Сканер Разума

На второй день Александр, как и обещал, пришёл с самого утра в дом своей юной пациентки. Едва он постучал, тут же входная дверь распахнулась. На пороге, как и вчера, его встретила Анна, но она выглядела не подавленной, а, наоборот, сильно взбудораженной. Сканер инстинктивно насторожился, прежде чем успел разобраться в буре её эмоций. — Доброе утро. Как Катя? — вежливо спросил Александр, когда прошёл в прихожую и начал раздеваться. — Сканер, вы не поверите! — на одном дыхании выпалила женщина. — Катя сегодня вышла позавтракать. Мы с ней посидели вместе. И она даже заговорила: про вас спросила. — Катя не была напугана в этот момент? Хоть Анна и говорила с едва скрываемой радостью, однако Александр не мог позволить себе расслабиться: мало ли какую ошибку он мог вчера допустить. Но женщина, увидев его сомнения, поспешила сразу их развеять. — Нет-нет, что вы! Катя ждала. Очень хотела, что бы вы пришли поскорее. Только теперь Сканер смог расслабиться, улыбнуться и перенять радость, которой лучилась Анна. Не тратя времени, Александр поднял чемодан и направился в комнату девочки. Зашёл он снова аккуратно: не вторгаясь, но и не крадясь. Катя сидела на кровати, но не пряталась в самом углу, а накинув на ноги одеяло, внимательно вышивала. Сканер по её внешнему виду, отсутствию страшных синяков под глазами оценил, что девочке удалось нормально поспать. Его ли действия тому причина, или снотворное помогло — тем не менее кошмары её не мучили, и выглядела она отдохнувшей. Когда Сканер зашёл в комнату, школьница сразу отвлеклась от любимого занятия, посмотрела на него. Катя ещё не была готова говорить, однако по её тёплому взгляду он понял, что она рада его видеть. Александр вновь прошёл через комнату и подошёл к рабочему месту. Он обратил внимания, что стол был убран от письменных принадлежностей и тетрадей школьницы, из-за чего на столешнице образовалось пустое пространство размером точно с его чемодан. — Катя, ты подготовила для меня рабочее место? — мягко спросил Александр. Девочка на секунду подняла глаза с узора на ткани и кивнула, радостная, что он заметил её старания. Сканера тронул этот жест: забота девочки о его рабочем пространстве и её желание как можно скорее начать лечение. Александр не стал разочаровывать ожидания подопечной, а поставив чемодан на стол, принялся готовить аппаратуру. На какое-то время комната погрузилась в уже знакомую им обоим тишину. Катя старательно вышивала, однако Сканер уловил момент, когда она вновь отвлеклась и начала смотреть на него, следить за сборкой психосканера. Она не была напугана или насторожена — он видел интерес, любопытство. Также, судя по взгляду, ей всё ещё не давала покоя металлическая пластина на виске мужчины. И однажды она не выдержала. — Вам… это не мешает? Катя спросила тихо, сформулировала вопрос без уточнения, но Александр её понял. — Не сильнее, чем костыль — ветерану, — мягким голосом ответил Сканер, не отрываясь от сборки прибора. — Костыль? Но это совсем другое… — Катя явно была удивлена его сравнением, даже отложила вышивку и чуть двинулась в его сторону, желая получить ответ на то, что она не понимала. — Почему же? — глянул на неё Александр, чуть наклонив голову. — Костыль помогает ветерану нормально ходить, без него он бы хромал. А это, — он ткнул указательным пальцем в имплант на своём виске, — помогает мне работать с людьми так, как я работаю сейчас. Без него я… даже не знаю… — мужчина на секунду задумался, — наверное, человек, который просто хорошо разбирается в графиках. — Значит, без него нельзя? — Человеческий мозг слишком сложен, чтобы простая техника могла починить его по нажатию одной кнопки. Для этого нужны посредники, кем я и являюсь, а также «костыль». — И вы меня тоже… чините? — неуверенно произнесла Катя, опустив голову. Сканер, видя, как это слово задело девочку, впервые отложил провода, полностью повернулся к ней и чуть наклонился вперёд, оперевшись локтями на колени. Из-за Диагностов и их равнодушия Сканеры прекрасно знали, какого это быть в чьих-то глазах просто механизмом, который изменяют, чинят или разбирают. — Чинит психосканер. Но именно я им управляю, направляю его возможности. И так я помогаю. Тем, кто хочет моей помощи. Катя удивилась: — Как можно не хотеть, чтобы тебе помогли? — К сожалению, есть много разных причин. Кто-то не хочет признавать, что ему плохо, стыдится рассказывать о своих проблемах. Кто-то боится нас. Ты же, наверное, слышала слухи о нашей работе? — Катя кивнула. Конечно, слышала. Ещё вчера она сама боялась появления Сканера. — А иногда человек даже не может понять, что ему нужна помощь. Особенно при хронических болезнях. — И… что тогда? — Тогда всё намного сложнее, — Александр вздохнул. — Таким людям мы помочь не можем. Здесь уже понадобится квалифицированная помощь врачей. Александр не стал вдаваться в подробности: про принудительное лечение и психбольницы в тех случаях, когда человеку нельзя позволить оставаться без помощи, даже если он её отвергает, или про штрафы, когда гражданин не исполняет предписания СлРаз. Всё равно это уже не работа Сканеров. — А ты, Катя, — улыбнулся мужчина, с гордостью смотря на девочку, — настоящий герой, для меня. Ты выбрала борьбу, не боишься просить помощи. И это самое важное. Катя слегка смутилась, на её бледных щеках появился лёгкий румянец. Девушка хотела поверить в его слова, вернуться к вышивке, но всё же не смогла, потому что были мысли, которые не отпускали её. — Герой… — задумчиво повторила она, ещё не веря, что Сканер сказал это ей, — но я не чувствую себя героем. Александр заметил ту же неуверенность, что и вчера, и настаивать вновь не стал, а просто решил объяснить свой взгляд. — Каждый человек, который переживает трудности, но при этом продолжает бороться, — это герой в моих глазах, — ответил мужчина. — Я встречал много людей с тяжёлыми историями. И знаешь, что их всех объединяет? — Александр замолчал на мгновение, ловя её заинтересованный взгляд. — Они не сдавались. Так что, да, я думаю, что ты тоже одна из них. Катя опустила глаза на своё перебинтованное запястье, задумчиво покрутила рукой, а затем снова посмотрела на свою вышивку и крепче сжала деревянные пяльцы. — Наверное… — тихо, неуверенно, но с доверием к его мнению произнесла школьница, — если вы так думаете… то, может быть, это правда. Сканер тепло улыбнулся: небольшой сдвиг в её восприятии себя, своей силы — это ещё один важный шаг. — Это правда, — твёрдо сказал он, кивнув. — И я помогу тебе увидеть это самой. Сканер повернулся к своему чемодану, взял в руки обруч и уже с лёгким вызовом покосился на девочку. — Готова начать? Катя перевела взгляд на обруч, который тоже вчера пугал. Она ещё нервничала, сомневалась, но затем, увидев ту же тёплую уверенность в глазах дяди Сканера, которой просто нельзя не вдохновиться, улыбнулась в ответ и кивнула.

***

Второй день прошёл стандартно, даже легко. Доверившаяся Сканеру девочка охотней шла на контакт, подсознательно не мешая работать психокорректору. Да и Александр терпеливо не торопил, не затрагивал болезненные для неё темы. Просто продолжение вчерашнего разговора о увлечениях, семье и жизни. Мужчина привычно поддерживал разговор, а когда надо — позволял окружить их спасительной тишиной. Психосканер точно давал понять, что сейчас девочке нужно. На третий день Александр принял решение, что пора затронуть запретные темы: без этого никуда. Травмирующие воспоминания должны быть подняты, вновь пережиты и приняты — только так приходит исцеление. Первым шагом стал разговор о школе. — Катя, ты упоминала, что в пятом классе у тебя был конфликт с одним из одноклассников. Можешь рассказать подробнее? — однажды спросил Александр, уверенно, спокойно, не выдавая важность поднятой темы. На несколько секунд Катя даже перестала вышивать, пальцы вцепились в деревянный обруч вышивки, но она не замолчала, а решилась затронуть эту тему. Сканер чувствовал: она сама хочет об этом поговорить с тем, кто заслужил доверие в глазах ребёнка, кто не осуждал и не оценивал, а просто был рядом. — Это всё из-за Дани. Он тогда обзывался. — Он обижал только тебя? — Нет — много кого. Просто… — её пальцы сжались сильнее, — в тот день он сказал, что я сирота, что отец меня бросил. Что я и мама — мы никому не нужны. Но это не правда! — Катя вскинула голову, глаза её горели эмоциями, которые она пережила в тот день: обида, возмущение и стремление к справедливости. — Папа нас не бросил! Он погиб на войне, в обстреле, когда спасал меня и маму! Он герой! Александр ничего не ответил — лишь кивнул и отметил на бумаге столь живое проявление эмоций подопечной, которая пару дней назад едва шла на контакт. Но, как и тогда, когда ещё детское непринятие несправедливости столкнулось с непониманием и ярлыками, сейчас яркие эмоции девушки начали угасать, отчего она снова опустила голову. — Я тогда толкнула его. Но он упал и ударился, — Катя всхлипнула. — Я правда, не хотела этого. Я просто… хотела, чтобы он отстал. — Он сильно ударился? — Нет, но он пошёл и всё рассказал классной руководительнице. Потом на собрании Любовь Ивановна меня отчитала при всех, сказала, что я «невоспитанная атаманша». И мама тогда сказала, что ей ещё никогда не было так стыдно за меня… Катя отпустила вышивку, которая упала на колени, и обняла себя руками, в мыслях переживая события тех дней. Александр снова молча кивнул и продолжил вести запись. Картина происходящего сложилась в его голове. Недопонимание, нежелание учителей провести полное разбирательство. Девочка, внушившая себе, что лучше терпеть и молчать, чем вновь быть подвергнутой публичной порке. Неосторожные слова матери, сказанные без злобы и умысла, но с верой не своему ребёнку, а авторитету учителей. И мальчик, что вышел сухим из той истории, чем только утвердился в своей безнаказанности, — а такие обид не прощают. И весь этот снежный ком привёл к тому, с чем Сканер пытается разобраться в настоящий момент. — Катя, это он тебя обидел, когда ты в понедельник вернулась в школу? — осторожно подобрался Александр к этому вопросу, хотя голос его не переставал быть спокойным, не позволяющим даже усомниться, что у него всё под контролем. Девушка подняла голову, подавлено, но одновременно удивлённо глянула на Сканера, что он опять так точно обо всём догадывался. Она не столь испугалась, сколь смутилась, но всё же решилась ответить. — Он. Даня как-то узнал о… — сил произнести это у девочки не нашлось, — и начал смеяться. — Что он тебе сказал, Катя? — Что… что я сама виновата, — снова всхлипнула она, спрятала ладонями лицо и поджала к себе колени. — Что я сама спровоцировала, чтобы меня теперь заметили и пожалели, — из её глаз потекли слёзы. — Что… что после такого мне вообще надо было уйти, чтобы не позориться. А другие тоже начали смеяться. От услышанного Сканер плотно сжал губы, сильнее положенного схватил ручку, грозясь её сломать, но всё же сдержался и продолжил дословно записывать, потому что каждое слово было важно. Показания станут поводом для ответственных Служб начать проверку. — И после этого ты решила, что не можешь вернуться в школу? Что лучше будет… уйти? Девушка всхлипнула, снова посмотрела на своё перебинтованное запястье и кивнула. — Я… я хотела, чтобы они перестали смеяться. Чтобы меня оставили в покое… Получив от девочки долгожданное признание, которое она столько времени боялась произнести, Александр дал ей время отпустить слёзы и чужие слова. Они резали всё также больно, но не доводили до слепого отчаяния — этого Сканер добивался, регулируя работу психокорректора в соответствии с показаниями прибора и собственными ощущениями. И когда прибор показал первые успехи, а школьница к тому моменту начала стирать с лица слёзы, Александр отложил ручку и повернулся к подопечной. — Катя, послушай меня, — позвал он её. — Никто не имел права такое тебе говорить, — голос его стал строже, решительнее. — Эти слова — грязь, сказанные тем, кто не стоит ничего, паразитом, который только и может цепляться к чужой боли и слабостям, потому что сам не способен ни на что. Смеяться над жертвой может только такой же преступник, место которого в трудовом лагере, где с такими разговор короткий: из него быстро выбьют всю дурость. От слов Сканера, его безапелляционного тона по её телу побежали мурашки, и она съёжилась, не от страха, а от уверенности, с которой говорил мужчина и которую хотелось перенять. — А насчёт той ситуации: я считаю, что ты правильно поступила, даже если учителя решили иначе. Девушка вскинула на него удивлённые заплаканные глаза. — А если бы Даня упал сильнее и пострадал? — Всё может быть. Но ты же не сделала это нарочно: ты пыталась защитить себя, как могла, когда он тебя провоцировал, когда простые слова уже не помогали, — озвучил мужчина ту позицию, которую она явно раньше не слышала. — Да, всегда есть риск не рассчитать силы, среагировать неправильно, превысить свои полномочия, но терпеть и оставлять чужое хамство безнаказанным, боясь, что заругают, — ещё хуже. Если в прошлый раз отругали только тебя, а не того, кто тебя оскорблял, то это не тебя характеризует с плохой стороны, а учителей, у которых не было компетенции или желания поступить справедливо. И знаешь? В той ситуации я бы поступил точно так же, как ты. И этому же я учу свою дочь. Катя смотрела на него, не отрываясь, её губы дрожали от невысказанных заученных возражений, но она их так и не озвучила. А Александр, словно только сейчас вспомнил, что он разговаривает с ребёнком, чуть смягчился, морщины на его лице разгладились, тон стал мягче, хоть и с той же ноткой нравоучения. — Правда, что не всегда справедливость возможно отстоять. И порой от этого очень больно. Но это не значит, что нельзя пытаться и дальше. Что надо молчать, когда тебя мучают. Или смотреть, как мучают других. Если не делать вообще ничего: справедливее жизнь точно не станет. Катя промолчала, лишь кивнула. Но он знал: она его слышит.

***

На следующий день Александр принял решение, что подготовка была завершена и настал самый важный момент терапии: когда его пациентка должна вернуться к травмирующим событиям, вновь их пережить и уже навсегда отпустить. — Катя, — ласково позвал он девочку, которая привычно сидела на кровати. — Сегодня нам с тобой нужно вернуться в тот день. Я прошу тебя рассказать о том, что тогда произошло. Говори, как можешь, как чувствуешь. Я не буду спрашивать большего — только то, что ты сама готова рассказать. Девушка подняла на него встревоженный взгляд, сильнее прижала к себе колени. Но она хочет говорить и наконец-то избавиться от боли, что мешает ей жить. Пусть она сама в этом не сознается, потому что не осознаёт, но он чувствовал: она готова. Даже вышивку она сегодня не взяла в руки, чтобы не отвлекаться. Катя долго молчала, смотрела в стену перед собой, её дыхание было прерывистым, но она не пыталась запереться в себе: она думала, мыслями была в том дне, но пока не знала, как озвучить всё, что скопилось внутри. И Сканер видел это в показателях прибора, который фиксировал мозговую активность. Прошло не меньше четверти часа, прежде чем девушка осмелилась произнести хоть слово, но затем несмелые попытки заговорить перетекли в историю, что перевернула жизнь обычной школьницы. Катя рассказала, как в тот день засиделась у подруги до вечера, как побежала домой, не разбирая дороги и переулков, потому что быстрее хотела вернуться, чтобы не заругала мама. Как заметила чужое присутствие, но не обратила внимания, не подумала о плохом. Как чужие руки неожиданно сомкнулись, грубые и безжалостные. Как услышала угрозу. Как испугалась и ничего не смогла сделать. А затем голос девочки сорвался, она заплакала, не находя в себе сил идти дальше. Александр оторвался от прибора и глянул с сочувствием на девочку. Слезы могли означать, что ничего не получится, что она ещё не готова, что нужно прервать, но Сканер знал, что это была не паника, как в первый день, что эти слёзы — тоже способ справиться с болью, которая горела в груди. Мужчина пересел на край кровати, тихо, осторожно, не вторгаясь, но близко, пододвинул чемодан к себе, чтобы дотянуться. А затем Александр глянул на школьницу, улыбнулся мягко, как он умел вкладывать в улыбку всё своё искреннее желание помочь, и протянул ей руку, не настаивая и не касаясь — просто предлагая пройти этот тяжёлый путь вместе с ним. Катя посмотрела на него сквозь дрожь, сквозь пелену слёз, сначала с удивлением, с неверием, что можно, что она не одна, что он вновь всё прекрасно чувствует, а не спрашивает. И уже через миг потянулась к нему, прижалась к его плечу, вцепилась в его рубашку, как в последний шанс спастись. Девушка хваталась за него, дрожала, продолжала плакать, но говорила. Срывалась на стон, на всхлипы, но упрямо продолжала, потому что с каждым словом вырывалась из плена и цепей боли к тому, кто протянул руку, кто показал, что она имеет право на жизнь. Александр сидел неподвижно, одной рукой он обнимал девочку, ласково гладил её по спине, а вторую — протянул к прибору. Он был сосредоточен, серьёзен, смотрел на панель, практически не моргая, и вёл точную настройку устройства, чтобы не упустить ни одного сигнала, захватить каждый момент того дня и навсегда его упокоить в её сознании, как урок, как прошлое, а не как боль. И когда слова кончились, а безутешный страх покинул сердце ребёнка, Катя затихла. Больше не было слов — были лишь слёзы, слёзы освобождения. Боль исчезла. Не бесследно — нет, она оставила след, но перестала быть грызущей, острой, пронзающей до отчаяния. Она стала похожа на рубец, который не исчезнет, но уже и не кровоточит. На мониторе прибора это отразилось в плавном выравнивании графиков, исчезновении острых пиков от всплесков эмоций. А через имплант — он это чувствовал — пришла только усталость. Глубокая, тяжёлая… но освобождающая от оков безысходности. И только тогда Александр позволил себе прикрыть глаза и вздохнуть. Получилось. Они смогли — и теперь девочка, которая когда-то осталась один на один со своим горем и решила, что больше не нужна этому миру, сможет снова жить. Осторожно, чтобы не потревожить, Александр снял с её головы обруч, отложил его на стол, но не торопился убирать прибор: не к спеху. Вместо этого он только по-настоящему обнял всё ещё жавшуюся к его плечу Катю, не как врач или беспристрастный Сканер, а как отец укачивает испуганного ребёнка, чтобы показать: больше бояться нечего. Как он всегда укачивал бежавшую к нему от чего-то страшного маленькую Лизу. И постепенно, спустя минуты трепетного ожидания, слёзы стали иссыхать, всхлипывания не тревожили тело девушки, а дыхание становилось ровнее. Наступила тишина, но теперь по-настоящему правильная, после которой приходит не временное спасение, а свобода. И постепенно в комнату вернулся уют, где лишь чемодан и строгая форма Сканера могли напомнить о закончившейся только что борьбе с чем-то ужасным. Так было, пока Катя не пошевелилась в его объятиях. Её дыхание выровнялось, однако прозвучавший следом голос ещё нёс последствия пережитого и был тих и слаб: — Дядя Сканер… Александр уловил её несмелый зов, чуть склонил голову и как всегда по-доброму ответил: — Да, Катя? Девушка снова поёрзала, словно хотела спрятаться, но потом всё же нашла в себе силы продолжить говорить. — А если… — вдохнула она, — если тот человек… снова вернётся? Или… снова сделает больно кому-то ещё? Александр обнял девушку сильнее — она испытывает страх, но не заперта в нём, а боится за других. И это правильно, так и должно быть. — Он не вернётся, Катя. Его уже нашли милиционеры. И он больше никому не причинит вреда. Никогда, — его голос звучал спокойно и уверенно. — А что с ним будет? — спросила она, словно ещё сомневалась. — Его накажут? Как? Сканер едва заметно вздохнул и мягко ответил: — Накажут. По всей строгости, — кивнул он. — Как и должно быть для тех, кто потерял всякое право жить среди нас. Аспект Архитектора в этом вопросе однозначен. Александр ответил, как сам чувствовал, отказался от сухих формулировок и тем более подробностей об электрическом стуле и прочих способах казни, когда преступник не просто должен быть изолирован от общества, а уничтожен, буквально. Этого было достаточно: он слышал, как Катя выдохнула и больше ничего не спросила. Время снова потекло в тишине, Александр не считал, сколько они просидели, просто терпеливо ждал. И лишь когда девочка в его руках окончательно перестала дрожать, расслабилась почти в дрёме, пришедшей после долгих и тяжёлых слёз, мужчина вновь её позвал. — Катя, я должен тебе кое-что сказать: сегодня был наш последний сеанс. Ты справилась. И дальше сможешь пойти уже сама, — понимая, как тяжело для неё может быть расставание с человеком, за которого она ухватилась в тяжёлый для себя момент жизни, Александр старался говорить наиболее бодро, чтобы его слова передавали гордость, а не сожаление. Катя ответила не сразу. Он почувствовал, как сомкнулись пальцы на его рубашке, как она напряглась, но это уже не были паника и попытки ухватиться за фигуру Сканера всеми силами — это было принятие, на которое ей ещё чуть-чуть не хватало сил. — А что будет дальше? — спросила она наконец. — Всё, что ты захочешь. Ты сможешь вернуться к своей жизни, вышивке, прогулкам с мамой, поездкам к бабушке. — А… а школа? Сканер улыбнулся: — Если хочешь, ты сможешь туда вернуться хоть завтра. У тебя же в школе подружки, верно? Они наверняка волнуются, соскучились. Девушка не ответила, но дыхание её выровнялось, и он знал: она хочет вернуться. Спустя пару минут Катя снова зашевелилась, чуть отстранилась. Она провела рукой по лицу, на котором от слёз остались лишь покраснения, шмыгнула носом, а затем несмело, но с надеждой посмотрела на мужчину. — Дядя Сканер, а вы можете меня завтра проводить до школы? Только один раз. Пожалуйста. Александр развеял её сомнения простой своей улыбкой, за которой покоилась вся его забота и радость за спасённую девочку, несмотря на собственные трудности. — Конечно, Катя. Завтра в школу мы пойдём вместе. Тем более хоть коррекция и закончена, но дело ещё не закрыто…