երկար ճանապարհ.

      Թրով հասցրած վերքը շուտ կլավանա, իսկ լեզվով հասցրածը - ուշ

      Рана, нанесенная мечом - заживет, а языком - нет.

      Ноги ужасно болели, несколько раз он думал, что сейчас упадёт на землю ничком и не поднимется. Синяки не прошли, а раны обработаны небрежно: в пути успел перевязать некоторые, но не более. А Нельсон всё летел впереди, будто подгоняя каждый раз, когда останавливался и начинал каркать.       Иначе, зачем? Даже в облике ворона он может говорить человеческим голосом, но нет, конечно… Ален вновь спотыкается о собственные ноги, держась за хурджин, лишь бы ничего не обронить. Ники не дал взять никаких вещей из храма, да ему и нечего брать. Единственное, что по праву было его — Даниэль, да и того… Да и того оставить пришлось.       Он просто надеется, что брат будет в порядке, что это правда мудрое решение Лауды. Казалось, что тот никогда не ошибается и, как бы не хотелось, причин ему не доверять не было. Только у подножия горы он позволил себе завыть то ли от боли, то ли от непомерной усталости, прижимаясь и скатываясь к земле, обнимая колени.       — Пошевеливайся, вочхар! Достал уже ныть! — карканье наконец-то прекратилось и, стоило ему поднять голову, оказалось, что Нельсон даже обратился в свою человеческую форму. Стоял над ним, сгибаясь к краю небольшого уступа. — Раньше доберёмся — раньше поешь!       Эти слова только вновь вызвали слабость во всём теле, синие узоры ветвями разрослись по плечам, он чувствовал это каждой частью кожи. Он голоден, до невыносимого истощен. — Я… Я не могу. Дай мне просто полежать.       Руки не слушались, ноги тоже, будто тряпичная кукла он улёгся на землю, смотря на всё такое же недовольное лицо, которое сейчас лишь сильнее потемнело. Аграв что-то там ещё сказал, но сил просто не было. Нет, он, конечно, тут не умрёт. Дух смерти ходит по пятам, но его никогда не трогает. Возможно, особый любимчик Тира или самого Гроха. Нет… Дэн ведь Тиром благословлен, а он так…       Внезапно, сверху раздался шум. Быть честным Ален даже подумал, что Пике, не выдержав, решил скинуть на него какой булыжник. Пришлось открыть глаза, неуверенно поднимаясь с камня и пытаясь разглядеть то, что нарушило его покой.       — Эй, Нельсон, кого привёл? — незнакомый, но очень мягкий голос прозвучал откуда-то с уступа, он не видел этого человека, только то, как ворон к нему повернулся, кривя лицом.       — О, Дидье, ты вовремя. Знакомься, там вон, — показалось, что в него ажно плюнули, — валяется очередной беспризорник Ники, ну или же Ален Прост. И ему выпала огромная честь учиться с вами на Тегенисе, но, судя по всему, даже путь до сюда он не выдержал. Так что ступай, я подожду пока он помрёт.       Ох. Как приятно. Аграв никогда хорошим нравом не слыл, а тут уж и подавно. Может, и правда помереть? Снимет заодно ответственность за себя с чужих плеч! Так много хорошего в этом деле!       Стоп. Не может умереть. Он не может умереть, пока не выполнит обещание данное ахпер джану. — Нет, что ж ты так? Не человек, конечно, но долю сочувствия проявить к парню можно.       И вдруг — блик солнца в золотых волосах, по отвесной стене к нему спускается этот Дидье. Одет хорошо, но практично, трехи так легко скользят по извести, а он остаётся в равновесии, ни на миг не отклоняясь в бок. Выше, чем он сам, ростом, шире в плечах да и, что скрывать, явно старше. С ослепительно голубыми глазами. Глазами, как озеро Севан.       Этот человек протягивает ему руку, а Ален только и может, что неловко поднять свою, позволяя аккуратно схватить за запястье и помочь встать. Сильные руки, крепкие, почти как у кузнеца, с виду они мягкие, но он чувствует эти мозоли. И правда, хороший будет учитель.       — Вот так. Идти можешь? — на лице не было улыбки, скорее, слегка приподнятые в дружелюбном жесте уголки. Даже ответить не успел, заметил, что взглядом его уже с ног до головы изучили. — Ты где это так? В дороге?       — А… Не совсем… — не успевал думать, только неловко держась за чужую руку так, словно земля сейчас уйдёт из-под ног. И, конечно, это не осталось незамеченным. — Но вы не волнуйтесь, я могу идти. Мне просто надо отдохнуть…       — Да ты достал уже отдыхать! — терпение ворона закончилось, очевидно, а Дидье только слабо хмыкнул и почему-то повернулся спиной.       Ален, естественно, остался стоять как истукан, только глазами хлопая, ожидая чего-то, каких-то слов хотя бы. Но тут парень слегка согнулся и сказал такое, что казалось чистым бредом. — Ну, полезай на спину. Так пойдём.       Как? Нет, он уже почувствовал, что человек перед ним силён физически, но кто в здравом уме потащит кого-то на плечах через горы? В конце концов, он не хотел доставлять лишние проблемы, которых и так было достаточно! Только Дидье был настойчив, ладно, если тяжко станет — сам ведь скинет. Осталось надеяться только, что не больно.       Руки сцепились вокруг чужой шеи, ногами обхватил кое-как, честно, чувствовал себя каким-то жучком, поправляя хурджин. А ему только тихо усмехнулись, слегка поправляя, а после выпрямляясь.       — Ты вообще что-нибудь ешь? Или Ники вас кормить перестал? — О, конечно. Лицо загорелось от какого-то непонятного стыда, заставляя уши дернуться под копной густых кудрей. — Я ем не так много, но мне хватает. — странно это было. В последний раз его так носил только Дэн, до того, как болезнь и до него добралась.       Но он чувствовал себя хорошо, наверное, последние несколько лет не чувствовал себя так спокойно в чужих руках. Только в мгновение это словно рассеялось, как маленькие песчинки взлетевшие в воздух, стоило чужой ноге опереться на, казалось бы, всю такую же отвесную стену.       Такое чувство, будто они взлетели, а земля была уже где-то далеко там, позади. С уступа на уступ, прыжками, так, словно ни он, ни хурджин и лидра не весили!       Получилось только сильнее вцепиться, издавая сдавленный вопль, голова кругом пошла от такого.       Лишь и успел увидеть, как мимо прошмыгнуло тёмное пятно, громко хлопнув крыльями и скрывшись где-то там, на очередном уступе.       Опомниться не успел — уже впереди тропа, а Дидье от чего-то усмехается, так же сдержанно, но беззлобно. — Испугался верно?       — Я никогда такого не видел. — честно признаётся, уже голову не пытаясь спрятать в чужом затылке, а укладывая на плечо, с надеждой, что на сегодня это всё. — Как вы это делаете?       — О, ничего необычного в нашем деле, правда. Я наполовину дэв. — правда? Он совсем на Найджела не похож! Ни внешне, ни нравом. Может, только тем, как сложен. — А дэвы же и не по-человечески сильные, некоторые вовсе летать умеют.       — Летать?! Но у меня в храме есть дру… — осекся, закусил губу. Больно. Взгляд падает на синие одежды и бинты, напоминая то, что он сделал. Чем он это заслужил.       Был друг, он тоже дэв, но ничего такого не делал.       Вдруг он почувствовал новый вес на хурджине за спиной и только потом услышал этот вороний голос: — Поэтому я и говорю, что Найджел — чатлах, просто бестолочь. У любого дэва есть такие силы, а он? Только кулаками помахает и всё. — хотелось заткнуть его, пальцем хотя бы тыкнуть.       Но сейчас он был слишком слаб, а ещё неустанно себе повторял, что они больше не друзья. А Дидье лишь ощутимо пожал плечами и покачал головой, его волосы правда очень красиво переливались в свете дневного солнца.       — Жиль тебе ещё это скажет раз сто, но я его тут опережу: Лауда даёт вам основу. — ох, ему не терпелось увидеть второго найоха, быть честным. Интересно, он тоже полукровка? — Всё остальное вы должны открыть для себя сами, со временем. За один день всему не научишься.       — А у Жиля получалось. — снова этот вороний голос, заставляет глаза закатить, удобнее устраивая голову на чужом плече под мерные шаги.       Спокойно. Так спокойно и хорошо. Но он всё ещё невыносимо голоден и слишком устал. Глаза закрылись сами собой, позволяя вздремнуть, подставляя кудри ветру и мерно дыша.       Ему предстоит тут жить, возможно, путешествовать. Он бы хотел посмотреть на мир, ведь до этого момента вся его жизнь была скудна. Сначала росли в маленькой деревушке, потом руины, которые Дэн со своими золотыми руками смог превратить хоть в какой-то дом, а после и храм.       Ален не видел ни далёких стран, ни удивительных зверей, ни поразительных для ума чудес в природе. А хочется ведь: найти место для себя. Пока что ему определенно нравится Тегенис, но он мечтает увидеть Масис во всей красоте, гора, о которой писали во всех тех свёртках, что он читал.       Свёртках, что были порваны и окроплены кровью.       — О, Диди, что это тут у тебя? — уже другой голос разбивает только подступивший сон, заставляя глупо поднять голову и, пару раз моргнув, впиться взглядом в этого человека.       Невысокий, наверное, чуть выше его самого, с бурыми такими волосами почти до плеч, в красных одеяниях и с монетами подвязанными на хонджане. Один этот вид вызывал интерес, передавал энергию, словно нёс с собой пламя и грозы. Взгляды пересеклись и пришло отчётливое чувство: его душа полна жизни, это точно.       — А вот сюрприз! — Нельсон соскакивает на землю, как обычно ударяясь камнем, а после, расправляя архалук, разводит руками, словно артист. — Ники вам гостинец передал.       Передай, что я ещё до людоедства не дошёл. — Жиль, (да, это точно был именно он) ответил ухмылкой, не менее пакостной, чем была у Пике. — Это он на нас своих учеников решил скидывать?       Только этого. Его Аленом зовут. — Дидье аккуратно остановился и согнулся позволяя неуверенным ногам коснуться земли. — Может накорми его чем, а? Правда, ничего не весит.       В ответ же улыбка, мягче чем та, что была адресована аграву, но всё ещё такая озорная. Только вышеупомянутый ворон мог испортить эту идиллию нового знакомства.       Да это всё конечно прекрасно-о-о, но, мне с вами надо переговорить. Ники дал некоторый наказ для вас. — Нельсон сложил руки на груди в немом нетерпении и тут уж он понятия не имел, какие же там указания. Как его выхаживать? Чем кормить?       Звучит как глупость, Лауде, ведь, наверное и дела до этого не было…       Жиль только хлопнул в ладоши, с нисходящей улыбкой, в которой проглядывались зубы. — О, прелестно-прелестно, обожаю слушать советы зануды-Ники. — сказано так легко, без капли сомнения в темных глазах. — Ален джан, ты в дом проходи пока, вещи разложи что ли.       Не желая испытывать чужой доброты, без лишних пререканий, хоть и страдая от любопытства, но зашёл в дом. И было там… Уютно. Две тахты, сундуки, полки заполненные где разными вещицами, где посудой; одинокий ковёр на полу, над головой — сушатся травы и грибы. Посередине, как и полагалось, небольшая глиняная печка.       Это ничем не напоминало храм с его чистотой, холодным полом и скромной, маленькой комнатой, в которой он жил. Тут была жизнь, было отражение хозяев. Только Ален не знал, куда ему ставить вещи? В хурджине чуть-чуть еды, часть которой он съел ещё в дороге, немного драм, ткани для перевязки ран.       Хурджин оставил у столика, а сам сел на пол, упираясь коленями в пол. Ноги болели, наверное, стоило бы их сложить иначе, но сейчас не выходило ничего, от слова совсем, как окаменевший. Просто ждал, когда хозяева вернутся. Ему хотелось спать, он согласится и на ковёр, но надо бы попросить какое покрывало… и раны стоило всё же промыть.       Он правда обрадовался, когда дверь открылась, но чужие лица тут же выбили из него хоть какой-то намёк на счастье. Взгляды серьёзные, под ними он чувствовал себя виноватым, как когда Ники отчитывал его за драку. Да, он ведь правда плохо повёл себя, его тут, скорее всего, воспитывать и будут. Только бы не били.       — Джан, чего сидишь тут как пленный? — глаза неуверенно поднял, встречаясь с кофейными, а те смотрели хоть и тяжело, но беззлобно. — А ну, давай лицо не такое кислое сделай.       Ален правда попытался улыбнуться, но вышло слишком криво, неумело. Дидье же молчал, это напрягало больше всего. Но с ним словно и не собирались ничего обсуждать, давить как-то на него, нет. Жиль аккуратно поправил джезву на печке и…       Одним только взмахом руки разжёг огонь. Это было невообразимо.       Нет, они все колдуны, он читал про такую магию, но куда больше привык к более… Простому. Сам только и мог, что отвары готовить, да капы завязывать. Дэн же использовал одни тухтугиры, да, он ими тоже творил такие удивительные вещи, но разжечь огонь без особых усилий, взмахнув рукавом? Оставляет его удивлённым, с широкими такими глазами.       — Как вы это сделали? — только и сорвалось с губ.       Найох обернулся на него, приподняв бровь, но всё же улыбнулся, а Дидье только глазами сверкнул. Без угрозы, без ничего, с некоторым весельем устраиваясь на тахте. — Ах, ну, ты же уже знаешь, что Диди — наполовину дэв. А вот я — человек, да не простой! Хожу под печатью Вахагна, сам знаешь там огонь, грозы…       Удивительно. Правда удивительно, и он хотел это понять, он хотел изучить. Впитать в себя всё это. Впервые в нём разгорелось такое яркое желание, наверное, с самых давних лет. Жиль умел располагать к себе: он громкий, он яркий во всём: как говорит, что делает, какие одежды носит.       Тем на его фоне Пирони казался нелюдимым, сдержанным, спокойным. Всё, что хорошо запомнилось, — как он сидел на тахте, перебирая какие-то украшенные узорами свитки, в поисках чего-то. Интересно, что Нельсон им рассказал? Он… предполагал конечно, но было интересно. Так, до удивительного, любопытно.       И голод, тот его глубокий голод, разъедающий в нём пустоту все эти годы, словно оказался удовлетворён. Даже когда его бросили в озеро, он тонул и его переполняли такие эмоции, каких он не чувствовал за всю свою небольшую жизнь. Потому что эти двое были удивительны, то, как они даже при нём перешептывались и говорили взглядами, всё это было таким…       Напоминающем о доме. Он скучал. Не по деревне с крысами и чумой, не по светлому храму с толпами, скучал по Дэну. Хоть и знал, что им стоило быть порознь, в конце концов, его проблемы со здоровьем полностью на плечах младшего.       — Чего понурый такой?       Очередной день он проводил на своём тюфяке, связывая нитки, переплетая их с клоками шерсти овец, что бродили днями вокруг дома. И когда он работал, то предпочитал не думать вовсе ни о чём кроме самого плетения. Перекид за перекидом, узелок, ещё один… Наверное, даже так выглядел слишком уж печальным.       — Нет, ничего. — кудри упали на лицо, стоило поднять голову на стоящего в дверях Вильнёва, с очередной охапкой овса под боком. — Вы быстро вернулись.       — Да, Диди сегодня в особо приподнятом настроении. — улыбка была лучезарной, она всегда такой была, а с чужих губ заметно срывался смех, стоило ему говорить о своём давнем друге. — Ладно, у меня возникла весёлая идейка для тебя.       Если его опять попытаются изрисовать какими-то знаками, то нет. Невесёлая идея! А если опять заставят уборкой заняться, то это ещё скучнее…       — Давай-ка я погадаю тебе.       О. И правда что-то интересное. Брови дёрнулись, ощутимо изгибаясь сильнее, а он отбросил в сторону своё занятие и опёрся руками на скрещенные ноги. — Ну, если хочешь! — Ален и сам хотел бы гадать, но никто не давал, все будто и так знали своё предназначение, знали своё будущее. Один он не был уверен ни в чём из этого.       Кофе приготовилось, как всегда, по самому настоящему волшебству, казалось, никогда не привыкнет к тому, что в чужих руках чистый огонь. Пару раз Жиль даже зажигал его просто так, держа в ладонях и не сгорая. Удивительное зрелище!       — И так… Кружку в левую руку… Или в правую? — Ален глупо уставился на найоха, который задумчиво почесал затылок. — Что? Я давно этого не делал!       — В правую. — полукровка зашёл в дом так, будто слышал весь их диалог ещё с улицы, опуская хурджин на тахту и улыбаясь, не скрывая, во все заострённые зубы. — А ты так не гляди, храшкс мастер своего дела, точно притворяется что забыл.       — Ага, специально, чтобы у тебя уточнить. — чужие губы расплылись в заговорщической улыбке, а он всё же предпочёл припасть губами к кружке, как всегда, тихо наблюдая за этими препираниями двух колдунов.       — Как иначе? Надо же дать мне шанс себя проявить, а то Ален в храм вернётся, скажет Лауде: один ваш ученик талантливейший, а второй так, покупки носил и посуду с верхних полок доставал. — Пирони искренне ухмыльнулся, сверкая голубыми глазами, на что получил закономерно высунутый язык.       Внезапно прошибло одной мыслью. “Вернётся в храм"? Нет… Его сюда отправили навсегда, он не жалуется, конечно, ему тут нравится, хоть волнение за брата не оставляет, но он так искренне хочет остаться тут.       Эти колдуны научили его красиво писать тухтугиры, замечать духов и разить их в случае чего. Все духи погибают от молний, но у каждого есть что-то, что остановит, поможет не убить, при этом себя обезопасив. Поэтому он начал носить колокольчики на подвязке к хонджану, поэтому он научился прятать иглы под рубахой и в паханах, носить бусы с нарисованными на них глазами.       Тут хорошо и он не хочет назад, в эти большие залы полные людей, где чувствовал себя не более чем урваканом. — Я не вернусь в храм.       И как всегда, две пары глаз, таких разных по своей сути, глянули на него снисходительно, как на малого ребёнка. — Кофе пей, мукик. — глупое прозвище, но из-за Вильнёва к нему прикрепившееся.       Он пил, аккуратно, пытаясь излишне не захлёбываться от предвкушения грядущего. Так хотелось узнать, что же его учитель увидит в этой гуще.       Ждать он не любил, иногда это было просто невыносимо: сидеть на месте без дела, просто смотря на перевёрнутую глиняную кружку, пока старшие разбирали покупки из Кечариса. И вот стоило Жилю вернуться, поднять кружку, как на тарелку стекли капли, маленькие ручейки.       Его лицо тут же изменилось, и Ален знал почему. Он знал, что это к слезам, но сейчас выглядело так, будто они не дали гуще достаточно времени, чтобы стечь. — Это плохо, я же всё правильно сделал.       — Значит, большое горе. — озерным глазам достаточно было мгновения, чтобы глянуть на тарелку и измениться. Но ни слова с чужих губ не слетело, дэв просто открыл погреб и предпочёл перенести продукты туда.       — Ну… Да. Что ж, пока мало чего хорошего, а? — на это даже не получилось ответить улыбкой, горло перехватило и узоры заболели снова, вышло только мягко водить пальцами рядом с краями. — Спокойно, сейчас гляну, что тут вообще есть.       И сколько бы найох не всматривался в узоры, облегчения, видимо, не наступало. Темные брови только больше сдвигались к глазам, а губы оказались неуверенно поджаты, пока палец гулял по воздуху, обозначая каждый край.       — Ты точно хочешь услышать это? — уже звучало плохо. Глаза сами опустились у тарелки, но со своей стороны, он видел только темноту и ничего более. Пришлось кивнуть. — Горя много, смертей тоже. В сердце у тебя слёзы выходящие из краёв, как реки, снаружи всё в воде, как при наводнении. В доме будет сильная любовь, болезненная и кончающаяся трагедией.       Ничего, что он бы не предполагал. В уголках глаз только собралась соль. Обречённость.       — Что ты там такое говоришь? — светлая голова оказалась рядом раньше, чем он смог рукавами вытереть лицо. — Ален, успокойся, судьба меняется. Одно гадание не будет тебе приговором. Дай, я гляну.       Жиль неуверенно, сжав губы, поднялся из-за стола и махнул рукой, тяжёлыми ногами уходя к окну, опираясь на стену рядом с ним. Смотря туда так, будто там все ответы, а не здесь.       Пирони сел на его место, успокаивающе протягивая руку. Касание в кудрях приводит немного в чувства, но рыдать хочется только сильнее, прижимаясь к теплу. — Смотри, я вот вижу путешествия. Тебя ждут тропы, в них будет горе, без этого никак, но ведь и радость будет. Ты найдёшь то, что ищешь. Ты полюбишь светло и искренне…       Он будто говорил всё то же самое, специально не обращая внимания на количество воды в тарелке, пытаясь успокоить. Но слёзы всё равно покатились по щекам, обжигая, заставляя зажать лицо ладонями, за которые тут же ухватились крепкие пальцы.       — Видишь? Вот почему упали капли, мукик. Ты много плачешь, для тебя это нормально, ты чувствуешь такие вещи, которые другим понять тяжело. — из этих глубин Севана на него смотрели уверенно, стойко, крепко, позволяя вдохнуть. — Ты найдешь выход из любой ситуации, ты…       Перебил их внезапный стон со стороны окна. Голова дёрнулась, он пытался уловить взглядом Жиля, надеясь, что стон это от глупости чужих слов. Но тот вцепился в волосы. Ногтями впился в кожу, отшатываясь нездорово, покачиваясь на ногах.       Миг — Дидье уже подорвался с пола, хватая колдуна за плечи, держа, не давая упасть, пока тот издаёт очередной стон. Ален знает, что же это значит. Он слышал эти стоны боли слишком много раз.       — Всё хорошо, просто голова болит…       Конечно. Просто болит голова. Глаза возвращаются к кружке. Куда бы он не шел, чума тянулась следом, его проклятье. И он не хотел, чтобы с этими двумя происходило то же, что с другими. Дидье прав, ему надо уйти в путешествие.       

***

      Возможно, кап, сплетенный Даниэлем, правда спасал и защищал их всех, дал больше времени. Жилю становилось лучше, хоть иногда он бормотал что-то под нос. За этим больно наблюдать, невыносимо. Знакомо. Он готовил отвары, что помогут снять боль, плёл капы умело, прятал под подушку, всучивал прямо в руки.       Но изо дня в день становилось ясно, боль не уходит. Даже глаза Дидье теряли свой цвет, он смотрел тяжело, пока второй найох тихо спал, свернувшись клубком и обняв себя. Его взгляд потерял прежнюю доброту и заботу, Ален чувствовал это каждым кусочком души, он чувствовал этот взгляд на себе. И он знал, что сорняк.       Последней каплей стало то, с чего история началась. Утро, крик с улицы, душераздирающий крик раненого зверя, заставляющий подорваться с тюфяка и выбежать на улицу в одних паханах. Пирони у берега озера, выталкивающий на берег тело под взгляд джраарс, что днём выглядят иначе, нежели в ночи, теряя свою нечеловеческую красоту.       Не дышит. Он не дышит. Это был не Жиль, это было всего лишь его тело.       Пустое, без ярких красок, пропитанное насквозь озёрной водой. Лицо, на котором были улыбки, глупые рожицы и карие глаза было бледным, а губы — синими. Синими, как глаза воющего полукровки, сжимающего это тело в своих руках.       Ален закрыл рот рукой, издавая только забитый хрип.       Накануне два колдуна сильно поругались, стоило ему только окрепнуть после странствия. Он и не помнит, о чём вообще была эта ссора, какие вести принёс с собой Нельсон тогда, но запомнил то, что найохи перестали разговаривать, молча передавая друг другу плошки, тарелки, вещи, без лишних взглядов.       И у Жиля очень болела голова, он сидел рядом, на полу, прижимаясь к холодной каменной стене. Находя в себе силы говорить что-то, уже не вспомнить что, пока Дидье не было в комнате. Пытаясь убедить то ли его, то ли себя в собственной правоте.       А он не слушал, пытаясь уснуть после очередного выпитого отвара, с надеждой, что это что-то да исправит. И теперь не знал, упал тот в озеро случайно, или тьма с концами поглотила его, запечатывает там неподалёку в руинах, внутри скромного камня с выбитыми словами.       Наверное, поэтому Пирони так зол. На него, на себя, на весь свет. Нет на нём лица, всё сидел на тахте, держась за волосы, с пустым лицом и такими глазами, которые не забыть. Только спустя день он начал снова говорить. И говорил много. Эти слова выбились в голове, как прижатый к рукам раскалённый металл.       — Хватит хныкать. — он услышал первым, только после пытаясь стереть слёзы, оборачиваясь на стоящего в проходе дэва. — Ты в этом виноват.       — Я ничего… Я… — слова путались, мысли тоже, заставляя сильнее завернуться в рубаху и отсесть к стене от столика, прячась от этих глаз-ножей.       Он виноват. Он всегда виноват. Он правда виноват. Это его проклятье, а не чужое, но сейчас эти слова режут, ранят, давят на узоры, заставляя судорожно дёрнуться от руки на вороте, заставляющей подняться на ноги. Возможно, на него смотрели так только потому, что винили себя.       — Ты принёс это с собой. — крика не было, не было в этом голосе ничего, кроме холода, пока черты чужие принимали всё больше нечеловеческий вид. Дэвы могут превратиться в страшного зверя, когда гневаются на людей и он, казалось, станет этому свидетелем сейчас. — Если бы ты оставался как можно дальше, этого бы не случилось.       — Я знаю, я знаю… — голос срывается на всхлипы, заставляя упорнее стирать слёзы с лица. — Но ты ведь… Ты говоришь это не потому, что веришь в это, ты…       Снова выражение сменилось, заставляя холод пробежать по спине. Его дёрнули к двери и буквально силой выставили за дверь, чуть не бросая на порог. Это больно, но он видит горе в этих глубоких глазах и не может злиться. Он знает, что Дидье не имеет ничего из этого ввиду.       — Можешь не возвращаться.       Дверь закрылась перед ним, захлопнулась, отрывая от тепла и уюта дома. Заставляя уйти, пытаясь не улавливать болезненный вой, пытаясь не чувствовать нарастающую внутри обиду, от которой ноги переходят на бег и он бежит дальше, не разбирая дороги, желая добраться до соседнего пика, до знакомой ему тихой пещеры.       Пещеры, где он провёл несколько дней в руках мардагайл, прежде чем вернуться. Вернуться в ледяное помещение, где ничто больше не напоминало о светлых днях под палящим солнцем, о танцах возле огня и тем, как сыпали зёрна на пол, рисуя в них знаки, которые должны о будущем рассказать; о вкусе граната на губах, который Жиль когда-то ему кропотливо почистил.       Его будущее предрешено. Он видит это в глазах найоха, он видит это в слабых руках и золотых волосах, отчаянно потемневших взаперти. А потом настало утро, прозвучал новый крик и последнее, что он смог запомнить — вороньи крики, лужу крови на извести.       Озерные глаза застывшие в боли, широко раскрытые в небо, спрашивая у всех Богов: за что? Что он сделал не так? Волосы разбросанные вокруг головы, как стухшее солнце, раздробленные на части ноги и ещё больше крови, льющей ручьём по лицу, в рот, стекая с щёк, с лица на ледяной покров.       Нельсон потом пытался вытрясти из него хоть что-то, но недели он провёл в тумане, облачённый в фиолетовый архалук и звоне колокольчиков, смотря на руины. Смотря на два камня. Глядел и не понимал: почему? Почему с кружки стекли те капли? На самом деле он знал. Он прекрасно понимал, что это его проклятье, но и оно ведь когда-то должно закончиться.       

***

      — Я правда был счастлив, когда Дэн появился на пороге дома. — в конце рассказа Ален выглядел истощено, словно постарел на 10 с лишним лет. Его глаза застыли в неясном чувстве, а руки остались лежать на коленях.       Было не по себе после всего этого рассказа, особенно после того, что он узнал от Нельсона. Никто не знал, что взбрело Пирони в голову, никто этого не видел. Он мог подумать, что колдун опять умалчивает деталь, но всё читалось в его испуганных глазах. И руки двинулись раньше, чем он смог себя удержать от объятий, обхватывая худые плечи.       Позволяя выдохнуть, положить голову на плечо. Теперь он видит, что не один такой. Не один запутался и не понимает, что к чему.       — Но он ведь сказал что можно изменить судьбу? Почему ты не смог? — это то, что волновало его больше всего. А Ален только слёзно, тяжело вздохнул.       Герхард уже стоял возле печки, снимая джезву. Он явно не хотел слушать этого всего, настолько отстранённым казался сейчас, переливая кофе в кружки.       — Потому что вернулся. Поэтому и не смог. — колдун медленно отстранился оставляя руки уже на плечах осторожно, слегка давя на них, будто опираясь. — Айртон, то, что происходит с тобой сейчас — то же самое, что было с Жилем. Оно ходит за мной, куда бы я не шёл, не трогает, но убивает всё то, что дорого мне. И я ничего не могу с этим сделать.       Внезапно худое лицо стало до ужаса серьёзным, а брови изогнулись сильнее, проявляя морщины. — Запомни, если отправишься обратно домой в Капан, то не думай возвращаться. Никогда.       — А с чего ты взял, что это изменит его судьбу? — каджк внезапно подал хриплый голос, выглядывая из-за плеча. — Мы все устали. Давайте займёмся чем-то другим и прошлое ворошить не будем.       Удивительно, это наверное первая абсолютно здравая мысль, которую он от этого духа услышал за всё время. С него на сегодня достаточно, есть дела и поважнее. Например, пока голос в голове не мешает, он может попросить об одной услуге.       — Да, Ален ты можешь… Научить меня готовить отвары? И тот, что ты сделал для меня, и… — неуверенность, на миг, но он споткнулся в словах, только в зелени увидел то, что заставило продолжить. Какую-то скудную надежду. — И тот, что готовишь для брата.       Удивление во взоре не скрылось, но ему на место пришло какое-то облегчение. Словно он только что снял груз с этих худых плеч. И если это так, то ни о чём абсолютно не жалеет, хочет помочь, извиниться за поведение ранее.       Вел себя чересчур напористо, требовал чего-то, не видя, что ему и так всеми силами помочь пытаются. И к чему это привело? Он чувствует себя вымотанным, Ален перед ним истощен, потратив все силы на него, Герхард до необыкновения молчалив и серьёзен.       Но, всё ещё, справедлив. Надо двигаться дальше, прошлое осталось там, где-то далеко, позади всего. Они здесь и сейчас.       Колдун медленно поднимается с тахты и с радостью принимает кружку из чужих рук, держа не в правой и не в левой, а двумя. Дальше Герх протягивает кружку ему и только после наливает кофе себе. Печку не тушит, потому что вскоре на неё возвращается котелок, из целого кувшина туда наливают воду, каждый жест смотрящего аккуратен, выверен.       Аккуратно нарезанные лепестки мака, перемолотые зерна ячменя, чернушка, мед, базилик… Потом инжир, что принёс до этого Элио. Айртону было тяжело уследить за всем процессом, но он пытался запомнить каждое движение, то, как аккуратно смуглые руки добавляют ингредиент за ингредиентом.       — Это для моего ахпер джана, надо будет мне вечером или в ночь отнести. — уточнил колдун и, неожиданно, но в его голосе не было той горечи, которую он слышал до этого. — Знаешь, когда я пою его этим отваром, то обязательно нашептываю заговор. Это очень важная деталь. И тебя я этому научу тоже… Если ты захочешь.       После был отвар для него, тут уж Сенна всеми силами всматривался. У него не было проблем с этим, если его что-то интересовало. Он запомнил каждый жест, количество каждого ингредиента, даже то, как внимательно Ален перемешивал их, держа в руках деревянную ложку.       Понятно, что с первого раза он сам приготовить ничего не сможет, но ведь начало положено? Герхард как-то умиротворенно улыбается, наблюдая за ними со стороны.       А потом внезапно подскакивает и по всему телу пробегает дрожь с глухим воплем. Всё лицо в чём вязком и по помещению разносится заливистый хохот, да такой, что с ног сбивает, заставляя на пол упасть, вытирая с лица… Мёд?       Герхард бросил плошку мёда прямо ему в лицо. Он надеялся увидеть в глазах найоха хоть каплю строгом и разочарования, но тот даже улыбнулся! Улыбнулся, кое-как сдерживая хихиканье, чтоб его!       — Эй, расслабь лицо кянкс. Оно у тебя такое кислое, несмотря на мёд. — он точно не хотел, чтобы ещё и Ален над ним подшучивал. Злости в себе найти не мог, но возмущения вполне. — А ты что смеёшься, Герхард джан? У меня почти не осталось мёда. Скоро снова отправишься в Кечарис.       И теперь уж его очередь рассмеяться, наблюдая за тем, как лицо каджа переменилось и отразило немую мольбу. — Где я тебе мёд сейчас найду?       — Уж не знаю, но придётся. Без него не подействует.       — Скажи честно: Даниэль просто не хочет пить эту гадость без сладкого?! — он, правда, не ожидал что эта тема продолжится. Казалось до этого, что стоит упомянуть брата Алена больше двух раз за день и разговор прекращался.       Потому что они не знали, что сказать. Они не знали этого человека и не особо знали смотрящего, но теперь… Что-то изменилось. Он чувствовал это в глубине груди разлившимся теплом и видел в том, как зелень смягчилась, а на тонких губах улыбка превратилась во что-то совсем шальное. — Вот как проснётся — ты у него и спроси.       Комнату заполняли запах трав и тепло, пока Сенна отчаянно пытался убрать весь беспорядок с пола, на пару с каджем, всё время пытающимся пошутить. Получилось же тоже глаза закатывать, под тихие смешки рядом с котлом. Так у них и повелось, а потом, словно в один день, на горе похолодало.       И холод пробирал до костей, к счастью, аба отлично справлялась с тем, чтобы держать его в тепле, когда приходилось выходить на улицу за новыми маками. Герхард вечно болтал что-то, что поскорее бы выпал снег, а он мог скатиться кубарем с горы. Это было странным желанием, конечно, но Айртон уже привык.       Теперь он правда мог назвать это место своим домом. Ему разрешалось копаться в сундуках, лазить в погреб и даже в ту часть, где лежит Даниэль. Он пытался перебороть свой страх, стоя в стороне и каждый раз наблюдая за ритуалом, что проводил Ален, каждый раз оставаясь печально согнутым над бессознательным, спящим телом…       

***

      Голос почти не появлялся с постоянными отварами, сны… Видения ему не приходили давно, поэтому Сенна даже удивился, вновь поднявшись с тахты и осознав, что не слышит вокруг ничего.       Но вместо знакомой комнаты перед ним возникло что-то совсем новое, скрытое за слоями висящих тканей и ковров, сквозь которых пришлось пробираться, мягко раздвигая руками. Ноги тоже были в его власти, всё тело словно наконец-то отпустило, он больше не был веткой в речном потоке, он чувствовал себя рыбой, борющейся с потоками.       Плывущей через разноцветные вытканные узоры к тёплому свету. Свету от маленького костра, разведённого среди каменных столбов, среди старых колонн. Какой-то старый, заброшенный храм, с высокими потолками, в руинах. Оставленный людьми слишком давно.       Перед ним была странная картина — много тканей разных качеств, поношенные, протёртые, совсем новые, образующие странный, но уютный беспорядок. Худое тело лежало на тюфяке, скрывая своё лицо под несколькими покрывалами. Даже так он видел, что тело под тканью мелко дрожит. Но он ничего не слышал, ни вздохов, ни всхлипов.       Пока не раздался голос. Такой же, как в прошлом ведении, но словно ближе, рядом, а не в самой голове.       — Что ты тут делаешь?       Перед ним стоял юноша, худой, невысокого роста, с глубоким болотным взглядом и мешками под глазами. Его смуглое лицо скривилось в непонятной угрозе, а губы поджались, также, как сжались руки, держащие кувшин.       — Я… Я не знаю. — он мог говорить. Впервые за всё время он мог говорить в своём сне.       Не веря, ладони потянулись к лицу, он мог пощупать свой нос, провести по щекам с веснушками. Будто всё это была взаправду, а парень перед ним только недовольно повёл носом и, в мгновение, преобразился. Вместе с ним изменилось вокруг всё.       Огонь потух, стало невыносимо холодно, а ткани потеряли цвет, их окружили тёмные стены в свете луны. Айртон обернулся, ловя всё такой же хрупкий силуэт под покрывалами. Ему, наверное, теперь очень холодно.       — Это нехорошо вторгаться в чужие сны, знаешь ли. — этот образ он знал, тот был с руками в крови, в тусклых лучах, с пустыми глазами, словно слепой. Не видящий ничего вокруг себя. — Выйди.       — Послушай, я не могу! Я сам не знаю, как так вышло! — единственное, что ему оставалось делать, кроме как пятиться назад. Мужчина перед ним не источал открытой злобы, но в его застывшем, неживом лице, словно покрытым воском, были вещи, которые поистине пугали.       И наверное, ему даже поверили, потому что ответом послужило недовольное фырканье. Истертые пальцы поправили темные локоны. Только сейчас карий взгляд увидел кинжал над чужим хонджаном. Его взгляд словили, и пухлые губы изогнулись в снисходительной улыбке.       — Не бойся, ритуальный. Я им просто так не пользуюсь. — будто успокаивало. Да и он во сне, он не может тут умереть. Возможно. Он не до конца уверен. Но глаза чужие, казалось, смягчились, хоть всё также не выражали никакой эмоции и мыслей. — Знаешь, сам впервые с таким сталкиваюсь. Что же, я давно понимал, что между всеми избранными одного Бога есть связь. Не думал только, что Тиру так нравится сталкивать нас лоб ко лбу.       Тир. Да, его печать, он правда был им выбран, он видел отрывки будущего, но разве это было будущим? Чем это вообще было? Человек перед ним в один миг постарел, значит, он вовсе видел прошлое? И если они оба под печатью, то значит ли это… Стены вокруг поплыли, как по дуновению ветра.       — Подожди, постой, так ты — Даниэль? — имя само сорвалось с губ. Айртон точно не ожидал, что будет разговаривать с братом Алена так рано, а может ли это говорить, что сейчас за его спиной…       — Да, он самый. — улыбка на губах расширилась, но до глаз так и не дошла. — Я слышал, что Ален вам про меня рассказал. Так мило с его стороны, и ещё выходит, что вы ему нравитесь.       Ему даже показалось, что вот, они нашли общий язык, только… Вдруг, настроение снова переменилось, а руины отправились во тьму. Лицо чужое потеряло всякий цвет, а взгляд устремился вперёд, словно сквозь. Не было там ни страха, ни злости.       Неживая пустота, побледневшие губы двинулись, словно сами собой.       — Зря. Зря. Зря. Не должен ты ему нравиться. Ты ведь его должен убить, как жаль. Как плохо. — Даниэль заговорил вновь, только теперь его голос отдалялся и терялся в каком-то жужжании, словно рой букашек кружил вокруг них. Внутри всё похолодело, Айртон выдохнул клуб пара изо рта, опустил взгляд на руки. Те покрылись тонким слоем крови, стекающей куда-то в пустоту под ногами. Убить? Нет, он бы ни за что… — Но убьёшь ты не его, а того, чьё сердце — солнце. Жаль, он был хорошим. Мне даже по душе был. Убьёшь его и начнётся конец, твой конец, да уж, как это интересно. Главное не забыть это сказать, когда проснусь. Нельзя забыть такого.       Эхо становилось всё дальше, стоило раз моргнуть и человек перед ним словно исчез, поглощённый тенями и бурей. Да, буря. Он чувствует как колышется лес возле горы, он слышит треск замерзлой воды.       “Скоро будет буря, ты тоже это чувствуешь".       

***

      И он проснулся. Вот так просто. За окном всё ещё было темно, но Ален уже разогревал печку, мягко переступая с ноги на ногу и, с волнением в лице, поднимая на него взгляд. — Всё в порядке?       — Даниэль сказал, что я кого-то убью. Я не понял кого. — слова наружу вышли сами, разрезая воздух. В тусклом свете огня он заметил, как чужие глаза расширились и губы застыли в вопросе. — Мы были… Он был… Точнее, я был, кажется, в его сне?       Найох смотрел на него немигающе, а потом оставил тандыр в покое, подступая к нему ближе так аккуратно, будто боялся спугнуть. Только сейчас он понял, насколько мимика братьев схожа, от этого становилось как-то не по себе. Но мягкие руки у него на плечах позволяя вдохнуть, а потом медленно выдохнуть, приводя себя в порядок.       — Как он это сказал? Ты помнишь? — почти что мольба.       — Как-как… Смотрел будто сквозь меня, знаешь, как неживой. — один только этот образ перед глазами заставлял холод по спине пробежаться. Ну, в самом деле, у него было столько вопросов к этому человеку, но тогда ведь даже не подумал.       А колдун застыл, ладоней не убирая, оставляя на плечах вес, а потом глубоко, сипло вдохнул, словно задыхаясь: — Что ещё он сказал? Кого имел в виду?       Он не помнил. Да и понять не мог. От чего вышло только головой покачать, под этим тяжёлым, встревоженным взглядом. Ален выглядел так, будто его сейчас затрясёт, но прижался ближе, обхватывая уже его лицо, пальцы уводя в волосы, прижимая к груди.       — Хорошо… Хорошо. Я у него потом спрошу, а ты просто… — каждое слово его звучало так, будто внутри кончался воздух и вот-вот его перекроет с концами. — Пока не волнуйся слишком сильно, хорошо, Айртон джан? Приляг ещё на немного, Герхард же, вон, спит, а тебе нужны силы…       И тут, за дверью раздался вой. Нечеловеческий, волчий. Айртон встрепенулся раньше, чем вообще понял, в момент оказываясь на улице. Холодно, он в рубахе и в руке что-то держит.       Клинок. Тот самый. Погодите, когда он успел его схватить? Где он его взял? Он не знал. И это, внезапно, стало страшнее, чем крупный волк прямо перед ним, прижимающий уши к голове с оскалом, с рыком из самой глубины.       — Стой!       Ален выбежал следом, всё также босиком, надо заставить его надеть гулпы, негоже так по холодной земле ходить. И почему он только выбежал, закрывая собой волка, с таким ужасом в глазах, которого он… Ещё ни разу не видел. Точно. У него в руке кинжал. После того, что он только смотрящему рассказал, складывалась совсем неутешительная картина.       Но причем здесь волк?       — Что ж это за мальчик, джан? — из-за спины найоха послышался незнакомый голос. Женский, певучий и, заглянув за худое плечо, он увидел что-то совсем удивительное. Девушка, нет, скорее женщина, облачённая в волчью шкуру, с пронзительными, мудрыми глазами. — И сам начал сирот подбирать? Признаюсь, смельчак.       — Анн… — это прозвучало так нежно, что Сенна отшатнулся, пытаясь спрятать клинок хоть куда-то. Зелень в миг переменилась на что-то тёплое. Нежное, но горькое. Колдун отвернулся к волчице. — Я так рад тебя видеть. Что случилось? Ты в порядке?       Его руки в знакомом жесте легли на женские плечи, но в ответ только улыбнулись. А Айртон, в это время, вспомнил, как назывались такие девушки. Мардагайл. Проклятые носить волчью шкуру, но как? Как она обращается обратно в человека?       — Всё хорошо, ануш. — её светлые, серые как пасмурное небо, глаза метнулись в сторону на секунду, достаточно, чтобы он сглотнул ком в горле. — Пришла предупредить, что надвигается буря. Сильнейшая за последние годы.       — Ах, вот оно что. — странно, но застыв на крыльце, не видя чужого лица, он всё равно слышал в голосе эту аккуратную улыбку. — Останься? Переждешь в тепле, я тебя с ребятами познакомлю.       — О, он у тебя не один такой? — Анн выглядела то ли впечатленной, то ли насмешливой. — Где набрал?       — Ники отправил. Моя очередь их чему-то учить. — возможно, ему стоило вернуться в дом, раз в этом диалоге он явно был лишним. — Но правда, сиртс, останься. Я не хочу, чтобы тебя замело, еды достаточно, углей тоже…       Волчица ему улыбнулась, как-то странно, с каким-то знанием. Будто Сенна, стоящий совсем близко, чего-то абсолютно не понимал, а она понимала всё. Без исключения каждую деталь, проводя взглядом по худому лицу.       — Ты прекрасно знаешь, ануш, что я не останусь. — показалось, что колдун оробел, а плечи его так вовсе упали, как отрезанные от последней нити надежды. — Поэтому береги себя и мальчиков не мучай, пожалуйста.       Но плеч её он не выпускал, стоял как застывший, и в глазах его было что-то совсем непередаваемое, а всё же нежное. — Нет, прошу, давай хотя бы на день, тебе тут теплее будет, сытнее. Пошли…       Уговаривает, чуть не кланяется, руки чуть не целует, из своих не выпускает, а женщина только и смотрит в ответ с кислой улыбкой. Её плавные движения, так отличные от волчьей шкуры, выглядят как птичий танец, когда пальцы касаются линии челюсти, в потом щёк.       — Не могу и не горю желанием, Ален. У меня ещё много дел, а у тебя и так дома сейчас людно. — в серых её каплях что-то мелькнуло, жалость с теплом. — Тебе о них ещё заботиться, а я вернусь ещё, ты же знаешь. Не волнуйся, ануш.       Только тогда Ален отпускает, роняет руки бессильно, словно обездоленный и ослабленный. С выражением побитой дворовой собаки и изогнутыми бровями он касается её пальцев на своих щеках, проводит аккуратно.       — Хорошо, только береги себя, прошу.       Стоило последним словам слететь с губ, как волчица отстранилась, отступила назад и вновь обратилась в зверя. Теперь в этом волке проглядывались людские черты, этот знающий всё взгляд. Она убежала, юркнула вниз как и не было, исчезая сразу же из виду, а найох так и остался стоять, обездвиженный, потерянный.       — Кто это был? — Айртон звучно прочистил горло и подошёл ближе, с тревогой опуская ладонь на тонкое плечо.       Колдун не ответил сначала, тяжело вздохнул и глянул куда-то вдаль. Но потом, всё же, казалось, собрался с мыслями: — Анн-Мари, моя… возлюбленная. Можно так сказать.       “Что?” Вопрос в голове прозвучал чужим голосом. Но Айртон уже с ним смирился и тот был прав. Что?       — Возлюбленная?       — Айртон джан, всё сложно. — кудри привычно сбились, когда их носитель головой покачал. — Она была моей… любовью, когда Жиль с Дидье ещё были живы, а потом пути наши разошлись и иногда она приходит с чем-то, иногда я ищу её.       Наконец-то, смотрящий повернулся к нему лицом, хотя, радости в этом большой не было. Выглядел он откровенно подавленным и задумчивым. — Но мы больше не… Как бы сказать. Мы больше не вместе и я ей, пожалуй, никто. А я не знаю, люблю ли ещё, хоть каждый раз, кажется, что люблю только больше.       Нет. Он не может быть никем, если даже так к нему приходят, его предупреждают, пытаются уберечь. Любит, значит. Тоже любит. И выходит у Сенны только с некоторой горечью скривить лицо: — Почему ваши пути разошлись?       — Она свободная волчица, а я привязан тут. Это тяжело совмещать. — в голосе неподдельная печаль, но даже так, Ален пытается ему улыбнуться и ободряюще хлопнуть по плечу. — Ладно, ара джан, давай вернёмся в дом, и… — зелень упала на кинжал в его руке. — Положи-ка это на место, не твоё ведь.       Точно. Даниэль, наверное, разозлится если узнает, что кто-то трогал его ритуальный кинжал. Внезапно Айртон почувствовал себя совсем глупо, покраснел даже, неуверенно поправляя пряди за ухом.       — Прости, прости. Больше не трону.       — Не знал, что у тебя была возлюбленная. — раздалась внезапная насмешка из-за спины, о, конечно, это Герхард. — Красивая очень, как ты только её охамутал, а?       Найох заметно напрягся и прикусил губу. В глазах его, тем не менее, злости не было. Скорее он сам не был уверен, что ответить, от чего медленно зашёл в дом, не спеша направляясь к печи, проходя мимо каджа, который расширил глаза в любопытстве.       А Сенна мог только фыркнуть, откладывая кинжал в сторону. Нет, даже не так, пряча под тюфяк на тахте. На всякий случай. Даниэль, казалось, потом всё равно свой кинжал и без помощи найдет, зато Ален будет спокоен, а он хоть сколько-то вооружен. Каджк странно хмыкнул, отвлекшись на него прежде, чем вернуть глаза к колдуну. — Да ну, не поделишься историей вашей первой встречи? Как ты, не знаю, спас её от страшного зверя там?       — Да от какого зверя… — смотрящий, как бы не был увлечён готовкой лаваша, всё же глупо улыбнулся. — Я тогда бродил по лесу, тут недалеко, собирал всякие коренья да ягоды, вдруг раз, и волк на меня выскочил. Я назад давай, а он у меня хурджин выхватил зубами и понёсся, ну, я за ним, не хотел же терять собранное.       Удивительно было то, что это первый раз, когда найох говорил о прошлом с улыбкой и нежностью в глазах, аккуратно поворачивая лаваш, отвлекаясь на то, чтобы нарезать приготовленные заранее овощи и сыр. Сегодня снова будет ёка. Эта мысль согрела изнутри, внезапно даже показалось, что им рассказывают сказку. Кадж как-то нелепо улыбался, не смея перебивать.       — Прибежал по итогу к уступу, а там пещерка небольшая, во мху вся, тут и там лежат разные вещи. Я ещё удивился, мол, зачем волку и воровать? Неужто вся дичь в округе перевелась и есть нечего? Даже жаль стало, хотел оставить ему этот несчастный хурджин. — колдун мягко переложил овощи на тарелку к нарезанному сыру и вернулся к тандыру. — А потом вижу: вместо волка стоит девушка со светлыми волосами, шкуру аккуратно снимает. Спрятать пыталась.       — Чтобы освободить мардагайл от проклятья надо же эту шкуру сжечь, да? — Герхард с неподдельным интересом подошёл ближе, склоняясь и чуть не дыша в темные кудри, это вызвало у Айртона абсолютно внезапный приступ смеха, что рукой прикрыть пришлось. — Как ты успел?       — Успел — громко сказано. — колдун поднял лицо и тут же столкнулся с чужим, неловко протягивая руку, да в глупой манере каджа отодвигая немного. — Заговорил, скорее. Она и сама не хотела этого проклятья, конечно, никто б не хотел… Вот и сказал, что не обижу, помогу.       Худые губы изогнулись в ещё большей усмешке и смущении, это завораживало. То, как впалые щёки краснели и то, как осторожно тонкие пальцы заворачивали ингредиенты в лаваш. — А там и закрутилось. Мы встречались время от времени в той пещере, я ей свою одежду даже принёс. Когда… когда Дидье выставил меня за порог, я с ней был. И потом уже она начала жить со мной в доме.       — А как разошлись всё же?       Айртон искоса посмотрел на Герха и закатил глаза. Ну, он уже знал. Поэтому не побоялся ответить за колдуна: — Не сошлись в своих жизнях. Ален же к брату тут привязан, а она, кажется, любит свободу больше, чего его.       Кадж растерянно глянул на него, потом перевел взгляд на Алена, а тот слова не проронил, только кивнул, теряя любую улыбку. Снова эта тоска во взгляде, снова замирающие время от времени руки.       Какой он, всё же, несчастный-то человек. А казалось, что под печатью Богини-матери, должно всё в семье хорошо складываться. Наверное, всё это тоже к тому проклятью относится. И, возможно, Анн его полюбила за то, что он мог её понять.       — То есть, её потом снова прокляли? Я имею в виду, она же перестала быть мардагайл с тобой. А сейчас вон, волчица снова. — прозвучало в воздухе и Айртон неверяще поднял глаза. Точно. Он упустил эту деталь из виду.       И от её упоминания худое лицо словно перекосило. Колдун застыл и спустя долгое молчание, слабым голосом ответил: — Она…сама выбрала съесть эту пищу и вернуть себе свою шкуру.       Какую пищу? О чём он? Айртон знал, что мардагайл это проклятые девушки, которым не посчастливилось разгневать какого-то Бога и поэтому он обращал их в волчиц. Про особую еду слова не было.       — Ох, боюсь представить, где она её взяла. — каджк странно улыбнулся, но ему не ответили тем же. Смотрящий завернул ещё одну ёку, пытаясь выглянуть в окно. Тогда неугомонный дух переключил своё внимание на него. — А, погоди, ты знаешь о мардагайл что-нибудь?       — О какой пище речь? — что за пища такая, которую достать тяжело?       — Ну, смотри. Разгневанный Бог сыплет с неба, как град, особую пищу, заставляет девушку её съесть и потом накидывает шкуру, превращая в волка. — странная улыбка не сходила с этих губ, пока кадж удобнее устроился на сундуке, сложив ноги. — Только вот, пища мардагайл, сама по себе, далеко не божественная. Людская. Точнее, в прямом смысле человеческие останки. Чаще всего детские.       “Как интересно, так вот, с кем Ален дружбу водит".       Голос снова промелькнул где-ио на периферии, а внутри всё связалось странным узлом. Карий взгляд упал на дверь, за которой больше не было волчицы, но он словно чувствовал её присутствие, шаги, капающую из пасти кровь. — За то, что женщина попробовала человечины, нередко собственного ребёнка, на неё шкуру и набрасывают, показывая, что теперь она не более, чем зверь.       И тут оба подскочили, как малые дети, стоило найоху с силой ударить по столу рукой, выпрямляясь и поворачиваясь с самым пасмурным, раздраженным лицом. В руках у него тарелка с ёками, которые теперь есть совсем не хотелось, пропал любой аппетит, а взгляд этот только и вынуждал, что прильнуть спиной к стене, залезая дальше на тахту.       — Герхард джан, дали монету, чтоб заговорил, а сейчас и двумя замолчать не заставишь. Всем настроение испортил, да и себе аппетит. — звучал колдун, конечно, мягче, чем выглядел сейчас, подходя ближе и протягивая еду каджу. — Одну бери. Айртон, тебе сегодня будет три.       — Ах! Голодом морят! — Герх, хоть всё ещё выглядел напряжённым, но не упустил момента пожаловаться, цепляясь за рукав наспех натянутого архалука. — Кахцр джан, не злись ты. Будь это какой секрет — не проболтал бы, а так ведь известная всему свету история…       Ален громко, показательно вздохнул и медленно протянул каджу вторую ёку, после слабо проводя ладонью ему по волосам и подходя к тахте, ставя тарелку Айртону прямо на колени. Это не могло не обрадовать, такая теплая забота.       Зелень с ним смягчилась, а чужие пальцы поправили волосы, позволяя отпрянуть от стены и сесть удобнее. Всё же, он точно пользовался благосклонностью у учителя куда больше, чем дух. И всё же история… Интересная. Есть не хочется от мысли, что же Анн тогда съела, дабы вернуть шкуру. И найох точно не собирался об этом говорить, так грустно отошёл и выпрямился, завязывая хонджан.       — Ладно, мальчики, ешьте, потом нам предстоит работа. Надо дров наколоть, да за водой на озеро сходить, пока сильно не заледенела. — он повернулся куда мягче, откидывая вишапагорг и открывая вход в погреб. — Нас ждёт буря.       

***

      — …мягче, Айртон джан, аккуратнее.       Ален аккуратно держал его руки в своих, направляя, помогая заворачивать толму так, чтобы рис с мясом не просыпались на столик. Это оказалось куда сложнее, чем предполагалось. Но он хотя бы справлялся лучше, чем Герхард, обречённо перемешивающий эту начинку в миске.       Найох настолько устал направлять его немаленькие ладони, что в конце концов сдался. — Отлично, у тебя хорошо получается, джан. — карий взгляд скосил в сторону, вылавливая выражение худого лица, пока чужая голова покоилась на его плече. Его тонки губы изображали теплую улыбку. — Сейчас забросим их вариться и…       В миг всё засвистело, пугающе громко хлопнула дверь, что и так была закрыта, а ставни будто заскрипели от порыва ветра. Страха не было, они в тепле, внутри каменных стен, но ведь пришла та самая буря.       С каждым днём, что шёл, Айртон пытался отчаянно понять, почему этой буре предавалось такое значение. Что в ней было страшного, если они в надёжном укрытии? Он хотел увидеть своими глазами, да и, судя по выражению каджа, тот не меньше. Его болотные глаза ажно блестели от восторга.       Колдун мягко отстранился. До этого умиротворённое лицо сменилось чем-то средним между предвкушением и тревогой. Тот слишком резко начал мельтешить, подбирая с нижних полок зеркало и заглядывая в него, поправляя кудри. Странно, очень странно.       — Ты чего?       Он не думал, что колдун услышит, с тем, как усилился свист за окном и теперь стало отчётливо видно пургу. Но смотрящий обернулся и смущённо улыбнулся, как-то совсем не в тему. — Буря же началась. — опять этот свет в глазах так и намекающий на знание чего-то, о чём он не имеет понятия.       Самое в этом нелепое, что Герхард тоже в лице изменился и со всем своим удивлением выглянул в окно. Во взгляде отразилось замешательство, которое Сенна даже уловить не успел, как его друг бросился к двери, распахивая ту и впуская в дом пару хлопьев снега.       — Это что, Грох побери, такое?! Это вишап?!       Ален рассмеялся. Так заливисто и громко, отрицательно качая головой. Ну всё, теперь Айртон сгорал от любопытства. Точнее как, он разрывался между тем, чтобы выпнуть каджа на улицу, закрыть за ним дверь, сохранить в доме тепло, и тем, чтобы набросив абу выбежать на крыльцо.       Победило, конечно, второе желание. Поэтому, не теряя времени он набросил одежду из овчины и высунулся за дверь, где дух стоял неверяще глядя вперёд. Глядя на самый настоящий смерч из снега, стремительно двигающийся через всю гору. С каждым мгновением холод становился всё сильнее, а ветер резал лицо.       — Что ж это за буря-то такая? — крикнуть пришлось, дабы найох, слишком увлечённый своим внешним видом, его услышал.       А тот только расслабленно улыбнулся и взглядом мягко сверкнул. — Ну что ты, Айртон джан, у этой бури имя есть.       В горле пересохло и он вгляделся в хлопья снега, кружащие вокруг, в этот полнейший хаос. Внезапно, перед самым лицом из бури словно вылетел силуэт. Ровный нос, скулы, глаза как лёд и волосы чуть не цвета снега, блестящие, как монеты переливающиеся на его одеждах, со звоном дрогнувшие серьги. И смех, громкий, заливистый смех.