Сканер Разума

Александр поднимался по лестнице парадной одного из домов старого Города. В отличие от промышленного района, который был признан непригодным для жизни и забыт при модернизации, несколько домов здесь пережили глобальную перестройку, потому что вписывались в карту нового Города. Теперь это неофициальный исторический центр Города, хотя статус «административного центра» никто не сможет отнять у гигантской Пирамиды. Много лет назад этот дом был чей-то частной собственностью, потом, при Партии, в нём расположились коммунальные квартиры, но с приходом к власти Архитектора квартиры приобрели статус независимых, сменили планировку и стали по карману не каждому гражданину. Лифта в таких домах быть не могло, но этажность здания была небольшой, а подъём давался легко. Но вдруг, между вторым и третьим пролётом Сканер почувствовал странный приступ головокружения. Мужчина остановился и положил руку на перила, давая себе несколько секунд на передышку. В чём причина неожиданной слабости, он не знал. Привычно скромный утренний приём пищи, потому что он не сходил в столовую, хотя обещал, или хроническая усталость, или вторая кружка крепкого кофе из-за тяжёлого утреннего подъёма сегодня, когда не только будильник, а даже Мария еле-еле смогла его разбудить — всё могло стать причиной, но Александр предпочёл не обращать внимания и, когда приступ прошёл, а головокружение поутихло, он продолжил подниматься, придерживаясь за перила. Сегодня ему доверили дело, которое он не хотел потерять из-за простого, как ему виделось, недомогания. Поднявшись до нужного этажа, мужчина нажал на звонок рядом с дверью, массивной, двойной, из тёмного дерева. Звон раздался по лестничной клетке гулко, протяжённо — Александру давно не встречались такие старые образцы. И пока звук нехотя затихал, предвещая, что его появление уж точно не могли не услышать, Сканер машинально одёрнул китель, проверил, как лежит ткань на худых плечах, застёгнуты ли запонки на рукавах, убедился, что галстук, который теперь каждое утро ему завязывала Мария, сидит на шее ровно. Он пришёл сюда, в первую очередь, по работе, но с самого утра не мог отделаться от тревоги, которая так и цеплялась за рёбра, мешая дышать ровно. Когда утром он вновь начал сомневаться в выборе Куратора, Мария его обняла и успокоила, что всё будет хорошо, потому что он найдёт подход к любому пациенту, потому что он умеет чувствовать. И сейчас, вспомнив её взгляд, мягкую, но чуть укоризненную улыбку — так она улыбается каждый раз, когда его скромность начинала граничить с болезненной самокритикой, — Александр выдохнул и постарался расправить плечи. Дверь открылась. На пороге стоял пожилой мужчина в тёмной клетчатой рубашке, по-домашнему расстёгнутой у горла. Его волосы были аккуратно зачёсаны назад, седина покрывала их ровно, но благородно, не делая его немощным или старым. Когда Геннадий был моложе, он позволял себе больше дерзости в голосе, в осанке, но и сейчас народный диктор держался ровно, смотрел на Сканера внимательно, цепко, но спокойно, как человек, что повидал слишком много представителей власти, чтобы теперь нервничать при виде офицера с чемоданом. А вот Александр, вопреки выучке, чуть склонил голову в почтительном кивке. — Доброе утро, дядя Гена… Слова сорвались сами, а через секунду сознание взорвалось паникой, обжигающей, почти болезненной физически: как он мог ошибиться, как он мог опозориться, не успев даже формально поприветствовать? Александр сжал ручку чемодана сильнее, до побелевших костяшек, выругался сквозь зубы, но сумел удержать лицо. Замолчать или начать суетливо извиняться — будет ещё хуже. — Геннадий Владиславович, — исправился Сканер, произнеся ровным голосом, без запинки, словно так и было задумано изначально, не показывая, как стыд полыхает внутри и почти касается щёк. — Я Сканер Разума. Прибыл для проведения сеанса, назначенного вам СлРаз, — выпалил он заученные слова на одном дыхании. Но диктор оговорку не пропустил. Взгляд Геннадия скользнул по Сканеру, задержался на форме, на пластине, на напряжённой линии плеч, лишённой погон. На его лице мелькнула лёгкая ухмылка, почти насмешливая, но не злая, а понимающая, что за выправкой скрывается больше личного, чем офицер хотел бы показать. — Значит, следите за моими эфирами? — спросил Геннадий. Голос ударил прямо в грудь: тот самый, ровный, спокойный, с вольностью и аккуратной дерзостью, которую особенно любят дети. Александр почувствовал, как мурашки побежали по коже, будто на миг он оказался на кухне своего детства рядом с радиоточкой из пожелтевшего пластика. — С детства, — честно ответил Александр, не собираясь отрицать очевидное. Геннадий снова усмехнулся — на этот раз открыто и дружелюбно: явно не столь честного и прямого ответа он ожидал получить от офицера, который изо всех сил старался держать лицо. И всё же флёр ностальгии не ослепил Сканера, не дал упустить те детали, которые иному человеку могли бы не броситься в глаза на фоне столь эмоциональной встречи. Вопрос был глупым, потому что нет такого человека в Объединении, кто бы не слышал голос народного диктора, приветствие было отброшено, а они всё ещё стояли и разговаривали в дверях — это была проверка, о которой предупреждал Куратор. Александр воспринял это не как оскорбление или попытку унизить, а как профессиональное любопытство, острое, цепкое, почти хищное, поэтому оставался невозмутим, позволяя нестандартному разговору развиваться дальше. Получив это негласное разрешение, диктор снова внимательно смерил визитёра взглядом, прищурился, хитро, почти игриво, как человек, заметивший в собеседнике нечто занятное. — Вы знаете моё имя, но сами не представились, — произнёс он с лёгким укором. — Для столь вежливого человека, вы весьма забывчивы в простых правилах. Александр чувствовал, как голосом диктор буквально прощупывает терпение Сканера. Геннадий смотрел внимательно, следя за реакцией, и ничуть не выглядел взволнованным из-за того, что всё ещё держит офицера за порогом. Кто-то на его месте мог бы решить, что разочаровал кумира детства, не прошёл негласное испытание, но Александр оставался невозмутим: — Моё имя было опущено умышленно. Сканерам Разума рекомендовано при работе с пациентами придерживаться анонимность. — И удостоверение вы тоже не показываете? — продолжил диктор, будто между делом. — Там же ваше имя указано. — Удостоверение может быть предоставлено только при мотивированном запросе, — отчеканил Александр точно по инструкции, но затем чуть склонил голову и подчеркнул следующие слова более тихим голосом: — Любопытство не является таковым. Диктор уловил намёк и, вместо того чтобы отступить, заинтересовался ещё больше. — Как же мне убедиться, что вы действительно Сканер? У народного диктора, знаете ли, хватает недоброжелателей. И некоторые из них весьма изобретательны. — Такой запрос мотивирован, — кивнул Александр, — я могу предоставить удостоверение. Сканер сделал паузу, подбирая слова, а затем продолжил уже менее официальным тоном: — Однако, Геннадий Владиславович, я прошу вас этого не делать. Инструкции действительно требуют от меня сохранять анонимность. Это помогает пациенту не зацикливаться на личности Сканера — ни во время сеанса, ни после него. Если же у вас остаются сомнения, то вы можете связаться с дежурным СлРаз и спросить о направленном к вам Сканере. Я отвечу на контрольные вопросы. Александр говорил терпеливо, без нажима, без тени раздражения и приготовился к продолжению их странной словесной дуэли, однако Геннадий не стал спорить, а только кивнул — медленно, обдуманно — и наконец открыл дверь пошире. — В таком случае проходите, Сканер, — произнёс вежливо диктор, будто и не держал гостя за порогом. — А то эти старые стены слышат больше, чем прослушка в Пирамиде. Когда диктор скрылся в квартире, Александр выдохнул и зашёл следом. Он понимал, что на этом противостояние не закончилось, однако оно не пугало — был даже азарт, потому что это дело из обычного лечения перешло в испытание всего его сканерского опыта. В прихожей Сканер действовал привычно: снял китель, аккуратно повесил его, разулся, поставив обувь ровно, носками вперёд. В ванной он тщательно вымыл руки, смывая не только уличную пыль, но липкое напряжение первых минут знакомства, когда неверное впечатление могло всё испортить. Всё это время Александр наблюдал, а когда зашёл в гостиную, то его внимание только усилилось. Квартира будто застыла во времени. Старая мебель из массива дерева пережила всеобщий переход на более дешёвые материалы и заводское производство. На высоких потолках сохранились оригинальные карнизы и круглая розетка над люстрой из лепнины. Отреставрированные ходики с гирями, похожими на еловые шишки, размеренно тикали. У стены стояла швейная машинка на чугунной станине, не декоративная, а рабочая, с потёртым маховиком и следами ладоней на чёрной поверхности. На этом фоне электронные устройства — телевизор, радио, термит гражданского назначения — выглядели почти инородно. Но квартира не была музейным экспонатом — здесь жили. Хрустальная и фарфоровая посуда за стеклянными дверцами стенки не пылилась в качестве демонстрации достатка — ею пользовались. За соседними створками аккуратно вывешены медали, ордена, памятные знаки — награды, добытые прожитой жизнью и трудом. Но на переднем плане были не награды и украшения — а память: рамки с фотографиями родных и близких, со следами пальцев на стекле. — Что-то приглянулось, Сканер? Александр понял, что задумался слишком надолго, лишь когда услышал голос Геннадия. Обернувшись, он увидел, что хозяин квартиры следил за ним всё это время, не мешая, но и не доверяя до конца. Осторожность человека, пережившего последствия чрезмерных фанатичной любви к кумиру и любопытства, ему была понятна. — Изучаю обстановку, — ответил Александр ровно. — Квартира — это лицо её хозяина. Иногда она говорит о человеке больше, чем он сам. Геннадий, сложив руки на груди, слушал внимательно, анализировал, а затем спросил с иронией: — И что же моя квартира говорит обо мне? Сканер на мгновение отвёл взгляд в сторону. Выводы в диалоге с самим собой давались ему легко, но гораздо труднее делиться ими вслух, боясь ошибиться. Но страх вспыхнул всего лишь на секунду, а затем Александр вновь посмотрел в глаза собеседника и начал выверено рассказывать, с профессионализмом, за которым ему не было смысла скрывать ложь или некомпетентность: — Вы живёте один. По крайней мере сейчас. Но вы не одиноки. Вы часто принимаете гостей: сменная обувь в прихожей лежит в лёгкой доступности, в ванной — полотенца, а рядом с графином с водой — дополнительные стаканы, перевёрнутые, но не пыльные, — спокойно перечислял Сканер как наблюдатель, чтобы не пугать пациента своей осведомлённостью. — По натуре вы перфекционист и очень скрупулёзны. Обеденный стол часто раскладывается для большой компании, смещается от чужих движений, но каждый раз его возвращают точно на прежнее место — об этом говорят характерные следы на полу, — пока Геннадий посмотрел на эти самые царапины, чуть нахмурился, словно только сейчас понял, насколько много они говорят, Александр снова бросил взгляд на стенку. — Но порядок для вас не важнее памяти и эмоций. На видном месте выставлен декоративный хрустальный набор, из которого вряд ли когда-нибудь пили: слишком непрактичный. Но в наборе есть сосуд в форме туфельки, у которой был отколот каблучок, а затем аккуратно приклеен обратно. Думаю, какой-то ребёнок, возможно, ваша внучка, однажды забралась на полку, решила примерить «хрустальную туфельку» — и стекло треснуло. Но несмотря на явные следы клея, вы не убрали этот набор, — Александр говорил почти буднично, и Геннадий не перебивал. — И главное, — подытожил он, — обстановка вашей квартиры осталась в прошлом. Вы не избегаете нового, но предпочитаете держать его на расстоянии. Геннадий усмехнулся, обдумывая. — Не видите противоречий? — спросил он голосом, в котором снова звучал скрытый вызов. — Я каждый день рассказываю о нововведениях, а сам их боюсь? — Это не противоречие, — Александр не растерялся и ответил спокойно. — Вы узнаёте о событиях раньше других, знаете, как быстро меняется мир. И поэтому вы хотите оказаться там, где время почти не идёт, где можно просто, сесть, подумать, почитать классику — литературу, которая сама по себе вне времени. Одна такая книга сейчас лежит на столе корешком вверх — вы читали её незадолго до моего визита. Геннадий молчал несколько секунд, затем кивнул — медленно, одобрительно. Он, опустив руки, подошёл к столу, взял графин и налил себе воды. Этот жест был простым, бытовым, и Александр понял его значение: надзор ослаблен, значит, ему доверяют больше, чем обычному фанату. Удерживая стакан в руке и делая медленные, почти ленивые глотки, диктор обернулся. — Вы замечаете больше, чем люди хотели бы показать, Сканер. Александр чуть склонил голову, принимая сказанное без тени гордыни. — Поэтому обычно я не озвучиваю свои выводы. Седая бровь мужчины приподнялась в искреннем удивлении. — Но для меня вы сделали исключение? — Я вижу, что вам стоит уступить, — пояснил Александр. — Моё молчание не поставило бы точку в нашей беседе. Скорее наоборот. Вы могли счесть меня невеждой, который знает меньше, чем хочет показать, и поэтому предпочитает отмалчиваться. Геннадий усмехнулся, скрыв улыбку за гранями стакана. Он сделал ещё один глоток, медленно, смакуя паузу, давая себе время обдумать услышанное и решить, какой шаг будет следующим. Александр не встревал. — Поразительная проницательность, — произнёс диктор вполголоса, скорее для себя, чем гостя. Затем, не отрывая взгляда от Александра, он сделал жест, намёк, знакомый каждому Сканеру: указательный палец коснулся правого виска. — Благодаря этому? — спросил радиоведущий с наивностью, словно не осознаёт, насколько опасен такой вопрос. Но блеск в глазах выдавал его — осознаёт. Александр остался невозмутим: то, что диктор намекнёт на самый главный секрет Сканеров, было вопросом времени. — Благодаря моему опыту. Их взгляды встретились, внимательно, но без нажима. Это была не дуэль и не допрос, а аккуратная проверка границ. — Вы не отрицали влияние этой пластины, — заметил Геннадий с той осторожностью, с какой сапёр ступает по подозрительной земле. — Но и не подтверждал, — пожал плечами Сканер. Александр выглядел естественно, почти буднично, словно речь шла о простой детали экипировки, а не об импланте, чья внутренняя часть глубоко внедрена в мозг каждого Сканера. — А как же ваши слова о молчании, Сканер? Неужели предпочтёте быть в моих глазах невеждой? — с новым вызовом произнёс Геннадий, но это была скорее шутка: он знал, что ответ никогда получит, и его больше интересовала реакция Сканера. Александр усмехнулся, но не позволил завести себя в логическую петлю и растеряться. Он решил ответить также шутливо, зная, что диктор не будет настаивать, потому что им обоим отлично известно, что такое гостайна: — В ответе на этот вопрос я вынужден отказать в том числе вам, Геннадий Владиславович. Даже если придётся изобразить невежество. Думаю, вы понимаете, о чём я. Диктор действительно понимал — только кивнул и закрыл опасную тему. Но затем пожилой мужчина на мгновение отвёл взгляд от Сканера, а его рука сильнее сжала стакан. Александр уловил это и догадался, что следующие слова будут более личными, чем просто абстрактное любопытство. — Вас устраивает работать в окружении стольких слухов? — произнёс наконец Геннадий. — Слишком мало из них правдивы. Не хочется их развеять? — Устраивает, — кивнул Александр и снова проявил проницательность, без вызова. — Так же, как и вас, Геннадий Владиславович, устраивает работать с новостями. — Считаете, что это сопоставимо? — сразу заинтересовался такой формулировкой диктор. — Более чем. Новости — это, в первую очередь, инструмент. А инструмент всегда кому-то принадлежит. Они субъективны, а не правдивы. Слухи — такой же инструмент. Их создают, чтобы управлять эмоциями других. Иногда осознанно, но чаще — нет. Слова Сканера на грани дозволенного заставили Геннадия задуматься, медленно провести пальцем по граням стакана. А затем он кивнул, не формально, а с тихим признанием глубины взгляда собеседника. — Хорошо сказано, Сканер. Мужчина поставил стакан на стол. Звук стал ещё одной точкой в этом странном, напряжённом противостоянии. Затем диктор жестом указал вглубь комнаты, где стояли кресла. — Прошу, — сказал он гостеприимно. Это было приглашение идти дальше, к следующему рубежу. Они расположились в креслах напротив камина. Когда-то на этом месте стояла настоящая печь, грубая, но надёжная, та, что пережила десятки суровых зим вместе с домом и его жильцами. Теперь от неё остался лишь выпирающий из ровной стены столб дымохода и аккуратно пересобранный печником из старых кирпичей камин. Он был красив, ухожен, но служил декорацией, нежели отоплением. Едва Александр опустился в кресло, то ощутил, как накатившие ранее головокружение и тошнота немного отступили — тело дало ему передышку. Он тихо выдохнул, но не позволил ни жестом, ни взглядом выдать это облегчение, и комментировать своё состояние также не стал. Мужчина положил чемодан на чугунный кофейный столик, щёлкнул замками и начал методично доставать оборудование. Геннадий не отводил взгляд, наблюдал открыто, без попытки скрыть интерес. — Вы решили начать свой визит с работы, Сканер? — новый вопрос не заставил себя долго ждать, прозвучал лениво, но был всё таким же непростым. Александр на мгновение приостановился, поднял взгляд от приборов и посмотрел на диктора, пытаясь уловить направление, в которое теперь уходит разговор. — Что вы имеете в виду? Мой визит и есть рабочий. Геннадий хмыкнул и откинулся на спинку кресла. Движение получилось тяжёлым, чуть усталым, как у человека, чьё упрямство было сильно, но даже оно не могло перебороть тяжесть возраста. — Буду честен Сканер: ваша реакция мне знакома. Но вы до сих пор не попросили автограф. Или сувенир. Какое-нибудь доказательство нашей встречи. И это… удивляет. В словах диктора прозвучал лёгкий цинизм, но Александра он не задел. Сканер слушал внимательно, вычленяя не тон или смысл, а беспокойство, что скрывалось за ними. — После сеанса, когда это будет уместно, — кивнул Александр в ответ, также честно, — я попрошу вас, Геннадий Владиславович, об автографе для моего друга. Он помог мне получить это дело и встретиться с вами, с моим кумиром детства. Слова прозвучали просто, почти по-детски искренне. Александр осознанно выбрал именно такую интонацию — оттого его стеклянная честность делала сказанное весомее любой лести. Геннадий на секунду замер, а затем посмотрел на Сканера с новым, неподдельным интересом. — Для друга? — переспросил диктор. — А для вас лично? — Это второстепенно. А другу я дал обещание. — Интересные у вас приоритеты, Сканер, — хмыкнул Геннадий с искренним восхищением. — Люди, для которых работа и обещание другу важнее личных эмоций, редки. Александр, вновь глянув на собеседника, тоже позволил себе усмехнуться: — Возможно, поэтому у меня и есть друг, который был готов на многое, чтобы это дело передали мне, — ответил Александр с искренне благодарность к Куратору, ведь только благодаря его усилиям эта встреча состоялась. — Да, вам повезло с другом, — согласился диктор, кивнув, но затем добавил чуть тише: — но ему повезло ещё больше. Александр скрылся от комплимента за скромной улыбкой, а через секунду снова вернулся к работе, отгородившись профессионализмом. Прошло несколько минут, пока Александр готовил оборудование. Он надел обруч на голову подопечного, проверил контакты и соединения, затем вернулся на своё место и аккуратно положил на колени блокнот, готовый фиксировать всё, что потребуется. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем ходиков и ровным дыханием гостей. — Геннадий Владиславович, скажите, зачем вы обратились в Службу Разума? Что вас беспокоит? — начал Александр сеанс с привычного вопроса. Ответ тоже не будет простым: Геннадий посмотрел на него хитро, с ухмылкой. — Мне казалось, что это ваша работа, Сканер: определить, что меня беспокоит. — Несомненно, — терпеливо кивнул Александр. — Но, как и врач, для начала я слушаю пациента, чтобы понимать, в каком направлении искать причины беспокойства. — Разве вы не способны прочесть мои мысли? Диктор снова с хитрецой озвучил сплетни, которые ходят вокруг Сканеров, ради его реакции. — Нет, мы не читаем чужие мысли, — невозмутимо ответил Александр, словно не уловил ни намёка, ни тонкой провокации. Геннадия снова позабавила способность Сканера держать лицо даже при таких вопросах, а затем он выпалил: — А если я отвечу, что обратился в вашу Службу из любопытства? Я столько раз говорил о Сканерах в эфире и ни разу не видел вас за работой. Снова — ни грамма удивления. Александр внимательно оценил каждое слово. — Не стоит говорить об этом, Геннадий Владиславович, так открыто. Иначе это ложный вызов. — И что мне за это будет? — чуть поддался вперёд диктор от интереса. — Штраф. Геннадий вскинул брови не от удивления, а от вызова. — И вы меня оштрафуете? В груди у Сканера на мгновение защемило, там, где сегодня проснулся тот самый маленький мальчик, который когда-то, стоя на кухне, слушал голос диктора по радио, трепетно и восторженно. Не хотелось разочаровать кумира, переходить к угрозам и штрафам из-за маленькой шалости, портить официозом их беседу — но мужчина быстро подавил эти желания, не позволил мешать чувства и работу, остался беспристрастным — как того и требует Протокол. — Служба Разума не делает исключений, — ровно ответил Александр, но затем всё же смягчился, не чтобы подсобить, а чтобы помочь найти оптимальное решение. — Но это крайние меры — не обязательно к ним прибегать. Геннадий Владиславович, я рекомендую вам пройти сканирование. Так я могу выявить проблемы. И даже если ничего серьёзного, один сеанс коррекции — лишним не будет. Чтобы сегодняшний визит не был бессмысленным, ни для вас, ни для меня. — Думаю, ярлык душевнобольного не очень смотрится рядом с титулом народного диктора, — хмыкнул Геннадий, с иронией, без упрёка. — Не ярлык, — покачал головой Александр. — Я не врач и не ставлю диагнозов. Простая профилактика, превентивные меры. Прошу прощения за прямоту, но при вашей нагрузке и в вашем возрасте это не будет лишним. Диктор не оскорбился, а задумывался. — В таком случае штрафа не будет? — уточнил он, изучая правила СлРаз. — Если вы позволили сеансу состояться — не будет, — подтвердил Александр. И Геннадий согласился. Сканирование проходило ровно, образцово, как по инструкции. Дело оказалось особенным не из-за сложности, а из-за поединка умов и формулировок. Но как пациент Геннадий отвечал на вопросы открыто, без сопротивления и фальши. Потоки сигналов шли чисто, имплант работал без сбоев, передавая ощущения точно и ясно: разум диктора сам шёл навстречу. И только одно не давало Александру покоя: шум в голове, не от импланта, а глухой, навязчивый, почти болезненный. Когда пришло время подводить итоги, Александр приостановил работу прибора. Имплант стих, исчезло знакомое давление, но шум остался. Мужчина машинально потёр висок, заставил себя не заострять на этом внимание, а вернуться к работе, к заполнению справки. — Геннадий Владиславович, при таком режиме работы ваше психологическое состояние устойчиво. Вы сохраняете перфекционизм даже в работе, — озвучил Александр наблюдения. Диктор взял копию справки, которую Сканер протянул ему, и пробежался по ней быстрым взглядом. — Приходится, — произнёс Геннадий. — Когда вещаешь на всю страну, голова должна оставаться трезвой, чтобы не ляпнуть себе на пару сроков. Александр кивнул, сделав пометку в блокноте, а затем продолжил: — Но у вас присутствует свойственное такой работе переутомление. Вы склонны слишком сильно зацикливаться на неприятных вещах, и это вызывает тревожность. Я проведу корректировку в этом направлении. Это снизит общее напряжение и уменьшит влияние навязчивых мыслей. Одного сеанса будет достаточно. Геннадий хмыкнул, чуть небрежно отбросил справку на столик, а сам снова принял удобное положение в кресле. — Снизить напряжение… — вполголоса повторил диктор, смакуя формулировку. — Звучит как способ уйти от проблем, Сканер. Но проблем-то меньше не станет. — Не станет, — согласился Александр. — Но если подходить к проблемам с трезвой головой — как вы выразились, — то они нанесут меньший вред вашему здоровью. Увидев, как пожилой мужчина задумался, Александр машинально потянулся к блокноту и снова раскрыл его, чувствуя, что сейчас самое время копнуть глубже. — Геннадий Владиславович, — начал Александр мягче, чем прежде. — Во время нашего разговора вы охотно рассказывали о своей работе. Несмотря на все трудности вам нравится ваша роль в Объединении. Однако мысли о работе также усилили тревогу, и появилась злость. Полагаю, дело в цензуре. — Цензуре? — переспросил диктор и поднял на Сканера внимательный, цепкий взгляд, желая услышать, куда тот ведёт. — Идеологической, — пояснил оператор. — Развитие Объединения узконаправлено. Пропаганда Аспекта повсеместна. Наверняка у вас есть целый перечень тем, которые запрещено затрагивать в эфире, и не менее объёмные инструкции. А строгие рамки — любые — со временем угнетают и убивают инициативу. Геннадий не возразил сразу. Он выслушал, медленно кивнул, примеряя услышанное к своей позиции, а затем спокойно вступил в обсуждение: — Цензура — лишь особенность моей работы. Как и ваша — придумывать убедительные сказки каждый раз, когда вас спрашивают о секретах Службы Разума. — Значит, она вам не мешает? Или при Партии было хуже? Диктор усмехнулся и посмотрел на собеседника с лёгким, почти отеческим укором: — Вы не помните, Сканер? Не так уж много времени прошло. — Боюсь, в то время я был слишком молод, чтобы задумываться о таких вещах, — признался Александр. Диктор хмыкнул на очередной обезоруживающе честный ответ и тогда напомнил сам: — При Партии было также. Просто в другой форме, — взгляд Геннадия скользнул в сторону, в свои воспоминания, которые заставили его усмехнуться. — Слышал ли вы, Сканер, как однажды мне запретили приходить на работу небритым? — Не приходилось, — качнул головой Александр, слушая вовлечённо. — Было такое. Один усатый высший чин, из партийцев, решил, что моим подходом к радиовещанию я высмеиваю его выступления на собраниях. Как там его звали… — нахмурился диктор в поисках воспоминаний, но имя так и не пришло, и он просто махнул рукой, — уже даже и не вспомню. — Вы же радиоведущий — вас никто из слушателей не видит, — Александра позабавила эта абсурдная причина. — Вот именно! — поддержал его тон диктор, хлопнув ладонью по колену. — Но такие порядки были — каждый придумывал, что хотел, и каждый — на свой лад. А сейчас, может, и строже, да и времена тяжелее, но зато угодить нужно только одному лидеру мнений, — это удобнее. Затем, снова откинувшись на спинку кресла и положив руки на подлокотники, Геннадий продолжил рассуждать: — А вообще пропаганда неизбежна. Те страны, которые плохо работали с населением, теперь ходят под флагом Объединения. Упоминание некоторых не сохранилось даже в названии новых регионов. — Хотите сказать, Геннадий Владиславович, что у южной коалиции тоже было плохо с пропагандой, если теперь и она в составе Объединения? — пусть их разговор вышел за рамки сеанса, но Александр всё равно поддержал его вопросом. — В том числе, — без колебаний ответил диктор. — Это одна из причин их поражения. — Но южане упрямы и горды. Геннадий махнул рукой, лежащей на подлокотнике, словно отмахнулся от пустяка. — Этого недостаточно. Их традиции завязаны на семье, а не на государственности. Когда пришлось защищать не один хутор, а целую страну, они запутались в собственных порядках и мотивациях. Партия была провокатором, да, — он усмехнулся криво, — но войну она народу преподнесла куда грамотнее. — И всё же Партия тоже проиграла в войне — её больше нет, — напомнил Сканер. — Потому что пришёл тот, кто ещё лучше работает с умами людей, — усмехнулся радиоведущий. — Это было гениально: объединить два враждующих не одно десятилетие народа, заставив их выплеснуть ненависть не друг на друга, а на собственных правителей, допустивших ту войну. Чем бы ни закончилась эпоха Архитектора, но этот политический ход запомнится в истории ещё надолго. Александр поддержал собеседника молчаливым кивком. — Так что такой цензурой меня не удивить, Сканер, — подытожил Геннадий устало, но твёрдо. Пауза растянулась — было ясно, что их недолгое путешествие в прошлое закончилось. Тогда Сканер, сжав в руке блокнот, вернулся к своему изначальному вопросу. — Тогда что вас тревожит, Геннадий Владиславович? Диктор не ответил сразу. Александр чувствовал, как пациент раздумывает, стоит ли озвучивать такие мысли вслух: слишком уж они опасны. Но вмешательство Сканера не потребовалось — Геннадий вскоре решился: — Цензура, — выдохнул пожилой мужчина, но не дал Сканеру удивиться, а пояснил: — Не та, о которой подумали вы. Цензура не слов и тем, а творчества. Ограничения людей творческих и медийных профессий: квоты, теневой бойкот, строгий контроль зарплат и прибыли, в том числе от продаж своего труда. — Не сочтите за грубость, но это не те ограничения, что могут пошатнуть ваш достаток. Геннадий хмыкнул, ничуть не оскорбившись. — Я и не за себя говорю, Сканер. Себе и внукам я безбедную старость обеспечу. Но я исключение, а не лицо всей культуры Объединения. Те, кому не повезло с громким именем, вынуждены выживать. Я наблюдаю это каждый день, даже в редакции. Взрослые люди уходят из профессии, потому что не могут прокормить семьи. А молодёжь слишком быстро теряет инициативу, когда осознает, что их ждёт тот же финал. — Это идея Аспекта: Архитектор счёл, что люди творчества не должны зарабатывать больше тех, от кого профессия требует большего, чем просто талант. — Разумеется, — кивнул Геннадий. — Я понимаю, насколько абсурдна ситуация, когда врач, ежедневно несущий ответственность за жизни людей, получает меньше того, кто просто умеет красиво говорить. Однако мы говорим о людях, а не о машинах, Сканер. Культура, искусство, развлечения — это не роскошь, а такая же важная часть социума. А сейчас в этих сферах застой. Остаются только те, кто может позволить себе творчество как досуг. Или те, кто работает в рамках госзаказов, — а это уже не творчество, — диктор более внимательно посмотрел на Сканера. — А если рассматривать эту ситуацию с близкой вам стороны — со стороны порядка — то как вы думаете: куда пойдёт человек, если система запретит ему самовыражаться? Решит за него, что его труд не нужен людям? Александр чуть нахмурился, понимая, к чему клонит диктор: — Туда, где ему пообещают это право. Где его желания и обиду направят себе на пользу. Например, Верум. Геннадий кивнул: — Именно. Вы когда-нибудь рассматривали агитационные плакаты Верума? Весьма толково нарисованы, со вкусом. Где они набрали таких умелых художников — вопрос, конечно, риторический. Александр задумался, одновременно вспомнив те самые плакаты на серых стенах домов, в переулках, которые патрульные не всегда успевают снимать. — Вы сообщали Архитектору о проблеме с этой стороны? — осторожно спросил Сканер. Геннадий усмехнулся, явно не в первый раз сталкиваясь с этим заблуждением. — Вы, правда, думаете, что я с Архитектором на короткой ноге? — Были такие мысли, — кивнул Александр. — В новостях вы часто говорите от его лица. Также вы участвовали в недавнем награждении героев Объединения. Церемония проводится в самой Пирамиде — туда так просто не попасть. — Сканер, вы недооцениваете анонимность Архитектора. В награждении он не участвует: награды вручают Администраторы Служб, каждый в рамках своих полномочий. А я всего лишь голос: озвучиваю то, что мне приносят. Не скажу, что тексты пишет он лично — скорее его агитационная машина. Геннадий сцепил руки на животе и посмотрел вперёд, на камин, и сказал устало: — Поэтому даже я бессилен. И это давит. Особенно когда видишь, как очередной хороший человек вынужден уйти из профессии. Не потому, что выгорел. А потому, что нет выбора. Александр выслушал, оставил пометки на бумаге, а затем наконец отложил блокнот. — Спасибо за пояснение, Геннадий Владиславович. Я постараюсь помочь вам настолько, насколько это в моих силах. Диктор повернулся к визитёру. Он внимательно, долго рассматривал Сканера, худого, с синяками под глазами, с морщинами, слишком глубокими для его возраста, но с редким, пугающе честным сочувствием во взгляде. Геннадий обдумывал весь путь, который они прошли за эту встречу: напряжение у порога, игру слов, осторожные проверки, честность без показной заботы. И наконец улыбнулся. Без иронии. Без вызова. Как человек, который почувствовал, что его действительно услышали. — Пожалуй, у меня нет причин отказываться. Ваши слова обнадёживают, — он почтительно склонил голову, как сделал Сканер при встрече. — Рад видеть, что хоть такой человек, как вы, Сканер, на своём месте.

***

Сеанс прошёл и завершился, как положено. Вечером, закончив работу, Александр собрал вещи и чинно покинул своего пациента. Пусть провожал его диктор гораздо теплее, чем встречал, но Сканер не позволил себе задерживаться. Спуск по лестнице должен быть проще подъёма. Но, миновав один пролёт, Александр вдруг замер, когда почувствовал, как слабость, державшаяся в его плечах целый день, усилилась. Грудь стянул спазм — стало тяжело дышать, голова закружилась. Сканер вновь схватился за перила, чтобы устоять, но не помогло: к горлу комом подступила тошнота, тело ослабло, мышцы тронула лёгкая судорога, из-за чего его усилено потянуло вниз, а мир перед глазами начал спешно теряться в темноте. Без паники мужчина опустился на ступеньки, сел, положил чемодан на колени, прижался к нему, чтобы не выронить, заставил себя глубже дышать несмотря на боль. Когда на лбу проступила испарина, а голова сама склонилась к металлическим перекладинам перил, Александр спешно сунул руку в подсумок, обхватил дрожащими пальцами термит и нажал, удерживая, тревожную кнопку сбоку устройства. Едва он подумал, что всё успел сделать правильно, что Куратор — а за ним и группа мгновенного реагирования — были уведомлены о чрезвычайной ситуации, как сознание окончательно уплыло во тьму, так и оставив его в том положении, на лестнице, дожидаться помощи…