза её блестели от тёплой, чуть озорной улыбки. — А для смелых девчонок, которые не боятся призраков, — сказала она тихо, почти заговорщически, — у тёти Бэт есть подарок особенный. Она полезла в котомку и достала браслет — тонкий, из потемневшего металла, украшенный маленькими круглыми монетками. Каждая монетка была отшлифована, чтобы сверкать, и подвешена так, что при движении они тихо, мелодично звенели — как капли дождя по стеклу, только ярче и живее. В Кандаре такие браслеты носили танцовщицы: когда они двигались, монетки ловили свет огней и издавали характерный звон, который заставлял всех замолкать и смотреть только на сцену. Кэсси открыла рот от восторга. Глаза стали огромными, как две луны. Она даже забыла дышать на секунду. Бэт осторожно взяла её маленькую руку и надела браслет на запястье. Монетки тихо звякнули — раз, два, — и Кэсси взвизгнула от радости. Она потрясла рукой — звон стал громче, веселее. Потом бросилась к тёте, обхватила её шею тонкими ручками и прижалась так крепко, что Бэт чуть не упала со стула. — Спасибо! Спасибо! — пищала Кэсси прямо в ухо. — Он звенит! Он как музыка! Элли сидела напротив, скрестив руки на груди, и смотрела на эту картину с доброй, но чуть саркастичной улыбкой. Она покачала головой. — Бэтти, прошу тебя, — сказала она в шутливой манере, но с лёгкой ноткой предупреждения, — не нужно вербовать мою дочь крутить жопой на сцене. Кэсси мгновенно оторвалась от Бэт, повернулась к матери и выпалила, не задумываясь: — А что значит «крутить жопой на сцене»? Кэсси всё ещё стояла с открытым ртом, глядя на браслет и потрясая рукой, чтобы монетки звенели. — А что значит «крутить жопой на сцене»? — повторила она, не унимаясь. Бэт язвительно, но по-доброму взглянула на Элли, уголки губ дрогнули в улыбке. — Это твоя мама так шутит, — сказала она спокойно. — Я играю на лютне и пою песни. Ничего больше. — Ого! — воскликнула Кэсси, глаза загорелись ещё ярче. — Тогда я тоже хочу вертеть жопой на сцене! Элли мило улыбнулась сестре, но в глазах мелькнула притворная укоризна. — Вот видишь, Бэтти, — сказала она с лёгким вздохом. — Ты только приехала, а уже плохо на неё влияешь. Бэт и Бриджитт одновременно хихикнули — коротко, по-девичьи, переглянувшись. Кэсси топнула ногой, обиженно надув губы. — Я серьёзно! — заявила она. — Я буду танцевать и петь, как тётя Бэт! Бэт рассмеялась тихо, потрепала Кэсси по голове. — Сначала вырасти, маленькая. А потом посмотрим. Она снова полезла в котомку — последняя вещь осталась на дне. — И вот ещё один подарок, — сказала она, доставая деревянную кружку. — Для вашего папы. Кружка была вырезана в виде миниатюрной башни замка: крошечные окна, зубчатый верх, даже маленькая дверь на боку. Дерево потемнело от времени, но работа была аккуратной, почти ювелирной. Смех в комнате мгновенно стих. Все замерли. Дэнни перестал перебирать струны, Бриджитт опустила руки, Кэсси замерла с браслетом на запястье. Элли смотрела на кружку так, будто Бэт только что положила на стол нож. Бэт почувствовала, как воздух в комнате стал тяжелее. Её глаза забегали от одного лица к другому — от Элли к детям, от детей к Элли. — Что… что-то не так? — тихо спросила она. Элли медленно подняла взгляд. Голос её был ровным, но в нём не осталось ни капли улыбки. — Дети, — сказала она спокойно, — я истратила всю воду. Прошу вас, сходите к лесопилке, наберите пару вёдер. Для купальни. Кэсси вскочила первой. — Чур я понесу ведро! — крикнула она и умчалась в коридор, топая босыми ногами. Бриджитт и Дэнни молча поднялись. Бриджитт бросила быстрый взгляд на мать, потом на тётю, но ничего не сказала. Дэнни аккуратно поставил лютню к стене, перекинул новую сумку через плечо — всё ещё не снимая — и вышел следом за сестрой. Дверь за ними закрылась тихо. В зале остались только Элли и Бэт.  Дети убежали к лесопилке за водой, их голоса и топот быстро затихли в коридоре. В комнате повисла тишина — только потрескивание огня в очаге и далёкий скрип полотна пилы внизу. Элли села напротив сестры, сложила руки на столе. Её тёмно-красные волосы ещё блестели от воды, капли падали на воротник. — Тарик ушёл, — сказала она тихо, без предисловий. — Через несколько месяцев после того, как Круг Тёмных прорвался. Когда начался конец света. Бэт замерла. Кружка в форме башни всё ещё стояла между ними на столе — как молчаливое обвинение. — У него появилась другая? — спросила она, голос дрогнул. Элли покачала головой. — Нет. Он просто… устал. Сказал, что не может больше так жить. Устал от меня, от детей, от всего этого. Собрал вещи — котомку, топор, старый плащ — и уехал. Даже не попрощался с ними толком. Сказал, что если останется — сойдёт с ума. Бэт смотрела на сестру, не моргая. — Почему ты не написала мне? — спросила она хрипло. — Я бы сразу приехала. Я бы… Элли подняла взгляд — в глазах мелькнула боль, но она быстро её спрятала. — Я писала, Бэтти. Три письма. Первое — когда он ушёл. Второе — когда Дэнни заболел. Третье — когда стало совсем плохо. Я писала три раза. Отправляла с караванами, с теми, кто шёл в сторону Кандара. Но ответа не было. Она встала, отпустила ладонь сестры. — Пойду соберу грязные вещи детей для стирки. А ты… посиди. Отдохни. Мы потом поговорим. Обо всём. Бэт почувствовала, как внутри всё сжимается. Она медленно потянулась к котомке, лежавшей у ног. Открыла её дрожащими пальцами и вытащила огромную стопку писем — пожелтевшие, помятые, перевязанные верёвкой. Письма, которые она никогда не открывала. Письма, которые она таскала с собой пять лет, потому что боялась их читать. Бэт развязала верёвку. Пальцы скользили по конвертам — письма были целыми не открытыми целые. Она перебирала их, пока не нашла три — с знакомым почерком Элли, с маленьким рисунком в виде цветка, который сестра рисовала всегда. Первое письмо — конверт слегка потемнел от времени. Второе — с пятном от дождя или слёз. Третье — самое тонкое, будто Элли писала его, когда сил уже почти не осталось. Бэт не открывала их. Просто держала в руках, глядя на сестру. — Я… — начала она и замолчала. Голос сорвался.— Прости меня, — прошептала она. Бэт смотрела на три письма в руках. Потом медленно поднесла одно к губам — то, что было самым тонким, самым старым. И закрыла глаза. В комнате снова стало тихо. Только потрескивал огонь в очаге да где-то вдалеке скрипела лесопилка — как сердце башни, которое всё ещё билось, несмотря ни на что. Бэт сидела за столом одна, когда взяла первое письмо — самое старое, с потемневшим от времени конвертом. Пальцы дрожали, когда она сломала печать и развернула лист. Почерк Элли был знакомым — аккуратный, с лёгким наклоном букв, как будто рука дрожала от холода или слёз. «Бэтти, Тарик ушёл. Не вчера, не сегодня — уже месяц  прошел. Сказал, что не может больше. Не может смотреть на детей, на меня, на эти стены. Собрал вещи — и уехал. Не попрощался толком. Я не плакала при нём. Плакала потом, когда дети уснули. Я не знаю, где он теперь. Может, в Кандаре, может, дальше. Может, его уже нет. Я не спрашиваю. Не хочу знать. Дети спрашивают, где папа. Я говорю — уехал работать. Они верят. Пока верят. Я не прошу тебя приезжать. Не прошу ничего. Просто пишу, потому что больше некому. Элли» Бэт перечитала письмо дважды. Потом трижды. Буквы расплывались — то ли от слёз, то ли от того, что лампа дрожала в её руке. Она не успела ничего сказать, ничего подумать. Дверь скрипнула — Элли вернулась с деревянным тазом, полным грязной детской одежды. Она поставила таз на пол у стены и посмотрела на сестру — спокойно, но твёрдо. — У меня нет времени, Бэтти, — сказала она. — Мне удалось скопить денег. Я много работала. Через два месяца мы переезжаем в Кандар. Там я смогу купить небольшой дом. Дети будут в безопасности. Там есть лекари, стены покрепче. Она сделала паузу, посмотрела Бэт прямо в глаза. — Можешь остаться на пару недель. Отдохни. Но потом… я не хочу тебя видеть. Бэт открыла рот — хотела сказать что-то, возразить, объяснить, извиниться, — но слова застряли. В этот момент пол под ними дрогнул. Сначала слабо, как будто кто-то тяжёлый прошёл по коридору. Потом сильнее — кружка на столе подпрыгнула, упала. С потолка посыпалась пыль. Стены застонали, дерево заскрипело, где-то внизу загремела лесопилка, сорвавшись с ритма. Землетрясение. Элли среагировала мгновенно. Она бросилась к Бэт, схватила её за руку и потянула вниз. Они нырнули под старый дубовый стол — массивный, тяжёлый, когда-то стоявший в главном зале замка. Элли обхватила сестру руками, прижала к себе, закрывая собой голову Бэт. — Держись! — крикнула она. Стол задрожал над ними. С потолка посыпались куски штукатурки, где-то рядом треснула балка. Послышались крики из других комнат, топот ног, звон разбитой посуды. Бэт вцепилась в руку сестры. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Она чувствовала, как Элли дрожит — не от страха, а от напряжения, от желания защитить. Земля стонала под ними, как живое существо. А потом — так же внезапно, как началось — всё стихло. Тишина была оглушительной. Кэсси, Бриджитт и Дэнни шли по тропинке обратно к башне. Телега скрипела под тяжестью двух полных вёдер, колёса вязли в мягкой земле после недавнего дождя. Дэнни толкал телегу сзади, упираясь плечом, Бриджитт шла рядом, придерживая ручку, чтобы та не перевернулась. Кэсси, упрямая, как всегда, настояла нести третье ведро сама — маленькое, но тяжёлое. Она держала его обеими руками, высунув язык от напряжения, и шла медленно, но гордо, не давая никому помочь. — Я большая! — заявила она в третий раз за последние пять минут. Бриджитт закатила глаза, но улыбнулась. — Большая, большая. Только не урони. Дэнни тихо хмыкнул, поправляя сумку для лютни на плече — он всё ещё не снимал её, будто боялся, что она исчезнет. Они уже почти дошли до двора, когда земля вдруг дёрнулась. — Телега подпрыгнула, вёдра плеснули водой, Кэсси вскрикнула и упала на колени. Ведро выскользнуло из рук, перевернулось, вода хлынула на землю, мгновенно впитываясь в пыль. Бриджитт среагировала мгновенно: схватила Кэсси, рванула к себе и вместе с Дэнни бросилась под большой уличный стол — старый, дубовый, стоявший у стены замка ещё с тех времён, когда здесь были пиры. Они втиснулись под столешницу, прижавшись друг к другу. Дэнни обхватил сестёр руками, Бриджитт закрыла Кэсси голову ладонями. Земля стонала и тряслась. Кэсси пискнула, вцепившись в платье Бриджитт. — Не бойся, — шептала Бриджитт, прижимая сестрёнку к себе. — Это быстро пройдёт. Дэнни молчал, только крепче сжимал их. Землетрясение прекратилось. Тишина — только тяжёлое дыхание детей и далёкий скрип остывающей лесопилки. Кэсси первой подняла голову. Она посмотрела вниз, на свои ноги, потом на Бриджитт — глаза огромные, виноватые. — Кажется… я описалась, — прошептала она. Бриджитт моргнула. Потом наклонилась и спросила спокойно: — Холодное или тёплое? Кэсси задумалась на секунду, наморщила лоб. — Холодное, — ответила она честно. Бриджитт улыбнулась — мягко, успокаивающе. — Тогда ты не описалась. Просто водой облилась, когда ведро упало. Кэсси — кивнула, поверив. Они выбрались из-под стола. Дэнни отряхнул пыль с сумки для лютни, Бриджитт помогла Кэсси встать. Вокруг всё было в беспорядке: перевёрнутые вёдра, разлитая вода, несколько камней, скатившихся со стены. Но внимание детей привлекло другое. У дальней разрушенной стены замка — там, где раньше была просто груда обломков, — в земле зиял большой провал. Не трещина — именно провал, правильный, почти квадратный, как будто кто-то нарочно скрыл под землёй помещение и теперь земля его выдала. Края были ровными, словно вырезанными. Внизу темнота — густая, холодная, пахнущая сыростью и чем-то металлическим. Дети переглянулись. — Что это? — прошептала Кэсси, прижимаясь к Бриджитт. Дэнни шагнул ближе, осторожно заглянул вниз. — Там… комната, — сказал он тихо. — Большая. Под землёй. Не просто так она там. Бриджитт схватила брата за рукав. — Не подходи близко, — сказала она. — Мы не знаем, что там. Но все трое стояли у края, глядя в темноту. Оттуда тянуло холодом — не просто сыростью, а чем-то старым, забытым, как дыхание давно умершего. Немного постояв у края провала, Дэнни вдруг шагнул к ближайшей стене, где на ржавом крюке висел старый факел — сухой, пропитанный смолой, один из тех, что соседи держали на случай ночных выходов. Он сорвал его, чиркнул кремнем о кремень (кремень всегда лежал в кармане у него — привычка с тех пор, как отец ушёл), и факел вспыхнул жёлтым, коптящим пламенем. — Дэнни, ты что! — Бриджитт схватила его за рукав. — Не лезь туда! Мы не знаем, что там! Дэнни посмотрел на сестру — спокойно, почти равнодушно. — Мне интересно, что там, — сказал он просто. — Если это подвал — там может быть что-то полезное. Или просто старые камни. Я быстро. Он не ждал ответа. Перекинул сумку для лютни через плечо (всё ещё не снимая её), перехватил факел поудобнее и начал спускаться — осторожно, цепляясь за корни и обломки камней, которые торчали из стенок провала. Бриджитт вцепилась в край, глядя вниз. — Дэнни! — крикнула она. — Если через минуту не вернёшься, я спущусь и вытащу тебя за уши! Кэсси прижалась к сестре, глядя в темноту огромными глазами. Дэнни спрыгнул на пол. Факел осветил комнату — не подвал, а именно комнату, будто нарочно спрятанную под землёй. Стены были обвешаны символами Единого Бога — старыми, грубыми, вырезанными ножом в камне и обведёнными чем-то чёрным, похожим на сажу или засохшую кровь. С потолка свисали сотни пандемонов — сделанных из ржавых гвоздей, подвешенных на тонких верёвках. Они медленно покачивались от сквозняка, издавая тихий металлический звон, как колокольчики смерти. На полу лежали древние монеты — не обычные, а те, что шаманы Эль-Брухо используют в своих ритуалах: медные, с вырезанными спиралями и глазами, покрытые зелёной патиной. Некоторые из них были присыпаны пылью, другие блестели, будто их недавно трогали. В центре комнаты стоял большой сундук — дубовый, окованный железом, когда-то замурованный в стену. Землетрясение разрушило одну из сторон — камень раскололся, и теперь сундук был открыт, как рана. Из щелей и трещин вываливались жуки и личинки — чёрные, блестящие, ползающие по дереву и по полу. Они шуршали, как сухие листья. Дэнни замер, глядя на это. Факел в его руке дрожал, отбрасывая длинные тени. — Там не только насекомые, — прошептал он сам себе. Он шагнул ближе, наклонился и просунул руку внутрь. Пальцы наткнулись на что-то мягкое, шевелящееся. Он вытащил свёрток — старый, завёрнутый в грубую ткань, пропитанную чем-то масляным и тёмным. С ужасом и любопытством Дэнни развернул ткань. Рой летающих тараканов — чёрных, с крыльями — взвился прямо ему в лицо. Они ударили по щекам, по глазам, по губам. Дэнни закричал, отшатнулся, начал отмахиваться руками, роняя факел. Пламя упало на пол, но не погасло — продолжало гореть, освещая комнату жёлтым, неровным светом. Тараканы разлетелись, исчезли в трещинах стен. Дэнни стоял, тяжело дыша, лицо в мурашках. Он посмотрел вниз — ткань упала, а внутри лежала книга. Она была переплетена кожей — не обычной, а странной, с узором, который казался живым, манящим, будто шевелился в свете факела. Замок на ней был не металлическим — из демонических клыков, острых, пожелтевших, будто настоящих. Они плотно сжимались, не давая открыть книгу. Несколько старых свитков лежали рядом с книгой. Дэнни не думал. Он быстро сунул книгу и свитки в новую сумку для лютни. Сумка оттянула плечо, но он не обратил внимания. Сверху раздался голос Бриджитт — встревоженный, громкий: — Дэнни! Ты в порядке? Дэнни, ответь! Он поднял голову, посмотрел вверх — силуэты сестёр маячили у края провала. — Всё нормально! — крикнул он в ответ. — Я поднимаюсь! Он схватил факел, прижал сумку к груди и начал карабкаться обратно — быстро, цепляясь за корни и камни. Когда он выбрался, Бриджитт сразу схватила его за руку, оглядела с ног до головы. — Ты цел? — спросила она. Дэнни кивнул, всё ещё тяжело дыша. — Да. Там… просто старая комната. И жуки. Кэсси стояла рядом, глядя вниз с ужасом и восторгом. — А что ты принёс? — спросила она с подозрением, заметив, как оттягивает сумку. Дэнни положил руку на сумку — инстинктивно, защитно. — Потом покажу. Но глаза его были другими — не грустными, как всегда, а горящими. Как будто он нашёл что-то, на что надеялся. Элли выскочила из комнаты в общий коридор босая. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Землетрясение прекратилось, но тишина была хуже любого крика — дети ушли за водой, а теперь их нет. Она бросилась к ближайшей двери и забарабанила кулаками. — Фонда! Фонда, открой! Дверь распахнулась почти сразу. Фонда стоял на пороге. В руках он держал топор — видимо, схватил первое, что попалось под руку. — Что стряслось? — спросил он хрипло. Элли задыхалась от волнения. — Дети… они пошли за водой к лесопилке! А потом землетрясение… я не знаю, что с ними! Голос её сорвался на крик. Фонда кивнул — коротко, по-мужицки. — Сейчас идём искать. В этот момент открылась вторая дверь — напротив. На пороге появились Скатт и Джейк — те самые парни, которые утром звали Бриджитт к костру. Младший, Скатт, выглядел испуганным, старший, Джейк, сразу шагнул вперёд. А за ними вышел их старший брат — Габриэль, ровесник Бэт. Высокий, широкоплечий, с коротко стриженными тёмными волосами и шрамом на скуле. Он был одет в старую кожаную куртку, на поясе висел нож. — Я слышал, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Пойду с вами. Элли только кивнула, не в силах говорить. Бэт стояла в дверном проёме комнаты, бледная, сжимая котомку в руках. Она хотела выйти, помочь, но ноги не слушались — страх приковал её к месту. Она видела, как Элли плачет, как Фонда и Габриэль уже собираются спускаться по лестнице. И вдруг — топот. Снизу, из пролёта лестницы, появились трое: Кэсси впереди, с пустым ведром в руках, за ней Бриджитт и Дэнни, с двумя оставшимися вёдрами. Все были целы. Грязные, мокрые от разлитой воды, но живые. Элли вскрикнула — коротко, надрывно — и бросилась к ним. Она упала на колени прямо на лестнице, обхватила всех троих руками, прижимая к себе так сильно, будто боялась, что они исчезнут. — Дети … — шептала она, целуя их в макушки, в щёки, в волосы. Слёзы текли по её лицу. — Вы целы… вы целы… Кэсси уткнулась лицом в плечо матери, но тут же подняла голову. — Бриджитт разлила воду, — сказала она серьёзно, как будто это было самое страшное. Элли засмеялась сквозь слёзы — коротко, истерично. — Да плевать мне на воду, — сказала она, прижимая Кэсси сильнее. — Главное, что с вами всё в порядке. Главное, что вы здесь. Бриджитт обняла мать одной рукой, другой придерживая Дэнни за плечо. Дэнни стоял молча, прижимая сумку к груди. Он смотрел на мать, на тётю Бэт в дверях. Фонда опустил топор. — Ну, раз все живы… — буркнул он. — Я пойду проверю, не обвалилось ли чего внизу. Габриэль кивнул братьям. — Идёмте домой. Там тоже, наверное, бардак. Они ушли — медленно, переговариваясь. Элли держала Кэсси на руках, прижимая её мокрую от воды и слёз голову к плечу. Девочка всё ещё всхлипывала, но уже тише — страх отступал под тёплыми руками матери. Элли прошла мимо Бэт, не глядя на неё, и опустилась за стол. Кэсси сползла с её колен на стул рядом, обхватив мать за шею тонкими ручками. Дэнни, сделал шаг в сторону — к своей комнате. Он хотел исчезнуть, спрятаться за занавеской, но Бриджитт шагнула следом, схватила его за рукав. — Куда? — тихо спросила она. Дэнни дёрнул плечом, но не вырвался — только ускорил шаг. Бриджитт пошла за ним. Бэт стояла посреди коридора, глядя на эту картину. Она медленно подошла к столу, села напротив Элли. — Сколько человек тут живёт? — спросила она тихо. Элли подняла глаза — усталые, но спокойные. — В коридоре были почти все. Фонда, Габриэль с братьями… Есть ещё молодая девушка — богатая, лет двадцать. Она заняла весь первый этаж. Почти не общается с нами. Говорит мало, выходит редко. Но Дэнни… кажется, она ему нравится. Он краснеет, когда она проходит мимо. Бэт слабо улыбнулась. — Мальчишки, — сказала она. — Всё как всегда. В это время Дэнни и Бриджитт уже скрылись в его комнате. Дэнни быстро закрыл за собой дверь, чтобы никто не услышал. Он подошёл к столу, поставил сумку и выложил книгу. Она легла тяжело, как будто весила больше, чем должна была. Замок из демонических клыков плотно сжимался, не давая открыть эту дверь. Бриджитт стояла у двери, скрестив руки. — Что это? — спросила она тихо. Дэнни не сразу ответил. Он смотрел на книгу, как на сокровище. — Она древняя, — сказал он наконец. — Наверное, может стоить больших денег. А маме как раз нужны деньги. Для переезда в Кандар. Бриджитт шагнула ближе. Её глаза расширились — не от восторга, а от тревоги. — Такие вещи просто так не прячут, Дэнни, — сказала она. Дэнни не слушал. Он протянул руку к замку, попытался ухватиться за один из клыков. Клык был, острым. Палец соскользнул — лёгкая царапина, капля крови упала на переплёт. Клыки дрогнули. С тихим, влажным щелчком демоническая пасть раскрылась — медленно, как будто просыпалась. Дэнни замер. Бриджитт шагнула вперёд. — Дэнни, не… Но он уже открыл книгу. Страницы были из кожи — тонкой, почти прозрачной, с рисунками. На них — сцены жестоких пыток: тела, разорванные крюками, лица, искажённые криком, демонические создания с множеством глаз и ртов. Текст написан на древнем мёртвом языке — буквы извивались, как живые, будто шевелились под взглядом. Бриджитт схватила брата за плечо. — Закрой! — прошипела она. — Немедленно отнеси её обратно! Дэнни не ответил. Он перевернул страницу — ещё одна сцена, ещё более страшная. Глаза его блестели — не от страха, а от какого-то жадного любопытства. Бриджитт сжала его плечо сильнее. — Дэнни, послушай меня. Утром ты отнесёшь её обратно. Понял? Но Дэнни ответил — Фонда запрёт входную дверь ночью. Если ты откроешь — получишь по шее от него. И от мамы. Дэнни медленно кивнул — неохотно, но кивнул. — Утром, — повторил он, как будто убеждая сам себя. — Хорошо. Чуть позднее. Бриджитт сидела в зале на старом диване, поджав ноги под себя, и читала книгу при свете единственной масляной лампы. За окном уже опустилась тьма — не просто вечерняя, а та, вечная, которая пришла с Кругом Тёмных. Днём было как ночью, а ночью — как в могиле: без факела или лампы не видно даже собственной руки. Поэтому все старались успеть дела до сна: вода, еда, стирка, разговоры — всё до того, как погаснет последний огонёк. Дэнни сидел в своей комнате за занавеской и тихо играл на лютне — не песню, а просто переборы струн, медленные, задумчивые. Книга лежала на столе перед ним — закрытая, но словно дышала. Он иногда поглядывал на неё, но не открывал. Пока не открывал. Элли вышла из купальни, вытирая руки о рубашку. — Бэтти, — позвала она тихо. — Помоги мне искупать Кэсси перед сном. А я пока возьму таз с грязной одеждой и схожу к лесопилке постирать. Нужно успеть до полной темноты. Бэт кивнула, отложила котомку и взяла Кэсси за руку. — Пойдём, маленькая, — сказала она мягко. — Помоем тебя, пока мама стирает. Кэсси послушно пошла за тётей в купальню — маленькое помещение с медным тазом стоящим на углях и кувшином. Бэт вылила туда ведро воды, которое дети принесли с лесопилки. Вода была холодной, но чистой. Кэсси стояла рядом и осторожно смотрела на таз, не подходя ближе. Бэт заметила. — Что такое? — спросила она, присев на корточки. Кэсси наморщила нос. — Ты должна проверить, нет ли там лягушек. Бэт не поняла. — Лягушек? Кэсси кивнула очень серьёзно. — Я однажды на лягушку наступила. Теперь всегда сначала проверяю воду. Бэт улыбнулась — тепло, без насмешки. — Хорошо. Давай проверим вместе. Она медленно опустила руку в воду. Кэсси затаила дыхание, глядя во все глаза. Вдруг Бэт сделала вид, будто её кто-то схватил под водой — дёрнула рукой, тихо ойкнула. Кэсси замерла, глаза стали огромными. Но Бэт тут же улыбнулась и достала из воды маленькую деревянную лодочку — грубо вырезанную, но аккуратную, с парусом из тряпочки. — Это тебе, — сказала она. — Только никому не говори, что у тебя два подарка. Кэсси открыла рот от восторга, потом бросилась обнимать тётю. Но в этот момент Бэт вдруг схватилась за низ живота и поморщилась от резкой боли. Лицо побледнело ещё сильнее. Она сползла по стене и села на пол, тяжело дыша. Кэсси замерла, потом осторожно обняла её за шею. — Всё хорошо, тётя Бэт, — прошептала она. — Я тоже не люблю, когда у меня болит животик. Бэт обняла её в ответ — слабо, но крепко. Слёзы снова подступили к глазам, но она сдержалась. — Спасибо, маленькая, — прошептала она. — Всё будет хорошо. Кэсси прижалась сильнее Ещё немного времени спустя. Дэнни сидел в своей комнате за занавеской — один. Лампа на столе горела давала слабый свет, отбрасывая дрожащий свет на стены. Книга лежала перед ним. Он смотрел на неё уже давно, пальцы нервно барабанили по столу. «Только загляну, — подумал он. — Только одну страницу. Никто не узнает». Он протянул руку — медленно, будто боялся, что книга укусит. Коснулся переплёта. Кожа была тёплой — слишком тёплой для простой книги. Пальцы задрожали. Он приоткрыл её — всего на щель. Но книга не подчинилась. Она распахнулась полностью — резко, с влажным хлюпаньем, как будто пасть раскрылась. Клыки на замке клацнули, страницы взметнулись, словно от порыва ветра. Дэнни не мог оторвать рук. Пальцы вцепились в края переплёта, как будто приросли. Он дёрнулся назад — тело не послушалось. Спина выгнулась дугой, заставляя лицо опуститься над книгой — так низко, что волосы касались страниц. Он пытался оттолкнуться, но мышцы не подчинялись. Страницы начали хаотично перелистываться — быстро, с сухим шорохом, как крылья летучих мышей. Они остановились на развороте, где древние письмена — красные, извивающиеся, будто написанные живыми чернилами — заполняли всю поверхность. Дэнни заплакал — тихо, беззвучно, слёзы текли по щекам и падали на кожу переплёта. Вдруг его тело выгнуло ещё сильнее — лицом вверх, к потолку. Глаза закатились — зрачки исчезли, остались только белки. Голос его изменился — уже не юношеский, не его. Это был голос тысячи существ одновременно: низкий, шипящий, многоголосый, как хор из преисподней. Он заговорил — или книга заговорила через него: «…Tatre a mis trobeen ha zar ta tantir man ov mansiz onn hazann sobar sum unda rop sa dar his hyk err duns de rod sa Kanda!! Kandaaa!!!!…» Слова лились из его горла — чужие, древние, на мёртвом языке. Он не понимал их, но тело знало. Тело читало. Из последних сил Дэнни собрался — рванулся всем телом, как будто разрывая невидимые нити. Руки сжались, страницы захлопнулись с громким хлопком. Клыки клацнули, замок сомкнулся. Книгу отшвырнуло от него — или его отшвырнуло от книги. Он полетел назад, ударился спиной о стену, сполз на пол. Затылком стукнулся о камень — боль вспыхнула ярко, но быстро ушла. В этот момент по всей башне пронёсся сквозняк — холодный, резкий, как дыхание из могилы. Он пронёсся по коридорам, загасил все лампы, все свечи, все факелы. Свет погас мгновенно — везде. Тьма стала абсолютной. В комнате Дэнни — только его тяжёлое дыхание и тихий шорох страниц, которые всё ещё дрожали, как будто книга дышала. Он лежал на полу, глядя в темноту, где уже ничего не было видно. Но он знал: книга всё ещё там. И она ждёт. Дэнни вылетел из своей комнаты, бледный, с расширенными глазами. В зале было почти темно — только несколько ламп ещё теплились. Бэт держала Кэсси на руках, а Бриджитт быстро зажигала свечи и лампы, которые потухли от сквозняка. — Дэнни! — Бриджитт обернулась. — Помоги! Он бросился к ним, схватил кремни и начал разжигать остальные огни. Руки дрожали, но он работал быстро. Когда в комнате стало хоть немного светло, он резко повернулся к сестре и тёте. — А где мама? — спросил он испуганно. Голос сорвался. Элли как раз заканчивала стирку у лесопилки. Таз стоял у края ручья, мокрая одежда лежала рядом. Она уже собирала вещи, когда почувствовала это — леденящий взгляд, будто кто-то стоял прямо за спиной и смотрел ей в затылок. Холод пробежал по позвоночнику. Она резко обернулась. — Кто тут? — крикнула она в темноту. Ответа не было. Только скрип старого колеса мельницы и шум воды. Элли быстрее начала запихивать бельё в таз. Руки дрожали. Вдруг что-то невидимое, холодное и острое вцепилось ей в ухо — вырвало серьгу вместе с мясом. Брызнула кровь. Элли вскрикнула, схватилась за ухо, между пальцами хлынула горячая струя. В следующий миг её сбила с ног невидимая сила — сильный, жестокий удар в лицо. Она упала спиной в сухую траву, кровь из разбитых губ заливала рот. Элли попыталась встать — но не смогла. Сухая трава вокруг внезапно ожила. Жёсткие стебли, как живые верёвки, обвили её лодыжки, рванули ноги в стороны с такой силой, что раздался хруст — лодыжка сломалась. Элли заорала от дикой боли. Стебли поползли выше — по бёдрам, под юбку, грубо раздвигая ноги. Они были сухими, колючими, острыми, как проволока. Один толстый стебель проник в рот, заполняя горло, третий — в ухо, четвёртый — в нос. Они извивались внутри неё, как живые черви, разрывая мягкие ткани, ломая зубы, царапая нёбо. Другой вонзился ей между ног, проталкиваясь внутрь с хрустом и раздиранием. Элли пыталась кричать, но стебли уже душили шею, сдавливали горло, проникали глубже. Тело выгнулось в неестественной дуге — спина прогнулась назад так сильно, что позвоночник хрустнул. Резким, рвущим движением в обратную сторону ей сломало руку — локоть вывернулся, кость треснула с влажным звуком. Рука повисла под немыслимым углом. Она дёргалась, хрипела, кровь и слёзы текли по лицу, смешанные с землёй. Трава продолжала насиловать её — сухие, колючие стебли входили глубже и глубже, разрывая, ломая, заполняя каждую дыру в её теле. Элли уже не кричала — только хрипела, выгибаясь в агонии, пока сухая трава пожирала её заживо. Бэт, Бриджитт, Дэнни и Кэсси быстро зажигали лампы и свечи, которые успели потухнуть от сквозняка. Пламя дрожало, отбрасывая длинные тени на стены. Кэсси всё ещё держала свою деревянную лодочку, Бриджитт нервно поправляла волосы. Вдруг входная дверь с грохотом распахнулась и тут же захлопнулась — сильно, как будто её ударили с яростью. На пороге стояла Элли. Она шаталась, держась за косяк сломанной рукой, кровь стекала по пальцам и капала на пол. Лицо её было покрыто грязью, кровью и следами сухой травы, глаза — пустые, стеклянные желтые с лопнувшими сосудами, но губы растягивались в странной, кривой улыбке. Тёмно-красные волосы слиплись от пота и грязи, одежда была изорвана. Все замерли. Элли молча, хромая, прошла мимо них — не глядя, не отвечая. Шаги её были неровными, тяжёлыми. Она прошла в кухонный угол — к печи, где обычно готовилась еда. Набила печь дровами — гораздо больше, чем нужно, запихивая поленья руками, не чувствуя боли. Огонь вспыхнул ярко, жар мгновенно наполнил помещение, стал невыносимым. Элли взяла чугунную сковороду и с размаху бросила её на раскалённую поверхность. Металл загудел, нагреваясь почти мгновенно. Она посмеялась — тихо, хрипло, как будто внутри неё кто-то другой смеялся её голосом. Потом подошла к шкафу, достала корзину с яйцами. И начала бросать их на сковороду — целиком, со скорлупой, сломанной рукой. Яйца лопались, желтки растекались, скорлупа трескалась, некоторые падали мимо, на пол, разбиваясь с влажным звуком. Она продолжала — методично,  улыбаясь всё шире. Бэт с детьми стояли в проёме, не в силах пошевелиться. Бриджитт первой нарушила тишину — голос дрожал: — Мама… с тобой всё в порядке? Элли замерла. Медленно повернула голову. Улыбка не сходила с лица, но глаза были пустыми — как у куклы. — Да, милая, — ответила она спокойно, почти ласково. — Я просто задремала. И мне приснился прекрасный сон. Я сидела под солнцем на высоком холме. Вы были рядом со мной. Мы так любили друг друга. Я была так счастлива. Она сделала паузу, глядя на детей с нежностью, от которой мурашки шли по коже. — Я хотела взять нож и зарезать вас. Хотела выпотрошить ваши тела. Хотела забраться в них и спрятаться там. Чтобы мы навсегда были вместе. Как большая семья. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, липкие, как кровь. Бриджитт шагнула вперёд, но остановилась. — Мама… — прошептала она. Элли снова засмеялась — тихо, ласково, как будто рассказывала сказку на ночь. — Не бойтесь, — сказала она. — Скоро всё будет хорошо. Мы будем вместе. Навсегда. Бриджитт сделала шаг к матери, но Бэт мгновенно остановила её — сильной рукой оттолкнула девушку за спину, одновременно выталкивая Кэсси и Дэнни назад, к выходу из кухни. Она встала перед детьми щитом — ноги расставлены, руки разведены. Элли засмеялась — коротко, хрипло, как будто внутри неё лопнул какой-то пузырь. Смех перешёл в кашель, потом в рык. Она рухнула на четвереньки — резко, как животное, — и поползла к ним. Спина выгнулась дугой, позвонки проступили под тонкой рубашкой, словно ряд острых шипов, готовых прорвать кожу. Руки и ноги двигались нечеловечески быстро, пальцы скребли по полу, оставляя кровавые следы от сломанной руки. Бэт отступала спиной, выталкивая племянников в зал, не отрывая глаз от Элли. — Назад! — крикнула она. — В зал! Быстро! Дети подчинились — Кэсси всхлипывала, Бриджитт тянула Дэнни за рукав. Они вывалились в зал, Бэт за ними последней, не поворачиваясь спиной. Элли вползла в дверной проём. Она замерла на четвереньках, потом резко выпрямилась — позвоночник хрустнул, как ломающаяся ветка. Встала на ноги — медленно, театрально, будто марионетка, которую тянут за невидимые нити. Голова была наклонена, тёмно-красные волосы свисали мокрыми прядями, закрывая лицо. Кэсси выглянула из-за Бэт. — Мама… что с тобой? — прошептала она дрожащим голосом. Элли медленно подняла голову. Улыбка растянулась — слишком широкая, слишком острая. — Я счастлива, моя любовь, — ответила она тихо, почти ласково. — Я наконец свободна. Теперь я могу не думать о вас, ебаных паразитах, постоянно висящих на моих сиськах. Кэсси пискнула и спряталась за Бэт, вцепившись в нее. Бриджитт и Дэнни стояли как вкопанные. Вдруг в глазах Элли мелькнуло что-то человеческое — боль, ужас, отчаяние. Она посмотрела на Бэт — прямо, плача, слёзы смешивались с кровью на лице. — Оно внутри меня, — прошептала она, голос уже её собственный, дрожащий. — Не дай ему навредить моим детям… спаси их… Слова оборвались. Элли рухнула на колени. Её вырвало — не рвотой, а густой белой пеной, которая хлынула изо рта, как из переполненного сосуда. Лужа разливалась под ней — пенистая, вонючая, с запахом гнили и металла. Элли упала лицом прямо в эту лужу — глухо, тяжело. Тело дёрнулось раз, другой — и затихло. Она перестала дышать. Тишина в зале стала невыносимой. Бэт мгновенно пришла в себя. — Бриджитт! — рявкнула она, голос твёрдый, как удар меча. — Уведи Кэсси! Сейчас же! Бриджитт, бледная, с дрожащими руками, подхватила младшую сестру под мышки и потащила её назад, в спальню. Кэсси уже рыдала в голос, но Бриджитт зажимала ей рот ладонью. — Дэнни! — крикнула Бэт. — Позови мужчин! Быстро! Дэнни кивнул — глаза круглые от ужаса — из помещения, крича: — Габриэль! Фонда! Скорее! Мама! Бэт упала на колени рядом с Элли. Схватила сестру за плечи, потрясла. — Элли! Элли, очнись! — голос срывался. Она прижала ухо к груди — тишина. Приложила пальцы к шее — нет пульса. — Нет… нет, пожалуйста… Дэнни вернулся через минуту, за ним бежали Габриэль и Фонда. Габриэль сразу оценил ситуацию — лицо каменное, но глаза расширились. — Нужно выносить её отсюда, — сказал он. — Воздух… может, на улице… Они втроём — Бэт, Габриэль и Фонда — подхватили тело Элли. Элли была тяжёлой — мёртвой тяжестью, сломанная рука болталась, кровь капала на пол. Бриджитт стояла в дверях спальни, обнимая Кэсси, которая уже не кричала — просто дрожала и всхлипывала. Обе смотрели, как мать несут по коридору — тело волочилось, голова запрокинута, рот открыт, из него всё ещё сочилась белая пена. Бэт обернулась, заметив их. — Бриджитт, — крикнула она резко. — Уведи Кэсси! Не давай ей смотреть! Бриджитт кивнула, развернула сестрёнку и потащила внутрь комнаты, закрывая дверь. Они дошли до лестницы — и остановились. Лестница обвалилась. Нижние ступени рухнули, перила сломались, внизу зияла чёрная дыра. Спуск был невозможен. — Обратно, — прохрипел Фонда. Они развернулись, затаскивая тело Элли обратно в её спальню. Уложили на кровать — аккуратно, насколько могли. Сломанная рука повисла с края, кровь стекала на простыню. Фонда стоял в дверях, тяжело дыша. Бэт упала на колени у кровати. Слёзы хлынули — она не сдерживалась больше. — Она… она была жива ещё минуту назад, — прошептала она. — Всё было нормально… а потом… потом она… Габриэль присел рядом, положил руку на плечо Бэт. Фонда кивнул. — Тьма. Она забирает людей. Иногда медленно. Иногда сразу. Бэт плакала, не отрывая глаз от лица сестры. Габриэль смотрел на Элли. Вдруг её глаза открылись — медленно, безжизненно. Зрачки были расширены, белки залиты кровью. На правый глаз села муха — большая, чёрная, блестящая. Она медленно поползла по роговице. Габриэль протянул руку, смахнул насекомое. Муха улетела. Он осторожно коснулся век Элли, попытался закрыть глаза. С первого раза не получилось — веки были напряжены. Со второго — удалось. Глаза закрылись. — Нужно помолиться, — сказал Габриэль. Бэт посмотрела на него. — Она не верила в Единого Бога, — прошептала она. — Но мы верим, — ответил Габриэль. — И ей это сейчас нужно. Они встали втроём — Бэт, Габриэль и Фонда — взяли друг друга за руки вокруг кровати. Габриэль начал молитву — тихую, простую, старую, которую все в Кандаре знали наизусть: — Единый, прими душу сестры нашей Элли в покой Твой. Очисти её от тьмы, что вошла в неё. Защити детей её и тех, кто остался. Да будет воля Твоя… Бэт плакала молча, не произнося слов. Фонда стоял с каменным лицом, но пальцы его дрожали. Когда молитва закончилась, Габриэль кивнул. — Утром позовём стражу. Пусть заберут тело. И посмотрят, что случилось. Фонда согласился. — Я пойду предупрежу остальных. Никто не должен выходить ночью. Они ушли — тихо, оставив Бэт одну с телом сестры. Бэт опустилась на колени у кровати. Взяла холодную руку Элли в свои. Прижалась лбом к пальцам. — Прости меня, — прошептала она. — Прости, что не пришла раньше. Прости, что не была рядом. Слёзы капали на руку сестры. Бэт сидела на краю кровати, всё ещё держа холодную руку Элли. Слёзы высохли на щеках. Взгляд её упал на столик у кровати. Там лежало письмо — то самое, первое, которое она читала недавно. Конверт был смят, листок развёрнут. Она взяла его в руки — пальцы дрожали — и снова начала читать, шепотом, будто пытаясь убедиться, что это правда. «Бэтти, Тарик ушёл. Не вчера, не сегодня — уже месяц прошёл. Сказал, что не может больше. Не может смотреть на детей, на меня, на эти стены. Собрал вещи — и уехал. Не попрощался толком. Я не плакала при нём. Плакала потом, когда дети уснули. Я не знаю, где он теперь. Может, в Кандаре, может, дальше. Может, его уже нет. Я не спрашиваю. Не хочу знать. Дети спрашивают, где папа. Я говорю — уехал работать. Они верят. Пока верят. Я не прошу тебя приезжать. Не прошу ничего. Просто пишу, потому что больше некому. Элли» Голос Бэт дрожал на каждом слове. Она перечитывала снова, ещё раз, ещё — как будто слова могли измениться, если повторять их достаточно долго. И вдруг она услышала второй голос. Тот же. Голос Элли. Тихий, усталый, знакомый до боли. Он читал вместе с ней — синхронно, слово в слово, будто сидел рядом и диктовал. Бэт замерла. Голос не шёл изо рта мёртвой сестры — он был везде. В воздухе, в стенах, в ушах. Он заполнял комнату, как дым, как холодный туман. Она резко обернулась. Элли всё ещё лежала на кровати — неподвижно, глаза закрыты, рот приоткрыт, пена засохла на подбородке. Но голос продолжал: «…Я не прошу тебя приезжать. Не прошу ничего. Просто пишу, потому что больше некому…» Бэт смяла письмо в кулаке, отбросила его на пол. Оно упало с тихим шорохом. Она снова посмотрела на Элли. Та уже не лежала. Она сидела на кровати. Голова была наклонена, волосы свисали мокрыми прядями, закрывая половину лица. Но глаза — открытые — смотрели прямо на Бэт. Пустые, желтые. Бэт отшатнулась, спина ударилась о стену. В дверном проёме появились дети — Бриджитт, Дэнни и Кэсси. Они стояли, держась друг за друга. — Мама… тебе лучше? — прошептала Кэсси дрожащим голосом. Элли медленно повернула голову к детям. Бэт бросилась к ней — быстро, без раздумий. Обняла сестру, прижала к себе. Кожа Элли была ледяной, но внутри горел жар — нечеловеческий, лихорадочный. — Она горит, — выдохнула Бэт. — Скорее в купальню! Нужно охладить её! Они понесли её по коридору. Элли донесли до купальни, уложилив таз в котором недавно купали Кэсси. Бэт и дети только-только уложили тело Элли в большой медный таз с холодной водой — вода успела остыть и была холодной. Элли лежала неподвижно, сломанная рука свисала через край, кровь смешивалась с водой, окрашивая её розовым. И вдруг тело выгнулось — резко, неестественно, как будто внутри кто-то дёрнул за позвоночник. Глаза закатились, остались только белки. Вода вокруг неё мгновенно забурлила — не от жара, а от чего-то другого: пузыри поднимались со дна, поверхность кипела, пар пошёл вверх, хотя вода оставалась ледяной. Всех отбросило назад — невидимая сила ударила волной, Бэт упала на колени, дети закричали. Элли выпрямилась вверх — тело взлетело, ноги оторвались от дна таза, руки вытянулись, пальцы вцепились в потолочную балку. Она повисла там — мокрая, с вывернутой спиной, — и повернула голову к детям. Улыбка растянулась медленно, слишком широко. Она широко открыла рот — и закричала. Это был нечеловеческий звук: смесь визга, рыка и тысячи голосов одновременно — низких, шипящих, детских, старческих. Звук резал уши, проникал в кости, заставлял кровь стынуть. Крупный осколок зеркала, висевший на стене купальни, треснул с громким хлопком и рухнул на пол — тысячи мелких стекляшек разлетелись, как снег. Бэт и дети зажали уши руками — боль была невыносимой, казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Кэсси зарыдала, Бриджитт прижала сестрёнку к себе, Дэнни присел на корточки. Элли замолчала. Она улыбнулась — спокойно, почти нежно — и рухнула с потолка обратно в таз. Вода взметнулась фонтаном, брызги разлетелись по стенам. Все смотрели в шоке, не дыша. Рука Элли медленно поднялась из воды — пальцы скользнули по краю таза, вцепились. Потом показалось лицо — искалеченное, разбитое, но улыбающееся. Кровь текла из разорванного уха, из носа, изо рта, смешиваясь с водой. Глаза были открыты. Она выбралась — медленно, тяжело, вода стекала с тела ручьями. Наклонилась, подобрала самый большой осколок зеркала. Лезвие вошло в ладонь — глубоко, до кости. Кровь хлынула по стеклу, окрашивая его красным. Элли сжала осколок крепче, будто кинжал. Бэт вскочила первой. — Бегите! — крикнула она детям. Она вытолкала Бриджитт, Кэсси и Дэнни из купальни — грубо, силой, не давая оглядываться. Дети выбежали в коридор, Бэт за ними последней, захлопнув дверь. Но Элли уже шла следом — босыми ногами по осколкам стекла. Каждый шаг оставлял кровавые следы, стекло врезалось в ступни, хрустело, но она не морщилась. Улыбка не сходила с лица. Она вышла в зал — медленно, грациозно, как будто шла по сцене. Остановилась, посмотрела на детей и Бэт. Потом подняла руку с осколком и начала считать — детской считалкой, ласковым, почти певучим голосом: — Эники-беники ели вареники, эники-беники — клац! Выходи, моя милая… Палец указывал по очереди: на Бриджитт, на Дэнни, на Бэт. Остановился на Кэсси. — Милая, ты сегодня умрёшь, — сказала Элли, глядя прямо на дочь. Голос был нежным, как колыбельная. Кэсси зарыдала, вцепившись в Бэт. Элли бросилась на Кэсси с нечеловеческой скоростью — осколок зеркала в руке сверкнул, как лезвие, целясь прямо в горло девочки. Кэсси закричала, но не успела даже отшатнуться. Бэт рванулась вперёд — плечом сбила Элли с ног, повалив её на пол. Они рухнули вместе — Бэт сверху, прижимая сестру к доскам. Элли зарычала, выгнулась, как змея, и с невероятной силой толкнула Бэт в грудь. Удар был такой мощи, что Бэт подлетела вверх, пролетела пару метров и с хрустом ударилась спиной и затылком о потолочную балку. Тело обмякло, она рухнула на пол без сознания, голова откинулась, кровь из рассечённого затылка начала растекаться лужей. Элли медленно поднялась на четвереньки, потом встала. Осколок в руке всё ещё блестел красным от её собственной крови. Она осмотрела комнату — медленно, как хищник, выбирающий жертву. В центре зала стояла Бриджитт — одна, плачущая, ноги подкашивались, но она не могла сдвинуться с места. Кэсси спряталась за перевернутым стулом, Дэнни замер у стены. Элли тихо засмеялась — хриплым, булькающим смехом, от которого волосы вставали дыбом. — Бриджитт… — прошептала она ласково. — Моя хорошая девочка… Она бросилась на неё. Бриджитт вскрикнула, попыталась отступить, но споткнулась. Элли повалила её на пол, прижала коленями к доскам. Осколок стекла поднялся над лицом дочери. Элли закатила глаза — белки стали видны полностью — и медленно, почти нежно, ввела осколок себе в висок на пару сантиметров. Кровь хлынула по виску, стекла по щеке. Она вырвала стекло — с влажным чавканьем — и начала резать лицо Бриджитт. Первый порез прошёл под глазом — неглубокий, но длинный, кровь сразу выступила яркой полосой. После Элли высунула язык и засунула его в рот дочери застыв в адском поцелуе. Бриджитт закричала. В этот момент сзади раздался треск — Дэнни схватил деревянный стул и со всей силы обрушил его на голову матери. Стул разлетелся в щепки, Элли качнулась, но не упала. Она развернулась — быстро, как зверь — и ударила сына по лицу тыльной стороной ладони. Удар был такой силы, что Дэнни отлетел в другой конец комнаты, врезался в стену и сполз на пол, держась за щеку. Элли снова повернулась к Бриджитт, подняла осколок. Но тут поднялась Бэт. Она встала медленно — кровь текла по затылку, глаза были мутными от удара, но голос — твёрдый: — Не трогай её. Элли замерла. Медленно повернула голову. Улыбка растянулась — загадочная, почти нежная. — Бэтти… — прошептала она. — Ты проснулась. Она бросилась на сестру. Осколок сверкнул в воздухе. Бэт отступала, уклоняясь от ударов — один прошёл мимо щеки, второй — у плеча. Она двигалась назад, пока спиной не упёрлась в стену. Элли замахнулась снова — Бэт подняла руки, пытаясь закрыться. Осколок вонзился в правую ладонь — насквозь, пробив кисть. Стекло вышло с обратной стороны, кровь хлынула фонтаном. Бэт закричала — коротко, надрывно — и осела по стене, прижимая раненую руку к груди. Элли стояла над ней, улыбаясь. Осколок всё ещё торчал в ладони Бэт — она не выдергивала его, только смотрела на сестру снизу вверх. — Ты всегда была слабой, — сказала Элли ласково. — Ты всегда была похожа на мать… Внезапно входная дверь. На пороге стоял Габриэль — лицо в поту, нож в руке, глаза дикие от ужаса. Элли обернулась на звук — медленно, как будто у неё было всё время мира. Улыбка растянулась шире. Она схватила Бэт за горло одной рукой, другой — за волосы — и швырнула её через всю комнату, как тряпичную куклу. Бэт ударилась спиной о стену, сползла на пол, воздух выбило из лёгких. Элли бросилась на Габриэля. Они вместе вывалились в общий коридор — тела переплелись в борьбе. Элли вцепилась зубами в лицо мужчины — прямо в правый глаз. Хрустнула кость глазницы, кровь брызнула фонтаном. Она оторвала кусок плоти вместе с глазом. Габриэль заорал — коротко, надрывно — и рухнул на колени. Джейк, младший брат, бросился на помощь — кулаком по спине Элли. Но она развернулась быстрее, чем должен был двигаться человек. Схватила его за шею, притянула к себе и впилась в рот поцелуем — глубоким, насильственным. Языком затолкал ему в горло откушенный кусок лица Габриэля. Джейк захрипел, глаза выкатились, руки вцепились в горло. Он задыхался — кашлял, давился, кровь и плоть заполняли дыхательные пути. Через несколько секунд тело обмякло. Он упал на пол, глаза стеклянные, рот открыт в последнем беззвучном крике. Бэт, кашляя и держась за грудь, подползла к двери. Она захлопнула её, навалилась всем телом, задвинула большой железный засов. Потом схватила тяжёлый шкаф в коридоре — старый, рассохшийся — и подтащила его к двери, прижав к ней. Нашла цепь, валявшуюся на полу, обмотала ручку и примотала дверь к стене — насколько хватило длины. Она отворила маленькое зарешеченное окошко в двери и выглянула в коридор. Мимо пробежал Скатт — раненый, окровавленный, лицо в ужасе. За ним уверенно шагала Элли, покрытая кровью, с улыбкой до ушей. Скатт споткнулся, упал. Элли наклонилась — одним движением оторвала ему обе руки у плеч. Кровь хлынула фонтаном. Тело Скатта отбросила — как тряпку — и оно ударилось о стену прямо рядом с дверью, за которой стояла Бэт. Кровь брызнула через окошко, попала ей на лицо. Габриэль появился снова — полз, держась за лицо, где вместо глаза была кровавая дыра. — Открой! — закричал он хрипло. — Бэт, открой! Впусти! Пожалуйста! Он стучал в дверь, умолял, плакал. Элли возникла за его спиной — бесшумно, как тень. Одним движением вырвала ему горло — пальцы вошли в шею, как нож, и потянули. Кровь хлынула, Габриэль захрипел, упал лицом вниз. В этот момент из темноты коридора прилетела арбалетная стрела — с глухим звуком вошла Элли прямо в лоб. Её отбросило назад, она упала на спину, тело дёрнулось раз, другой — и затихло. Фонда вышел из тени — перезаряжая арбалет. Лицо каменное, руки не дрожали. — Вы в порядке там? — спросил он хрипло. Бэт не успела ответить. Элли снова поднялась — медленно, как будто стрела в голове была просто досадной помехой. Она вынула стрелу и принялась наносить ей удары Фонде пронзая плоть мужчины, когда Фонда был мертв. Она повернула голову к двери, улыбнулась Бэт через окошко — кровь текла по лицу, смешиваясь с краской для волос. — Бэтти, — сказала она ласково, — зачем ты приехала? Разве тебе не нравится крутить жопой в городе? Бэт сорвалась. Она начала колотить по двери кулаками, охрипшим голосом закричала: — Я играю на лютне и пою песни, сука! Элли засмеялась — громко, торжествующе. Бэт захлопнула окошко, задвинула заслонку. Она перевязала пробитую ладонь полотенцем — кровь всё равно сочилась. Потом повернулась к детям. Кэсси рыдала в углу, Бриджитт прижимала её к себе, Дэнни стоял у стены. Бэт посмотрела на них — долго, тяжело. Она стояла у двери, кровь из пробитой ладони всё ещё сочилась сквозь полотенце. Она тряслась — не от холода, а от шока, от боли, от того, что только что видела. Взгляд её был расфокусирован, глаза блестели, но она не плакала. Уже не могла. Дэнни стоял перед ней — маленький, бледный. — Тётя Бэт… — начал он тихо, опустив глаза в пол. — Мне кажется… я знаю, что с мамой. Бэт медленно подняла голову. Взгляд её был мутным, но она заставила себя сфокусироваться на мальчике. —Что? — голос был хриплым, почти чужим. Дэнни сглотнул. — Я… я нашёл книгу. Внизу, под землёй. Когда было землетрясение. Она… она была в сундуке. И… когда я её открыл… она… — он запнулся, голос задрожал. — Она шептала. И… я не смог её отпустить. Бэт замерла. Потом медленно протянула здоровую руку. — Покажи мне. Дэнни кивнул. Бэт повернулась к Бриджитт, которая стояла рядом, обнимая Кэсси. — Бриджитт, присмотри за Кэсси. Не выпускай её из зала. Ни на шаг. Бриджитт кивнула — молча, слёзы всё ещё текли по щекам. Она крепче прижала Кэсси к себе. Дэнни и Бэт вошли в его комнату. Дверь закрылась за ними. Книга лежала посреди стола — закрытая, но от неё будто исходил холод. Бэт подошла ближе. Дэнни поставил сумку на пол и вытряхнул из неё свитки — старые, пожелтевшие, с потрескавшимися краями. — Вот. Они были с ней. Может… может, это поможет. Бэт открыла книгу — осторожно, будто это была живая змея. Переплёт был тёплым, кожа шевелилась под пальцами, как будто дышала. Бэт перелистывала медленно. Потом взяла свитки. Один из них был написан священником — старым, дрожащим. «Мы нашли её в подвале старого храма. Книга, переплетённая кожей тех, кто говорил с Тьмой. Мы решили поговорить с ней. Мы думали, что сможем контролировать. Мы ошиблись. Тьма ответила. Она вошла в нас. Она читает нас. Она говорит нашими голосами. Мы не смогли её уничтожить. Мы замуровали её. Но она ждёт. Она всегда ждёт. Не открывайте. Не читайте. Не проливайте кровь. Кровь — ключ. Тьма — дверь.» Бэт закрыла свиток. Руки дрожали. — Дэнни… — прошептала она. Дэнни опустил глаза. Но в этот момент из-за двери раздался тихий, ласковый голос — голос Элли. Она пела колыбельную — ту самую, которую пела Кэсси, когда та была младенцем. Кэсси, сидя на, подняла голову. Глаза расширились. — Мама… — прошептала она. Она, забралась на шкаф, которым Бэт заблокировала дверь. Приоткрыла маленькое зарешеченное окошко. В коридоре, в центре, сидела Элли — спиной к двери. Всё в крови, волосы слиплись, одежда изорвана. Она пела — тихо, нежно. — Милая… как я рада видеть тебя… Она резко поднялась — будто взлетела, без опоры. Развернулась. Кэсси увидела лицо матери — окровавленное, с разорванным ухом, сломанной челюстью, но улыбающееся. — Тут папа приехал, смотри, он так рад. Мы теперь станем большой семьёй. Элли посмотрела в сторону — туда, где никого не было. Но она притворялась, что видит Тарика. Протянула руку, как будто звала его. — Открой, милая. Впусти маму. Кэсси, сквозь слёзы: — Мама… ты плохо выглядишь… ты больна? Элли улыбнулась — широко, ласково. — Ничего страшного. Это легко исправить. Объятиями и поцелуем моей любимой маленькой Кэсси. Она шагнула ближе к двери. — Впусти маму. Кэсси замерла. Потом тихо закрыла окошко, но пальцы её уже лежали на засове. Она дрожала — вся, от макушки до пят. Голос матери за дверью повторял одну и ту же мантру — ласково, нежно, как колыбельную: — Открой… открой… открой… открой… Кэсси смотрела на засов. Слёзы катились по щекам. Она не хотела. Но руки сами потянулись. Засов скрипнул и вышел из пазов. Дверь дёрнулась. Элли мгновенно просунула руку в щель — цепи и шкаф не дали открыть полностью, но хватило нескольких сантиметров. Пальцы сомкнулись на горле Кэсси — ледяные, сильные, как железо. Кэсси захрипела, ноги оторвались от пола — она болталась в воздухе, как тряпичная кукла. Зубы матери клацали у её головы — близко, слишком близко, но щель была узкой, и Элли не могла дотянуться зубами до лица дочери. На шум прибежали Дэнни и Бэт. Бэт бросилась вперёд, вцепилась в руку Элли обеими руками — здоровой и раненой — и рванула, пытаясь вырвать Кэсси. Кровь из ладони снова потекла, но она не отпускала. Дэнни подскочил к двери и начал колотить ногой по ней — сильно, отчаянно, пытаясь захлопнуть. Дверь скрипела, цепи натягивались, шкаф скрипел по полу. Элли зарычала — низко, гортанно. Отпустила Кэсси. Девочка и Бэт рухнули на пол — Кэсси кашляла, хватая ртом воздух, Бэт прижимала её к себе. Дэнни налёг всем телом на дверь — она захлопнулась. Он быстро задвинул засов, подтащил шкаф обратно. Все трое сидели на полу, тяжело дыша. Дэнни подполз к Кэсси, обнял её — крепко, дрожа. — Прости… прости… прости… — повторял он, как молитву. — Прости, Кэс… Кэсси плакала в его плечо, вцепившись пальцами в рубаху. В этот момент с кухни донёсся звук — громкий, резкий. Посуда упала. Стекло разбилось — не одно, а много. Потом ещё один удар — как будто кто-то швырнул чугунный котёл. Бэт медленно подняла голову. — Оставайтесь здесь, — прошептала она. В это время на кухне. Бриджитт стояла у стола, прижимая к щеке грязное полотенце. Порез под глазом — неглубокий, но длинный — всё ещё кровоточил, хотя уже не так сильно. Она отняла ткань от лица, чтобы посмотреть, и замерла. На полотенце вместо крови была чёрная слизь — густая, маслянистая, с металлическим блеском. Она тянулась длинными нитями, когда Бриджитт оторвала ткань от кожи. Запах ударил в нос — гниль, ржавчина, что-то сладковато-мертвое. Она бросила полотенце на пол, как будто оно обожгло пальцы, и схватила кувшин с водой. Налила в ладонь, плеснула на рану. Вода стекла по щеке — чистая, но когда Бриджитт посмотрела в маленькое треснутое зеркало над столом, она увидела: вокруг пореза сосуды почернели — тонкие, паутинообразные линии расходились от раны, как трещины. Кожа вокруг воспалилась — не красная, а тёмно-фиолетовая, почти чёрная. Бриджитт схватила чистую тряпку и начала тереть сильнее — яростно, до боли. Кожа покраснела, но кровь не шла. Вместо этого из раны потекла чёрная вонючая жижа — густая, как смола, с запахом гниющей плоти и серы. Она сочилась медленно, капала на стол. Потом потекло из глаз — чёрные слёзы, жирные, оставляющие дорожки на щеках. Тошнота подкатила мгновенно — резкая, невыносимая. Бриджитт согнулась над столом — тем самым, на котором она ещё вчера помогала матери чистить картошку. Её вырвало — не едой, а сгустком. Он шлёпнулся на стол с влажным звуком. Внутри копошились мелкие белые черви — десятки, сотни, извивающиеся, как личинки в падали. Бриджитт задрожала. Она схватила с верхней полки большой стакан из горного хрусталя — тот самый, который Элли доставала только на праздники, с тонкими гранями и золотой каймой. Руки тряслись, стекло звякнуло о кувшин. Она налила воды — до краёв — и поднесла к губам, пытаясь запить. Вода вошла в рот — холодная, чистая. Но когда она проглотила, почувствовала, как слизь внутри шевелится сильнее. Бэт осторожно толкнула дверь кухни и вошла. В комнате было тихо только непонятный зловещий скрежет. Бриджитт сидела на корточках прямо на столе. Спина выгнута, голова неестественно запрокинута назад, будто она разглядывала что-то на потолке. Она была спиной к двери — Бэт видела только тёмные волосы, свисающие вниз, и напряжённые плечи. Из горла девушки доносился страшный звук — хрустящий, скрежещущий, влажный, как будто кто-то перемалывал кости зубами. Бэт замерла в дверях. — Бриджит… солнышко… — прошептала она. — На что ты смотришь? Бриджитт медленно повернула голову — с хрустом позвонков. Кровь текла изо рта — густая, чёрная, с осколками стекла, застрявшими в губах и дёснах. В руке она держала тот самый стакан из горного хрусталя. Стакан был наполовину откусан, края острые, как ножи. Она жадно вгрызалась в него снова и снова — зубы скрежетали по стеклу, крошки падали на стол, смешиваясь с кровью и чёрной слизью. Бриджитт проглотила очередной кусок. Осколки врезались в горло изнутри — кожа на шее вздулась, лопнула, кровь хлынула наружу тонкими струйками. Она посмотрела на Бэт — глаза были желтыми. — Всё хорошо, тётя Бэт, — произнесла она нечеловеческим голосом — низким, многоголосым. — Я, как и ты, хотела убить червей в моём животе. Она снова откусила кусок стекла — большой, острый. Кровь брызнула на стол. Бриджитт засмеялась — хрипло, булькающе, с хрустом ломающихся зубов. Бэт задрожала. Она вцепилась в край стола, чтобы не упасть, чтобы не потерять сознание. Мир кружился, колени подгибались. Бриджитт продолжала смеяться. Потом резко выплюнула осколки — прямо в лицо Бэт. Бэт увернулась — осколки пролетели мимо, звякнули о стену. Но ноги подкосились. Она упала на пол — тяжело, больно, раненая ладонь ударилась о доски, кровь снова потекла. Бриджитт спрыгнула со стола — легко, грациозно, как кошка. Стакан в руке всё ещё блестел кровью и стеклом. Она шагнула к тёте. — Не бойся, — сказала она тем же чужим голосом. — Скоро мы все будем вместе. Как большая семья. Бриджитт ползла к Бэт на четвереньках — медленно, с хрустом суставов, будто кости внутри неё ломались и срастались заново. Она смеялась. Бэт пыталась уползти — ладони скользили по мокрому от крови и слизи полу, ноги дрожали, не слушались. Она дотянулась до стены, но Бриджитт схватила её за лодыжку — пальцы сомкнулись как клещи, холодные, железные. Одним рывком подтянула тётю к себе. Бэт закричала, воздух выбило из лёгких. Бриджитт наклонилась над ней. В руке — осколок стакана из горного хрусталя, острый, как бритва. Она медленно прижала его к ноге Бэт — чуть выше щиколотки. Кожа разошлась легко, как бумага. Кровь хлынула, Бэт заорала — надрывно, хрипло, в голосе уже не было сил. — Тише, тётя… — прошептала Бриджитт ласково, почти матерински. Она резала дальше — медленно, аккуратно, сдирая полоску кожи, как шелуху. Бэт дёрнулась, схватила с пола большую деревянную ложку и с размаху ударила ею по лицу Бриджитт. Ложка треснула, но она только засмеялась — громче. Бэт в панике шарила руками по тёмному полу — кровь, осколки, пыль. Пальцы наткнулись на что-то тяжёлое, холодное — чугунная сковорода, в которую Элли бросала яйца. Бэт схватила её обеими руками и с криком обрушила на лицо Бриджитт. Сковорода ударила с глухим, мясным звуком. Голова девушки резко повернулась набок — шея хрустнула, как сломанная ветка. На секунду она замерла — глаза закатились, рот открыт. А потом голова вернулась в исходное положение — медленно, с влажным треском позвонков, которые срастались на глазах. Бриджитт посмотрела на Бэт — прямо в глаза. Улыбка была той же — широкой, ласковой, мёртвой. Она схватила Бэт за шею — одной рукой, пальцы сомкнулись, как ошейник. Подняла — легко, будто тётя ничего не весила — и швырнула её в зал из кухни. Бэт пролетела через дверной проём, ударилась спиной о диван, сползла на пол. Дыхание перехватило, мир потемнел на мгновение. Бриджитт вышла следом — медленно, грациозно, осколок стекла всё ещё в руке. Она посмотрела на Дэнни — тот стоял у стены,  глаза полные ужаса. — Дэнни… — прошептала она сладко. — Ты же не оставишь сестрёнку одну? Потом взгляд упал на Кэсси — девочка забилась в угол, дрожала, но не могла отвести глаз от сестры. — Беги, трусиха, — прошептала Бриджитт, улыбаясь. Кэсси взвизгнула и бросилась в спальню Дэнни — дверь хлопнула за ней. Бриджитт засмеялась — тихо, нежно — бросилась следом. Кэсси вбежала в спальню — маленькую комнату с соломенным матрасом, старым шкафом и единственным дырой в стене, забитой досками. Дверь хлопнула за ней, но не успела она отшатнуться к стене — Бриджитт уже была внутри. Она смеялась, с чёрной слизью, капающей с губ и подбородка. В руке у неё был осколок стакана, но взгляд был прикован к Кэсси. Девочка стояла у стены, вжавшись спиной в холодный камень, глаза зажмурены от ужаса. В обеих руках она сжимала обломок метлы — тот самый, который они сломали во время игры. Дерево было шершавым, конец острым от трещины. Бриджитт шагнула вперёд — медленно, почти ласково. — Кэсси… — прошептала она. — Не бойся. Кэсси зажмурилась сильнее, подняла обломок метлы перед собой — инстинктивно, как щит. Руки дрожали, слёзы текли по щекам. Бриджитт бросилась на неё. В этот момент Кэсси дёрнула обломком вверх — резко, отчаянно, не глядя. Дерево вошло прямо в рот Бриджитт — с хрустом, с влажным треском. Острый конец пробил нёбо, прошёл через голову и вышел из затылка. Кровь хлынула сразу — густая. Бриджитт замерла — глаза закатились, рот растянулся вокруг деревяшки в нечеловеческой улыбке. Она захлебнулась — кровь заполнила горло, хлынула из носа, из ушей. Руки дёрнулись к лицу, пальцы вцепились в обломок, но не вытаскивали — просто держались, как будто это было единственное, что ещё связывало её с телом. Бэт и Дэнни вбежали следом — Бэт впереди, Дэнни за ней. Они замерли в дверях. Бриджитт стояла посреди комнаты — шатаясь, с обломком метлы, торчащим изо рта и затылка. Кровь текла ручьями — по подбородку, по шее, по груди, заливая старый пыльный ковёр. Она дёргалась — коротко, судорожно — как марионетка с перерезанными нитями. Кэсси выронила обломок, подбежала к Бэт и спряталась за её юбкой, вцепившись пальцами в ткань. Она плакала — тихо, беззвучно, только плечи тряслись. Бриджитт сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Руки поднялись к лицу — медленно, дрожа — и схватили обломок. Она вытащила его из головы — с влажным, рвущим звуком. Кровь хлынула сильнее — фонтаном, чёрно-красным. Она пошатнулась, сделала ещё шаг — и рухнула вперёд, лицом вниз на ковёр. Тело дёрнулось. — И затихло. Кровь растекалась по полу. Она блестела в свете лампы, как масло на воде. Бэт стояла неподвижно, глядя на тело племянницы. Дэнни и Бэт быстро заворачивали тело Бриджитт в старое лоскутное одеяло. Руки Бэт дрожали, но она не останавливалась. Они обмотали тело верёвками — крепко, несколько раз, привязали к железной раме кровати, чтобы даже если оно дёрнется — не смогло встать. — Это должно помочь, — прошептала Бэт, голос сорвался. — По крайней мере… на время. Она посмотрела на Дэнни — мальчик стоял рядом, бледный, глаза красные от слёз, но он не плакал. Только кивал. — Мне нужно узнать, что в остальных свитках, — сказала Бэт. — Прошу тебя… следи за Кэсси. Не отходи от неё ни на шаг. Дэнни кивнул — молча, серьёзно. Он подошёл к младшей сестре, которая сидела в углу, обхватив колени руками, и обнял её. Кэсси уткнулась ему в плечо, всхлипывая. За дверью Элли продолжала колотить — ритмично, без устали. Удары были тяжёлыми, как будто она била не кулаком, а чем-то большим. Дверь дрожала, засов скрипел. Бэт не могла сосредоточиться — каждый удар отдавался в груди, в голове, в раненой руке. Она слегка прикрыла дверь в комнату — не полностью, чтобы слышать, если что-то случится, но чтобы не видеть коридор. Села у стола Дэнни, разложила свитки. Пальцы дрожали, кровь капала на бумагу, оставляя тёмные пятна. Она читала — быстро, жадно. Один из свитков был написан дрожащим почерком священника: «Мы заперли одержимых в подвале. Заколотили двери, подожгли факелы. Они смеялись. Смеялись даже когда огонь лизал им ноги. Они говорили нашими голосами, голосами наших жён, наших детей. Они обещали, что скоро выйдут. Что мы сами откроем им двери. Мы не открыли. Мы умерли. Но книга осталась. Она ждёт. Она всегда ждёт.» Ещё один свиток — короче, написан в спешке, чернила размазаны: «Нас осталось трое. Зло уже среди нас. Оно шепчет. Оно обещает покой. Оно говорит, что если мы отдадимся — боль кончится. Я не отдамся. Но я боюсь, что остальные — уже не они.» Она дочитала — и замерла. В этот момент за дверью раздался новый звук — мяуканье. Тихое, жалобное. Кошачье. Элли, которая всё ещё колотила в дверь, вдруг затихла. Потом раздался её смех — низкий, довольный. — Кис-кис… — прошептала она. Она оттолкнулась от двери, прыгнула вверх — легко, нечеловечески. Пальцы вцепились в балку под потолком, ноги оттолкнулись от стены. Ещё прыжок — и она уже висела там, как паук, спиной к потолку, волосы свисали вниз, как красные нити. Кошка мяукнула снова — испуганно, жалобно. Элли поползла к ней по балке, тихо напевая колыбельную. В это время в комнате Дэнни тело Бриджитт начало шевелиться. Сначала дрогнули пальцы. Потом голова медленно повернулась — с хрустом позвонков. Глаза открылись. Одеяло сползло с неё, обнажив рану во рту и затылке. Дэнни, услышав шорох, обернулся. Он не закричал. Он просто схватил со стола нож и шагнул к сестре. — Кэсси, за мной, — сказал он тихо, но твёрдо. Кэсси вцепилась в его рубаху, дрожа. Бэт открыла книгу. Клыки клацнули, страницы раскрылись сами. Она смотрела на. Вдруг она увидела в зеркале — в треснутом осколке на стене — отражение Элли. Сестра стояла за её спиной — окровавленная, с улыбкой до ушей. Бэт резко развернулась, схватила со стола нож, которым Дэнни натягивал струны, и с силой вонзила его в горло Элли — прямо под кадык. Нож вошёл глубоко. Элли застыла — глаза закатились, рот открылся в беззвучном крике. Бэт отступила назад, тяжело дыша. Элли медленно вынула нож из горла — с влажным чавканьем. Кровь текла по груди, по животу, но она не падала. Она подошла к книге, положила на неё руку — ладонь оставила кровавый отпечаток. Открыла рот. И заговорила — не своим голосом. Голос был старым, дрожащим, мужским — голосом священника, который писал свитки. — Они среди нас… — прошептал он. — Они добрались до нас… Я остался последним… Хранит нас Единый Бог… Элли улыбнулась — широко, ласково. — Бэтти… скоро всё закончится. Она схватила Бэт за горло — одной рукой, пальцы сомкнулись как тиски. Бэт захрипела, попыталась оттолкнуть её, но сил не хватало. Элли прижала её к стене, поднимая над полом. В зале Дэнни услышал, что стук за входной дверью прекратился. Он подбежал к окошку, выглянул. Коридор был пуст. Элли исчезла. Он обернулся к Кэсси — и замер. За спиной девочки стояла Бриджитт — накрытая старым лоскутным одеялом, как призрак. — Кэсси! — крикнул Дэнни. Бриджитт толкнула сестру — сильно, резко. Кэсси ударилась о стол, упала, закричала. Бриджитт бросилась на Дэнни. Но замерла. Одеяло сползло с неё. В животе торчал нож. Рукоять он держал обеими руками. — Прости… прости… — шептали его губы. Бриджитт посмотрела вниз — на нож, на кровь, на брата. Потом схватила его за горло — одной рукой, как куклу — и потащила в кухню. Дэнни хрипел, брыкался, но сил не хватало. Они исчезли за дверью. Бриджитт прижала Дэнни к столу — всей тяжестью, одной рукой вдавив его грудь в дерево, другой сжимая рукоять ножа, всё ещё торчащего в её собственном животе. Кровь текла по лезвию, по пальцам, капала на пол, смешиваясь с чёрной слизью. Огонь в печи вдруг разгорелся с неестественной силой — пламя взметнулось вверх, лизнуло потолок, жар стал невыносимым, воздух задрожал. Бриджитт пыталась поджечь лицо Дэнни. Дэнни упирался из последних сил — ноги скользили по полу, руки цеплялись за край стола, но Бриджитт была сильнее. Гораздо сильнее. Она вытащила нож из своего живота — медленно, с влажным чавканьем. Кровь хлынула сильнее, но она даже не моргнула. Следующий удар был быстрым — в руку Дэнни. Лезвие вошло глубоко, провернуло, вышло наружу с куском мяса. Дэнни закричал — коротко, надрывно. Второй удар пришёлся в грудь — прямо под ключицу. Нож вошёл по рукоять, кровь брызнула на лицо Бриджитт. Она улыбнулась — широко, ласково, как будто кормила младенца. Дэнни второй рукой дотянулся до полки над столом — пальцы скользили по склянкам. Он хватал всё подряд — специи, соль, немного сахара — и бил ими по голове сестры. Стекло лопалось, порошок разлетался по её лицу, оседал в ранах, смешивался с кровью и слизью. Бриджитт только хохотала. В одной из склянок оказалось масло — густое, оливковое, для жарки. Дэнни разбил её о висок сестры. Масло разлилось по лицу Бриджитт — блестящее, жирное, покрыло кожу, волосы, глаза. Он схватил полотенце — то самое, которым она вытирала кровь, — поджёг его от печи и набросил ей на голову. Пламя вспыхнуло мгновенно — яркое, жадное. Волосы загорелись, кожа зашипела, масло вспыхнуло, как смола. Бриджитт зарычала — от боли. Она отшатнулась, руки взметнулись к лицу, пытаясь сорвать горящее полотенце. Дэнни вырвался — упал на пол, пополз назад, оставляя кровавый след. Бриджитт горела — лицо пузырилось, кожа чернела, но она всё ещё стояла. Она хрипела, кашляла дымом. Дэнни поднялся — шатаясь, держась за грудь, гдеторчал нож. Кровь текла ручьём, пропитывая рубаху, капала на пол. Он вышел в зал — медленно, спотыкаясь, и рухнул перед диваном. Под диваном, в тени, лежала Кэсси — маленькая, дрожащая, глаза огромные от ужаса. Они посмотрели друг на друга — долго, молча. Дэнни прошептал: — Прости… Он умер. Кровь растеклась лужей вокруг него.. В кухне Бриджитт всё ещё горела — пламя лизало лицо, волосы, но она лежала не подвижно. Вдруг двери в спальню Дэнни слетели с петель — с треском, как будто их вырвали из стен. Бэт вылетела через проём, как снаряд, врезалась спиной в шкаф в коридоре. Дерево треснуло, полки обрушились, вещи посыпались сверху. Она упала на спину, поморщилась от боли — спина горела, раненая ладонь пульсировала, но она сразу увидела тело Дэнни на полу: неподвижное. Бэт попыталась встать — оперлась на здоровую руку, но ноги не слушались. Она поползла к племяннику. — Дэнни… — прошептала она. Элли напрыгнула на неё сверху — как зверь, без предупреждения. Колени вдавили Бэт в пол, руки схватили за волосы, потянули голову назад. Кулаки посыпались на лицо — удар за ударом, быстро, сильно. Бэт пыталась отбиваться, но сил почти не осталось. Элли развернула её спиной к себе — схватила за волосы, прижалась губами к уху. Голос был низким, многоголосым, чужим: — Я тебе душу вырву… Но вдруг она остановилась. Элли замерла, принюхалась — глубоко, жадно, как собака, учуявшая мясо. Нос прижался к животу Бэт, вдохнул. Она резко развернула Бэт лицом к себе, склонилась над животом. Втянула воздух — долго, с наслаждением. Потом подняла голову — улыбнулась, глядя сестре прямо в глаза. — Я вырву из тебя две души, — прошептала она. И вцепилась ногтями в живот Бэт. Кровь полилась из ран. Кэсси закричала из угла — пронзительно, отчаянно: — Тётя Бэт! Бэт обернулась. Кэсси толкнула по полу старые большие ножницы. Бэт схватила их здоровой рукой — быстро, инстинктивно. Элли наклонилась ближе, оскалился рот. Бэт ударила — резко, снизу вверх. Ножницы вошли прямо в нос Элли — через ноздрю, глубоко, пробив хрящ и кость, достали до мозга. Лезвия хрустнули, кровь хлынула фонтаном. Элли замерла — голова повисла, тело обмякло. Бэт вырвалась из-под неё — поползла назад, схватила Кэсси за руку и потянула к себе. — Бежим! Они выбежали в общий коридор башни — Бэт хромала, прижимая Кэсси к боку. Коридор был завален трупами: Габриэль, Скатт, Джейк, Фонда — все лежали в неестественных позах, кровь растекалась лужами, смешанными с чёрной слизью. Бэт перешагивала тела, стараясь не смотреть вниз. — Не смотри, — шептала она Кэсси, закрывая ей глаза ладонью. — Только не смотри. Не смотри… Кэсси всхлипывала, вцепившись в юбку тёти. Они бежали по коридору — мимо обвалившихся стен, мимо горящих свечей, мимо запаха смерти и гнили. Добежав до обрушенной лестницы, Бэт резко остановилась. Она опустилась на колени перед Кэсси, схватила девочку за плечи и стала трясти — не сильно, но настойчиво. — Подъёмник? — выдохнула она, голос дрожал. — В башне должен быть подъёмник? Где он? Кэсси молча подняла руку и указала пальцем за спину Бэт — на заколоченную дверь в стене коридора. Доски были прибиты грубо, но старые, потемневшие от времени. Бэт вскочила, схватила в углу стоявшую швабру — длинную, с обломанной ручкой. Она вставила её как рычаг между досками и начала отдирать — с хрустом, с треском, вырывая гвозди вместе с щепками. — Только не смотри назад, — повторяла она Кэсси, не оборачиваясь. — Не смотри на них. Не смотри… Кэсси стояла за её спиной. Она слышала удары шваброй по доскам, видела, как Бэт работает — быстро, яростно, пот градом катился по лицу, кровь с ладони капала на пол. Бэт наконец вырвала последнюю доску — дверь подъёмника открылась. Внутри была тесная комната из деревянных стен и деревянного пола, верёвки и старый механизм с блоком. Рядом с телом Фонды, лежавшим у стены, валялись арбалет и топор. Бэт подбежала, схватила топор. Фонда вдруг открыл глаза — жёлтые, светящиеся, как у зверя. Он схватил её за ногу — холодные, сильные пальцы сомкнулись на лодыжке. — Покрути для меня жопой, шлюха, — прохрипел он чужим голосом. Бэт взмахнула топором — раз, другой, третий. Лезвие вонзилось в плечо, в грудь, в шею. Кровь брызнула, Фонда дёрнулся — последний удар отсёк руку, державшую её. Кисть упала на пол, пальцы всё ещё шевелились. Бэт бросила топор к двери подъёмника — прямо к ногам Кэсси. Подняла арбалет — Фонда успел зарядить его перед смертью. Она собрала с пола ещё два болта — коротких, тяжёлых, с зазубренными наконечниками. В этот момент раздался крик — голос Элли, громкий, искажённый. Бэт обернулась. Элли неслась по коридору — будто парила, ноги едва касались пола, огромная скорость, волосы развевались, как красный огонь. Она летела прямо на Бэт и Кэсси. Бэт вскинула арбалет — никогда не стреляла из него, но прицелилась инстинктивно. Выстрел — глухой хлопок тетивы. Стрела ушла в сломанную руку Элли — вошла в плечо, пробила кость, рука с мясным звуком оторвалась и упала на пол, всё ещё шевеля пальцами. Элли остановилась — резко, как будто налетела на невидимую стену. Она посмотрела на обрубок руки, потом на Бэт. — Бэтти… зачем ты калечишь меня? — прошептала она. — Я ведь люблю тебя. Бэт закричала — от ярости, от боли, от ужаса — и бросилась вперёд. Схватила топор с пола, подбежала к Элли и нанесла удар — слабый, без замаха, но точный. Лезвие отсекло ногу чуть ниже колена. Элли пошатнулась, упала на одно колено. — Я всё равно убью тебя, — прошептала она, улыбаясь. Бэт не ответила. Она подбежала к Кэсси, схватила девочку за руку и затащила в подъёмник. комната скрипнула, пол под ногами задрожал. — Держись! — крикнула Бэт. Она дёрнула за верёвку — механизм заскрипел, блок заскрежетал. Подъёмник начал опускаться — медленно, с рывками, но вниз. Кэсси прижалась к тёте, дрожа. — Тётя Бэт… мы умрём? Бэт замерла на секунду. Потом крепко обняла девочку. — Нет. Никто больше не умрёт сегодня. Кэсси посмотрела на неё снизу вверх — глаза огромные, полные слёз. — Ты будешь хорошей мамой, тётя Бэт. Бэт моргнула. — Почему? Кэсси слабо улыбнулась — сквозь слёзы. — Ты хорошо врёшь детям. Подъёмник остановился — резко, с глухим стуком, между этажами башни. Комната зависла в полумраке, верёвки скрипели, блок над головой медленно покачивался. Сквозь щели в деревянных стенах ещё был виден коридор наверху — тусклый, освещённый. Элли лежала там. Она смотрела прямо на Кэсси — через щель, через темноту, через расстояние. Улыбка была той же — материнской, ласковой, мёртвой. — Бэтти… — прошептала она, голос эхом отразился от стен. — Не забирай моих детей… Мы просто хотим быть вместе. Вдруг из зала, где они только что жили, вышли Дэнни и Бриджитт. Они плакали — тихо, беззвучно, слёзы текли чёрными дорожками по щекам. Они медленно склонились над искалеченным телом Элли — над той, что лежала на полу с оторванной рукой и ногой. Обняли её — сначала нежно, потом сильнее. Пальцы впились в плоть, рвали кожу, раздирали мышцы, пытаясь забраться внутрь. Кровь хлынула — чёрная, густая, с запахом гнили. Дэнни и Бриджитт вгрызались в тело матери — руками, зубами, локтями, как будто хотели слиться с ней, стать частью. Элли засмеялась — громко, торжествующе, многоголосо. Фонда, Габриэль, Скатт и Джейк — лежавшие в коридоре мёртвыми — вдруг открыли глаза. Жёлтые, как у зверей. Они поднялись — медленно, с хрустом ломающихся костей — и начали повторять одну фразу, в унисон, как молитву: — Смерть до рассвета… смерть до рассвета… смерть до рассвета… Голоса сливались в низкий гул, от которого дрожали стены. Кэсси смотрела, затаив дыхание. Её маленькие пальцы вцепились в юбку Бэт. Тело Элли, Дэнни и Бриджитт начали сливаться. Кожа растягивалась, кости хрустели, мышцы сплетались. Из спины Элли выросли руки — детские, взрослые, сломанные, целые. Ноги — три пары, переплетённые, как корни. Три лица смотрели на Кэсси — лицо мамы, брата и сестры. Улыбки были одинаковыми — широкими, ласковыми, мёртвыми. Существо прыгнуло на потолок — одним рывком, с хрустом дерева и камня. Оно скрылось под балками, исчезло в темноте, оставив только эхо смеха и запах гнили. Внизу мёртвые тела соседей продолжали повторять: — Смерть до рассвета… смерть до рассвета… Вдруг в подъёмнике начала идти кровь. Сначала капли — тяжёлые, густые, падающие сверху из шахты. Потом — струя. Она хлынула прямо на голову Кэсси — горячая, металлическая, с запахом. Девочка взвизгнула, зажмурилась, кровь стекала по лицу, по волосам, по платью, окрашивая всё в красный. Бэт схватила её за руку, рванула в сторону, вытащила из-под струи. Кэсси кашляла, отплевывалась, но кровь продолжала литься — теперь уже потоком, заполняя их клетку. Пол был скользким, уровень поднялся до щиколоток, потом до колен, затем еще выше. Бэт взяла Кэсси на руки.  Стены задрожали, верёвки заскрипели. Сверху упало существо. Оно рухнуло в шахту — огромная масса из рук, ног, лиц, сплетённых в одно. Три лица смотрели вниз. Тело ударилось о крышу подъёмника — дерево треснуло, верёвка лопнула с громким хлопком. Клетка полетела вниз — свободное падение, всего несколько метров, но с такой силой, что Бэт и Кэсси швырнуло к стенке. Двери на нижнем этаже распахнулись от удара. Кровь вылилась огромной волной — красной, густой, как масло, — вымывая их из клетки на пол первого этажа. Бэт и Кэсси скатились по мокрым камням, кашляя, задыхаясь. Бэт была вся красная — кровь покрывала волосы, лицо, платье. Она сразу подползла к Кэсси — девочка лежала без сознания, лицо в крови, глаза закрыты. — Кэсси! — Бэт схватила её за плечи, потрясла. — Кэсси, дыши! Она хлопнула девочку по щекам — не сильно, но резко. Кэсси дёрнулась, закашлялась, открыла глаза — мутные. — Я… умерла? — прошептала она дрожащим голосом. Бэт схватила её на руки — крепко, прижимая к груди. — Нет. Мы уходим. Она побежала — через первый этаж, мимо обвалившихся стен, мимо теней, которые шевелились в углах. Кэсси вцепилась в неё, лицо уткнулось в шею тёти. Бэт добежала до ворот замка — покосившихся, тяжёлых, но всё ещё целых. Она поставила Кэсси на пол, упёрлась плечом в створку и толкнула — с хрустом, с треском, с криком. Ворота поддались, открылись наружу — холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина. Бэт схватила Кэсси за руку — и шагнула за порог. Но в этот момент из темноты двора появилось существо — рука Элли, окровавленная. Она схватила Кэсси за лодыжку — сильно, как клещи — и рванула назад. Кэсси закричала, упала, её потащило по земле обратно во двор. Бэт обернулась — резко, дико. Она стояла на пороге — одна нога за воротами, другая ещё внутри. Кэсси тянуло внутрь — в темноту, к существу, которое ждало её. Бэт не знала, что делать. Но она решила вернуться. Она шагнула назад — за порог, в замок. Ворота за ней захлопнулись сами — с громким ударом, как крышка гроба. Тьма сомкнулась. И существо внутри ждало. Существо утащило Кэсси на лесопилку. Вода в реке была быстрой, чёрной, как нефть, — она крутила колесо мельницы, которое скрипело и стонало, словно брошенное по холму. Пилы двигались быстро, их лезвия сверкали в свете единственного факела, висевшего на стене, создавая постоянный, режущий уши гул. Воздух пах ржавчиной, мокрым деревом и кровью. Мародёр — то, во что превратилась семья — прижал Кэсси к стене. В одной из его многочисленных рук показался ржавый тесак для разделки мяса — лезвие было покрытым засохшей кровью. Лица Бриджитт и Дэнни смеялись — одинаково, синхронно. Голова Элли наклонилась к дочери. — Всё хорошо, милая, — прошептала она ласково, почти нежно. — Не бойся. Мы просто отрежем твою маленькую головку. И сожрём её. Не бойся, милая. Кэсси закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, тело дрожало. Монстр замахнулся — тесак поднялся над головой девочки. Но вдруг в голову Элли прилетел камень — тяжёлый, острый. Удар был сильным — голова дёрнулась, кровь брызнула. Все три лица повернулись одновременно. Это была Бэт. Вся в крови — своей и чужой. Правая В левой руке она сжимала топор Фонды. Лицо разбито, губа рассечена, волосы слиплись от крови и пота. Она тяжело дышала — видно было, что ей уже всё равно. — Сюда иди, сука, — сказала она тихо, но ясно. Монстр бросил тесак — не глядя, резко. Деревянная ручка ударила Бэт прямо в лицо — с хрустом. Она упала на спину, кровь хлынула из носа. Бэт только подняла голову и посмотрела на существо. Мародёр схватил её — и потащил к пилам. Бэт упиралась ногами, цеплялась за доски, но силы были не равны. Пилы приближались — лезвия ревели, брызгали опилками и водой. Ноги Бэт уже почти коснулись металла. И вдруг — скрип рычага. Кэсси дёрнула деревянный рычаг аварийной остановки — всем телом, с криком. Лесопилка замерла — лезвия остановились мгновенно. Нога Бэт упёрлась в неподвижное железо. Она вырвалась из хватки монстра — проскользнула под ним, по крови и слизи, как по маслу. Подняла с земли топор — тяжёлый, мокрый от крови Фонды. — Кэсси! — крикнула она. — Включай! Кэсси повернула рычаг обратно. Пилы снова заревели — быстро, жадно. Бэт бросилась на Мародёра. Удары были хаотичными, яростными — она рубила всё, что попадалось: руки, ноги, головы. Лезвие вонзалось в плоть, отсекая куски, кровь брызгала фонтанами. Существо пятилось назад — медленно, но неизбежно — прямо под пилы. Кровь залила всю лесопилку — красная, чёрная, густая. Монстр бился в агонии, кричал тремя голосами одновременно, но Бэт не останавливалась. Она рубила снова и снова — пока от него не осталась только голова Элли — оторванная, но всё ещё живая, с улыбкой на лице. Бэт тяжело дышала, стоя над ней. Топор в руке дрожал. Голова Элли посмотрела вверх — голос был её собственным. — Бэтти… ты всё равно не сможешь нас остановить. Ты слабая, прямо как мама. Лучше езжай в Кандар и дальше крути жопой. Бэт задрожала. Глаза вспыхнули — яростью, болью, всем, что накопилось за эти часы. — Я, блять, играю на лютне и пою песни, тварь! Она прижала голову ногой к пилам. Лезвия зарычали, вгрызлись в плоть. Голова Элли лопнула — с влажным треском, мозг и кровь разлетелись по доскам. От неё осталось только кровавое месиво. Бэт стояла секунду — тяжело дыша, вся в крови, с топором в руке. Потом повернулась к Кэсси. Девочка стояла у рычага — маленькая, дрожащая, но живая. Бэт спустилась с лесопилки — медленно, шатаясь. Подошла к Кэсси, взяла её за руку. — Пойдём. Бэт продолжала держат в руке окровавленный топор. Они вышли — через двор, на тропу и пошли в темноте в сторону Кандара. Кэсси шла рядом — молча, держась за руку тёти. За спиной осталась лесопилка — молчащая, залитая кровью. И башня — тёмная, мёртвая. Ранним утром, на первом этаже башни, просыпается Джессика. Сон у неё всегда был тяжёлым — после вторжения Круга Тёмных ночи стали слишком длинными, а тишина слишком громкой. Чтобы заснуть, она использует лунные кристаллы — всего пару капель слабого раствора в чай перед сном, и проваливаешься в чёрную яму без снов до самого рассвета. Никаких кошмаров, никаких голосов из коридора. Только пустота. Сегодня она просыпается первой — как всегда, когда планирует уехать. Она лежит на большой кровати в своей комнате (весь первый этаж она забрала себе — привилегия богатой девушки среди беженцев), смотрит в потолок, улыбается. Скоро ей не придётся жить в этой башне с этими людьми. Осталось дождаться, когда младшая сестра Тереза заедет за ней на своей хорошей повозке. Джессика уже представляет: она сядет рядом, запахнет новым плащом, и они уедут к жениху в его хижину на озере. Лошадь и повозка — это свобода. Надо и самой купить такую. Может, даже с резными бортами, как у богатых купцов из Кандара. Она встаёт, берет маленькое зеркало. Достаёт из сумочки пудру, помаду, крошечный флакон духов. Начинает краситься — медленно, тщательно. Губы — алые, щёки — лёгкий румянец, глаза подчёркивает угольком. Она даже не видит ужаса, который остался в башне после ночи: кровь на стенах, обрывки одежды, разбитые вещи, запах смерти. Её комната — отдельный мир. Здесь чисто. Здесь безопасно. Она выходит на улицу — воздух холодный, серый, как всегда после вторжения. Небо затянуто вечной тьмой, но рассвет всё равно пробивается — тусклый, грязный свет. Джессика идёт к лесопилке — там обычно ждёт Тереза. Она смотрит в ручное зеркальце в руке, поправляет прядь волос, улыбается своему отражению. Ноги вдруг подскальзываются. Она теряет равновесие, зеркальце чуть не падает. Джессика опускает взгляд — и замирает. Под ногами — кровь. Густая, чёрная с красными прожилками. Вокруг — отрубленные части тел, куски одежды, пропитанные кровью. Джессика медленно вращает головой — как будто в кошмаре, где нельзя двигаться слишком быстро. И вдруг чувствует на себе взгляд. Невидимый. Зловещий. Он идёт откуда-то сверху, из тени, из-за спины — будто само зло приближается к ней, дышит в затылок. Она едва успевает вскрикнуть — коротко, тонко. Эпилог. Кандар, год спустя Кандар не был раем. Он был просто городом, где ещё горели огни во тьме  и где можно было заработать на хлеб, если не боишься чужой грязи. Бэт снимала угол в старой Хижине на фермах «Ржавое зерно» — крошечный домик, где пахло сеном, мокрым деревом и вчерашней похлёбкой. Хозяин не спрашивал, что с ней случилось. Работала в таверне. Платили, регулярно. Бэт стояла за стойкой, мыла полы, скребла котлы, выносила помои. Иногда пела — когда посетители были слишком пьяны, чтобы приставать. Голос у неё всё ещё был чистым, хоть и надтреснутым, как старая струна. Кэсси болталась по улицам. Она уже не носила тряпку на голове как шлем, но всё ещё любила играть в рыцарей — только теперь с деревянной палкой вместо метлы. Иногда она возвращалась с разбитыми коленками, иногда с чужими монетками, иногда с чьей-то улыбкой. Бэт не спрашивала, где она была. Она просто обнимала её крепко и шептала: «Только не уходи далеко». Кэсси кивала, но уходила снова. Ей было семь. Ей нужно было дышать. Малышка родилась ее назвали Элли. Бэт назвала её так не сразу — сначала боялась. Но однажды ночью, когда девочка плакала, она прошептала: «Элли… тише, Элли, я здесь». Имя прижилось. Теперь это была просто маленькая Элли — с тёмными волосами, как у тёти, и глазами цвета пасмурного неба, как у матери, которую она никогда не увидит. Вечерами, когда дети засыпали, Бэт садилась на край кровати. Кэсси спала, свернувшись калачиком, обнимая деревянную лодочку — ту самую, что Бэт подарила ей в другой жизни. Маленькая Элли посапывала в люльке, сделанной из старого ящика. Бэт смотрела на них долго, пока глаза не начинали жечь. Иногда слёзы приходили сами. Она закрывала рот ладонью, чтобы не разбудить девочек. Плакала тихо, без всхлипов — только плечи дрожали. В такие моменты она вспоминала всё: башню, книгу, кровь на полу, голос Элли, который говорил «мы будем вместе навсегда». Вспоминала Дэнни, который сказал «прости» перед смертью. Вспоминала Бриджитт, которая жрала стекло, чтобы «убить червей». Вспоминала, как сама отрубила голову сестре и смотрела, как она превращается в месиво под пилами.