Ты останешься в расфокусе

Раскалённый за день бетон всё ещё грел задницу, но с залива уже отчетливо тянуло холодом. Гермиона оперлась ладонями о парапет, и в кожу тут же впилась жесткая крошка. Воздух пах странной мешаниной: соседским пережаренным луком, едким прачечным порошком, сладковатой травой от Джинни и вездесущей солью. Эта соль тут вообще въедалась намертво во всё живое и неживое. Черная полоса воды сливалась с горизонтом, и там, по самому краю, ползли редкие огни — прищуришься, и кажется, до моря рукой подать, а на деле пилить и пилить. Гермиона сгорбилась, уткнув локти в колени. Натянутая по самые брови темная шапка, необъятное худи поверх майки, и джинсы, которые к утру снова поседеют от бетонной пыли. На мысках кедов засохли песок и соль, а от волос все еще несло океаном. Днем они с Луной успели урвать короткое «окно» и занырнуть до того, как ветер разбил гладь воды в крошево. Лицо до сих пор неприятно стягивало из-за соли, зато плечи гудели просто отлично. Нормальный был день. Последний нормальный, пока этот учебный год не стартанет и не начнет выжирать их время с потрохами. Дин валялся на спине возле вентиляционной трубы и лениво водил телефоном: небо, Джинни, собственные кроссовки. — Еще раз наведешь на меня эту хрень, — бросила Джинни в пустоту, — и я засуну телефон тебе в задницу. Будешь снимать внутренний мир. — Ой, можно подумать, это испортит мой обычный контент. — Твой обычный контент — это лестницы, чужие коленки и пятьсот одинаковых закатов. — Сказала барышня, у которой в инсте триста фоток одной гребаной волны. — Это разные волны. Господи, какой же ты тупой. Гермиона потянулась за косяком, и Джинни тут же звонко хлопнула её по пальцам. — Тебе хорош уже. — Тебе тоже. — Мне можно, я яркая от природы. — Ты громкая от природы. — А ты сегодня просто сука. — У меня через два дня выпускной курс, — огрызнулась Гермиона. — Имею полное право. — Он у нас всех через два дня, — подал голос Дин, не отрываясь от экрана. — Я, между прочим, тоже на краю бездны. — Ты на краю отчисления болтаешься с первого курса, — фыркнула Джинни. — Мог бы и привыкнуть. Дин молча, даже не приподнимаясь, выставил в ее сторону средний палец. Сверху отлично просматривался кусок парковки, желтые пятна фонарей и пальмы. Днем они сухо трещали от зноя, а сейчас просто висели черными тряпками. Где-то вдалеке надрывался телевизор, по улице протарахтел и сгинул скутер. Стояла та самая странная пора, когда вроде уже и не лето, но еще ни черта не осень. Баланс на грани. Хочешь — сиди в футболке, хочешь — кутайся в худи, а хочешь — подрывайся в два ночи к воде просто потому, что переклинило. Джинни затянулась еще раз и все-таки сунула косяк Гермионе. — Ладно. Давайте честно… — она вдруг скривилась. — Бля, ненавижу так говорить. Короче. Кто первый сломается и начнет гнать пургу про «взрослую жизнь»? — Ты, — припечатала Гермиона. — Стопудово ты, — в один голос с ней выдал Дин. — Да идите в жопу. Я серьезно. — Вот сейчас ты звучишь точь-в-точь как человек, который через месяц будет выть в душевой над своим резюме, — хмыкнул Дин. Джинни лениво пнула его в бедро: — Я не буду выть над резюме. Я буду бухать. — Рабочий план. Гермиона втянула дым, подержала в легких и медленно выпустила. Углы в голове чуть скруглились. Не то чтобы стало ватно, просто реальность слегка отъехала назад. Фонари внизу потускнели, а шум улицы стих. Скулы еще помнили въевшуюся соль, и всё это как-то дико смешивалось в один ком: шершавая крыша, вода, душная ночь, начало гребаного сентября и последний курс. — Я вообще не выкупаю, как так вышло, — голос Дина вдруг потерял всю дурашливость. — Вот вчера я тупой первокурсник с камерой, которого вышвырнули с трех потоковых лекций. А сегодня я, блядь, должен что-то там решать, выбирать диплом и косить под нормального человека. — Тебя вышвырнули с двух, — поправила Гермиона. — С двух. — С двух с половиной, — встряла Джинни. — С одной ты сам свалил, потому что преподша была «враждебно настроена к искусству». — Она была враждебно настроена ко мне! — Потому что ты на первом же занятии спросил, можно ли сдать видос вместо письменного эссе. — И че? Нормальный вопрос. — Дин, это была теория коммуникации. Дин наконец-то сел, обхватил колени и тряхнул кудрями. — Я до сих пор уверен, что идея была топ. — Ты до сих пор уверен, что кудри лучше лежат, если их не мыть, — парировала Гермиона. — Это не делает тебя правым. Он ткнул в нее пальцем: — Вот! Вот за это и обожаю. Ты уже в боевой готовности к учебе. Сплошной яд. — Да она всегда такая, — отмахнулась Джинни. — Просто сейчас наложился мандраж перед выпуском. Плюс смена погоды. Плюс волна сегодня была отстой, и её это бесит. Ну и стартовал сезон «вы все тупые, одна я работаю». — У меня сезон «вы все тупые» не заканчивается круглый год, — спокойно сказала Гермиона. — Мы в курсе. — За то и любим, — кивнул Дин. — Ты хоть говоришь это в лицо, а не шушукаешься на кухне с чужими сестрами. Гермиона усмехнулась и свесила ноги с низкого бортика. Прямо под кроссовками зияла темнота — живот на секунду приятно скрутило. Хотя высота-то смешная, детская. Да и крыша проходная: забрался по пожарной лестнице, перекинул ногу через ограду, обогнул вентиляцию и готово. Никакой романтики и героизма, просто кусок бетона, где на тебя никто не пялится. — Ну а ты-то? — толкнула ее плечом Джинни. — Чего делать будешь в этом году, кроме того, что мучить океан и свои карты? — Выпускаться. — Не съезжай. — Нормальный ответ. — Ни хрена. Нормальный ответ — это когда человек хотя бы делает вид, что у него есть план на жизнь. — Я думаю. — И? Гермиона пожала плечами: — И у меня в запасе еще целый год. — Девять месяцев, — вставил Дин. — Это не год, а предсмертная агония. — Ой, не драматизируй, киношник. — Я не драматизирую, я профессио… Дин осекся и вскинул голову. Сначала Гермиона ничего не поняла, а потом отчетливо услышала внизу лязг металла железной двери и глухой удар об стену. Следом послышались голоса. — …да говорю тебе, они там шарятся. — Посвети. — Да вижу я. Джинни до хруста сжала окурок и резко подобралась. — Сука. Еще секунду они тупили, переглядываясь как полные идиоты. Потом Дин подорвался так резко, что телефон чуть не улетел с крыши. — Чего сидим? — бросила Гермиона. Снизу по металлической лестнице уже тяжело топали. Луч мощного фонаря резанул по бетонному краю, мазнул по трубам и улетел в темное небо. — Эй! Наверху! — рявкнул мужской голос. — А ну стоять! Джинни коротко, нервно фыркнула, и в этом звуке было чистое, кристальное «нам пиздец». — Ага. Щас, разбежались. — Дин, мобилу спрячь. Джинни, за мной, — Гермиона уже вскочила на ноги. Они знали эту крышу наизусть: никакой паники, тупо мышечная память. Гермиона подхватила валявшийся у трубы скейт, сунула под мышку и рванула к краю — туда, где за бетонной будкой был перешеек на соседнее здание. Джинни не отставала ни на шаг. Дин матерился сквозь зубы, спотыкаясь на ровном месте и пытаясь запихнуть телефон в карман. Сзади снова рявкнули, уже ближе: — Стоять, мать вашу! — Обязательно! — крикнула Джинни через плечо и с разбегу перемахнула через узкую щель между крышами. Гермиона прыгнула следом. Метр с небольшим, ерунда. Внизу был технический двор, мусорки, какие-то трубы, так что, если не долетишь, то соберешь рёбрами кирпичи. Но она приземлилась мягко, на мыски, чуть проскользила подошвами по гравию и, не сбавляя скорости, побежала дальше. Скейт больно лупил по бедру. Дин приземлился позади с грохотом мешка с картошкой и отборным матом. — Да не топай ты так! — Я творческая личность, блядь, а не паркурщик! — Зато орешь как потерпевший. Они пронеслись мимо гудящих кондиционеров, пригнулись под ржавой вентиляцией и выскочили на мягкую кровлю. Днем этот рубероид плавился и вонял гудроном, а сейчас пружинил под ногами, отдавая накопленный жар. Гермиона неслась вслепую, но глаза на автомате фиксировали торчащую арматуру, мокрую лужу у слива и выбитый кусок парапета. Трава в крови только убрала лишнюю суету и остался чистый фокус: пульс, дыхание, дистанция. Позади громыхнуло железо, и охрана перевалилась на их сторону. — Врассыпную! — на бегу бросила Гермиона. — Куда?! — гаркнул задыхающийся Дин. Она махнула свободной рукой. Крыша здесь расходилась: прямо — паркинг, направо — старый корпус, налево — пожарная лестница. — Ты направо! Джинни, со мной до поворота! — Обожаю твой командирский тон! — крикнул Дин, резко забирая вправо. — Поэтому ты еще жив! Джинни только хохотнула на бегу. Дальше они рванули вдвоем. Встречный ветер сдул шапку на затылок, и Гермиона тупым движением натянула ее обратно. Сзади уже отчетливо слышался тяжелый топот мужиков, которым эта пробежка явно не нравилась. И один из них очень изобретательно крыл их ругательствами. На краю крыши парапет обрывался в ржавую скобу лестницы. Джинни не глядя перевалилась через край и скользнула вниз. — На парковку? — донесся её быстрый шепот снизу. — Нет, там фонари! Срезай через двор к сервисному! — Поняла, на точке! И исчезла в темноте. Гермиона не стала спускаться там же — уж слишком очевидно. Она пробежала по узкому бетонному краю еще несколько шагов, перемахнула на торчащий козырек и спрыгнула на ярус ниже. Темно, грязно, тесно — идеальный маршрут. Ни один охранник в здравом уме сюда быстро не полезет. Она пригнулась и влетела в узкий проход между домами, где с одной стороны шёл ряд мусорных баков, а с другой висели на крючках пляжные полотенца. Одно хлестнуло её по лицу. В конце прохода был тупик для тех, кто не знал, что справа торчит электрический шкаф, на который можно встать, подтянуться за край штукатурки и вылезти на следующий низкий карниз. Но Гермиона знала. Подошва скрипнула по краске, она закинула первым скейт, ладони упёрлись в тёплый шершавый край и подтянулась, коленом проезжая по штукатурке, но уже через секунду опять бежала со скейтом в руке. Впереди показалась улица, где фонарь лил жёлтый свет на асфальт. Дальше был ещё один узкий переулок между домами, потом выход к большему проходу, потом уже можно было раствориться в ночи, спуститься к берегу, потеряться среди велосипедов и поздних компаний. До нормальной свободы оставалось метров тридцать. Гермиона взяла разгон, перекинула себя через край последней крыши гаража и прыгнула вниз. На земле под ней, там, где должен был быть пустой кусок асфальта, был… человек. Она успела только выругаться и резко согнуть ноги раньше приземления. Подошвы ударили в бетон не туда, куда она рассчитывала. Плечо задело чужое плечо, и её качнуло вперёд, едва не выпустив скейт из руки. Вторая рука сама вылетела, упёрлась в прохладную ткань чьей-то рубашки, вторая вместе с лонгбордом в стену. Чужой воздух ударил в лицо вместе с запахом дорогого парфюма, пыли и ночного ветра. И только тогда она поняла, что перед ней женщина. Высокая. Гораздо выше, чем ждешь от случайной прохожей. Одета в нечто темное, строгое и настолько неуместное в это время, что картинка просто не складывалась. Незнакомка даже не дернулась. Она стояла идеально прямо: в одной руке светился экран телефона, в другой поблескивали ключи. Темные волны волос рассыпались по плечам, а резкие скулы особенно выделялись в бледном свете далекого фонаря. Она выглядела так, будто вообще спустилась сюда из какой-то другой, стерильной реальности, где люди не носятся по ночам с травой в карманах и бетонной крошкой на кедах. Они молча смотрели друг на друга ровно полсекунды. Гермиона дважды моргнула ещё раз. Трава сделала женщину на секунду чуть менее реальной, чем асфальт под ногами. А потом сверху, совсем рядом, послышался шум ботинок. — Да здесь она где-то! Свети вниз! Гермиона моргнула, сглотнула и нацепила на лицо ту самую отчаянно-борзую улыбку, которая включалась у нее автоматически, когда все окончательно летело к чертям и оставалось только импровизировать. — Извините, мисс, — выдохнула она быстро и тихо. — Но вы мне нужны. Женщина уставилась на неё так, что на месте нормального человека уже захотелось бы извиниться, развернуться и сесть в тюрьму самой. Но Гермиона уже шагнула ближе. — Что? — сказала незнакомка. Голос оказался низкий, сухой и такой холодный, что Гермиону это только раззадорило. — Потом, — шепнула она. Она сдёрнула с головы шапку, и волосы вывалились наружу солёными прядями. Если охрана увидит лицо в шапке, запомнит легче. Без неё она в движении будет другой. Одновременно Гермиона схватила женщину за запястье — тёплое, сухое, с тонким ремешком часов — и дёрнула в узкий карман между стеной и металлическим контейнером, где свет почти не доставал. Женщина сделала шаг не потому, что хотела. От неожиданности. И всё равно успела дёрнуться назад. — Вы с ума… Гермиона не дала договорить, прижала её к стене ладонью в плечо и поцеловала. Совсем не так, как это потом рассказывают в кино или врут друзьям. Она просто врезалась в чужие губы своими с ещё сбитым от бега дыханием, с солёным привкусом на губах, с пальцами, которые всё ещё держали женщину за запястье. Женщина дёрнулась сразу. Очень сильно. Плечо под ладонью напряглось. Свободная рука упёрлась Гермионе в грудь, собираясь оттолкнуть, и Гермиона уже почти была готова получить коленом в бедро, локтем в челюсть или пощёчину, но наверху в этот момент пронеслись шаги, фонарь мазнул по углу и ушёл дальше. — Сюда! — рявкнул один охранник где-то совсем рядом. — За тот корпус! Быстрее! Кто-то пробежал в двух шагах от прохода, не заглянув внутрь. Второй заматерился и побежал за ним. Гермиона отстранилась сразу. У незнакомки были тёмные глаза. Очень тёмные. И лицо такое, что у Гермионы в другой ситуации, без травы и без охраны на хвосте, наверняка нашлось бы что сказать. Сейчас нашлось только: — Спасибо. Женщина всё ещё смотрела на неё в полном шоке, рот был чуть приоткрыт, а пальцы на её груди разжались не сразу. — Вы… — выдохнула она. — Ага. Гермиона натянула шапку обратно, подмигнула — уже потому, что не подмигнуть было невозможно после такого — и, прежде чем женщина очнулась окончательно, шагнула к контейнеру, поставила на край кед, ухватилась за трубу и полезла вверх. Первые движения всегда самые важные: носок в ржавую скобу, ладонь выше, туда, где стена сухая, толчок бёдрами, подтянуться, поставить колено на кромку. Скейт пришлось зажать зубами на секунду, и пластик ударил по подбородку. Она перекинула себя наверх, царапнула ладонь о шероховатый край, затащила доску и почти сразу встала в полный рост. Снизу женщина всё ещё стояла там, у стены. Гермиона успела увидеть тёмный силуэт, бледное лицо в полосе света и то, как та даже не двинулась с места. — Простите! — шепнула Гермиона уже сверху. — У вас ужасный вечер из-за меня. И побежала. На этой крыше было проще: широкий плоский верх старого корпуса, низкие бортики, пара антенн, спутанные кабели у стены. Здесь можно было даже ехать на скейте, но она не рискнула. Уж слишком много стыков и выбоин. Она бежала, пригибаясь, и смеялась себе под нос, потому что адреналин уже влез под кожу и сделал всё вокруг страшно живым. Сзади опять крикнули, но уже где-то далеко. Значит, потеряли. Хорошо. Ещё чуть-чуть. Следующая лестница была у торца. Гермиона скользнула вниз по перилам половину пролёта, спрыгнула на площадку, перескочила через мешки с каким-то строймусором и вылетела в задний дворик, где днём студенты жрали лапшу из коробок на пластиковых столах. Сейчас столы стояли пустые, один зонт хлопал от ветра, а на земле валялся чей-то забытый шлёпанец. Она проскочила двор, перелезла низкую сетку, срезала через парковку и только на соседней улице замедлилась. Лёгкие работали ровно, ноги тоже. В голове гудело чисто и весело. Рот всё ещё помнил чужую прохладу и чужой запах: совершенно не сладкий и уж точно не фруктовый, без всей этой местной липкой херни. — О господи, — выдохнула Гермиона себе под нос и снова засмеялась. Точка встречи была у старой бетонной лестницы за магазином, где днём продавали кофе, ночью закрывали всё рольставнями, а сбоку оставался узкий закуток между стеной и автоматом с водой. Они пользовались им уже давно, потому что туда никто не совался без причины. Джинни уже была там. Сидела на нижней ступени, согнув одну ногу, и жадно пила из бутылки воду. Волосы выбились из хвоста, а щёки горели. — Ну слава богу, — сказала она, едва увидев Гермиону. — Я уже думала, тебя приняли в новую жизнь. — Если новая жизнь начинается с двух охранников с фонарями, то мне пока не надо. — Где Дин? — Не знаю. — Прекрасно. Он помрёт первым. — Я жив, сучки, — донеслось сверху. Дин спрыгнул с низкой стены рядом с автоматом, едва не подвернув ногу на посадке, и торжественно раскинул руки. — Аплодисменты человеку, который только что преодолел четыре забора, одну клумбу и внутреннюю пустоту. — Ты бежал через клумбу? — сказала Джинни. — Серьёзно? — Мне пришлось. Один тип почти схватил меня за худи. — И ты его что, цветами отгонял? — Я ударился коленом о бетонную вазу ради искусства и свободы. Прояви уважение. Он плюхнулся рядом с ними, вырвал у Джинни бутылку, сделал два больших глотка и уставился на Гермиону. — Почему у тебя лицо такое? — Какое? — Такое, — сказал он. — Ты сейчас выглядишь так, будто либо стащила что-то дорогое, либо отсосала дьяволу. Джинни вскинула голову. — Что? Гермиона стянула шапку, провела рукой по волосам и села на верхнюю ступень. — Я… — Она хмыкнула. — Я, кажется, поцеловала какую-то женщину. Дин моргнул. Джинни убрала бутылку от рта. — Ты что сделала? — Для дела. — Это всегда самые херовые начала истории, — сказала Джинни. — Я на неё приземлилась. Ну, точнее, рядом. Неважно. Сверху уже орали, я не успевала уйти, схватила её, затолкала в карман между стеной и баком и поцеловала. На секунду стало тихо, а потом Дин согнулся пополам от хохота так резко, что закашлялся водой. — Нет. Нет, подожди. Ты серьёзно? — Более чем. — Просто какую-то женщину? Любую? Первую попавшуюся? — Там не было очереди, Дин. Джинни уставилась на неё так, будто пыталась разглядеть на лице следы дебилизма. — И она тебя не убила? — Пока нет. — Как она выглядела? Гермиона дёрнула плечом. — Высокая. Тёмная. Злая. — Это описание половины моих бывших, — сказал Дин, всё ещё давясь смехом. — Очень ухоженная, — добавила Гермиона. — И вообще странная для того места. Там такой переулок, где должны стоять либо пьяные студенты, либо мужик с пиццей, а не женщина… ну… вот такая. — Какая вот такая? — Джинни уже лыбилась. — Я не знаю. Дорогая. С лицом, которое тебя сразу осуждает. И с руками, по которым видно, что она в жизни мусорный бак не открывала. — О-о-о, — протянул Дин. — То есть тебе понравилось. — Мне понравилось не получить штраф, — сказала Гермиона. — Всё остальное было приложением. — Ты её засосала ради свободы. Я уважаю. — Я никого не засасывала. — Ага, конечно. Джинни вытерла рот тыльной стороной ладони и уже откровенно ржала. — Господи. Ты просто схватила какую-то богатую тётку в переулке и полезла к ней языком в рот. Это, пожалуй, мой любимый эпизод твоей биографии. — Да пошла ты. — А она что? Гермиона на секунду замолчала. Вот это было самое странное. Не сам поцелуй, потому что он и поцелуем-то толком не успел стать. Самым странным было лицо этой женщины после: незнакомка не визжала, не ругалась, не ударила сумкой, не сказала «вы что творите». Она просто смотрела так, будто её на ходу переехали чем-то неожиданным. — Она охренела, — сказала Гермиона. — Сильно. — Я тоже сейчас охреневаю, — сказал Дин. — А ты ей хоть что-нибудь сказала? — «Извините, мисс, но вы мне нужны». Джинни завыла в кулак. — Нет. Нет. Стой. Это было первое, что ты сказала? — Да. — А потом сразу язык в рот? — Да. — Боже мой, я хочу это увидеть в записи. — Ты больная. Дин всё ещё ржал, утирая глаза ладонью. — Всё. Всё. Я сейчас умру. Выпускной год официально открыт. Мы даже недели не прожили, а Гермиона уже напала на незнакомую женщину. — Я спасала свою жопу. — Твою жопу, между прочим, могли спасти и без языка. — Язык там был секунды полторы, максимум. — Ты засекала? — Джинни уже не могла нормально говорить. Гермиона показала ей средний палец. Смеялись они долго, потому что после бега, после фонарей, после этого резкого сброса вниз в переулок и вверх на крышу организм уже сам не понимал, что делать — то ли ржать, то ли лечь и помереть. Смех шёл легко и тупо, с хрипом, с кашлем, с матом, с бутылкой воды по кругу. Руки дрожали совсем чуть-чуть, у Дина на локте содралась кожа, Джинни порвала шов на джинсах под коленом, у Гермионы на ладони выступила тонкая красная линия от края стены. — Покажи, — сказала Джинни и схватила её за руку. — Да ерунда. — У тебя там грязь. — Спасибо, доктор. Джинни заглянула в царапину, фыркнула и отпустила. — Сдохнешь до выпуска. — Лучше так, чем от скуки. — Вот поэтому ты и любишь большую воду, — сказал Дин, уже отдышавшись. — Нормальным людям мало проблем. Им нужно, чтобы их ещё сверху размазало чем-нибудь размером с дом. Гермиона забрала у него бутылку, допила остатки и смяла пластик пальцами. — Дом меня хотя бы не отчислит. — Зато утопит. — Утопит, если я полезу раньше времени. — А ты полезешь, — сказала Джинни. Гермиона посмотрела на неё. — Не сейчас. — Я не про сейчас. Я вообще. Дин улёгся затылком на ступеньку выше и уставился в чёрное небо между проводами. — Слушайте, а это даже как-то красиво. Последний год. Мы всё ещё шляемся по крышам, всё ещё бегаем от охраны, у Гермионы уже есть тёмная незнакомка из переулка, а потом мы такие возьмём и станем нормальными взрослыми с графиками, визитками и налогами. — Лучше убей меня сразу, — сказала Джинни. — Налоги — это реально то, на чём я сломаюсь, — сказал Дин. — Не работа. Налоги. — Ты сломаешься на попытке открыть письмо, — сказала Гермиона. — Ладно, а если серьёзно, — Джинни повернулась к ней. — Ты её хоть запомнила? Гермиона открыла рот, чтобы съязвить, и тут неожиданно поняла, что да, но не всю, а кусками: тёмные глаза, холодный голос, очень собранные, почти жёсткие плечи под ладонью, часы на запястье и этот странный запах, который никак не вязался ни с мусорным баком, ни с ночной Санта-Барбарой, ни с её собственной лихорадочной затеей. Она натянула шапку глубже на лоб. — Лицо — да. Найду, если увижу ещё раз. — О-о-о, — снова протянул Дин. — Ещё раз. — Да заткнись ты. — Я просто говорю, — сказал он, ухмыляясь, — иногда судьба… — Не смей. — Ладно, ладно. Иногда город… — Дин. — Всё, молчу. Джинни посмотрела на Гермиону внимательнее, чем секунду назад. — Ты в порядке? — спросила Джинни. — Да. — Ага. — Я в порядке, просто ночь идиотская. — Ты сама идиотская. — Взаимно. Они ещё посидели, но уже тише. Смех ушёл, остался привычный послебеговой гул в теле, прохлада на вспотевшей спине и этот тупой кайф от того, что они опять ушли. Дин нашёл в кармане мятую пачку жвачки. Джинни стянула кеды и потёрла ступню об ступеньку. Где-то сверху включился кондиционер, а мимо по улице проехала машина, в сабвуфере что-то грохотало так, что пластиковый автомат с водой чуть вибрировал. — Кстати, — сказал Дин, — раз мы всё равно уже официально испортили год, у нас в кино и медиа какая-то новая британка приехала. На год. Типа приглашённая звезда. Весь наш чат сегодня шумел. — Откуда ты знаешь, что звезда? — спросила Джинни. — Потому что, когда кафедра пишет «международно признанный голос в теории игрового кино», это обычно значит «готовьтесь страдать». — Ужас, — сказала Гермиона. — Люди добровольно идут туда страдать. — Мы художники. — Вы мазохисты. — Одно другому не мешает. — И что, уже все побежали на её курс? — спросила Джинни. — Половина побежала. Вторая половина делает вид, что не побежала, но тоже побежит. У неё какой-то спецсеминар. Все уже заранее ведут себя так, будто их лично пустят в ад с хорошим освещением. Гермиона фыркнула. — Надеюсь, она будет ставить вам неуды пачками. — Надеюсь, да. Хоть кто-то принесёт в эту кафедру порядок. — Тебе нужен не порядок, а взрослый человек, который запретит тебе говорить. — У меня был такой в прошлом квартале. Мы не сработались. — Бедняга. Гермиона слушала вполуха. Британкa из кино и медиа, международный голос, спецсеминар — всё это существовало где-то в мире Дина, где люди спорили после показов, носили чёрные водолазки при плюс двадцати двух и говорили о фильмах так, будто от этого зависела жизнь. Её это смешило, иногда раздражало, а иногда немного тянуло к тому, как они могут час разбирать одну сцену и не сдохнуть от скуки. Но в эту минуту ей было важнее, что в шапке тепло, ладонь щиплет от царапины, а ноги приятно тяжелеют после бега. — Если завтра с утра будет окно, я пойду в воду, — сказала она. — Конечно, пойдёшь, — сказала Джинни. — Ты бы пошла в воду и после ампутации. — После ампутации будет сложнее грести. — Смотри. Уже пошла логика. — Я серьёзно. С юга обещали слабый свелл, но чистый. — Во сколько? — Если не соврали, в шесть тридцать будет ещё нормальная поверхность до ветра. Дин застонал. — Вы две больные. Я в шесть тридцать выгляжу как человек, которого забыли похоронить. — Тогда не суйся. — Я и не собирался. Я просто хочу напомнить, что нормальные люди спят. — Нормальные люди не снимают чужие ноги на крыше, — сказала Гермиона. — Это были не ноги, а композиция. — Ты сфоткал мои лодыжки, — сказала Джинни. — Это не композиция, а диагноз. Они поднялись почти одновременно. Гермиона встала на скейт, попробовала ногой покрытие, оттолкнулась один раз и поехала медленно вдоль стены. Джинни шла рядом, закинув кеды на плечо за шнурки. Дин тянулся следом и опять что-то снимал, потому что, по его словам, свет от автомата и фонаря делал их «очень поэтичными». За это Джинни пообещала сломать ему оба колена. На углу они разошлись. Джинни махнула рукой и свернула к своему дому. Дин поехал в другую сторону, уже набирая кому-то голосовое и начиная с фразы: — Брат, ты сейчас охуеешь. Гермиона осталась одна. Асфальт под доской шуршал ровно. Ночь теперь была шире, когда рядом никто не говорил. Она выехала на улицу, где стояли припаркованные машины, в окнах кое-где ещё горел свет, и покатила вниз по лёгкому уклону. Ветер сразу полез под худи. Она дотронулась пальцами до нижней губы, сама хмыкнула на это движение и сунула руку обратно в карман. Высокая и с таким лицом, будто ей в жизни никто не устраивал подобной херни. Что она вообще делала одна в таком месте в такое время — чёрт её знает. Шла к машине? Заблудилась? Вышла от кого-то? Может, вообще местная богачка, которая свернула не туда? Гермионе было плевать. Почти. Скейт зашелестел по стыку. Она перешагнула через трещину, снова оттолкнулась и поехала дальше. У перекрёстка загорелся жёлтый, потом красный, но она даже не притормозила — машин не было. Во дворе дома кто-то курил на балконе второго этажа. Снизу пахло жасмином от чужого куста и горячим пластиком мусорного контейнера, который весь день простоял на солнце. Гермиона забросила доску в руку и поднялась по наружной лестнице к своей двери. Ключ долго не попадал в замок, пальцы после бега всё ещё были чуть деревянные. Наконец дверь открылась и внутри было темно и тихо. Луна, видимо, уже спала. Или читала у себя с наушниками, что было почти тем же самым. Гермиона закрыла дверь, прислонила скейт к стене и замерла на секунду в прихожей. На коже ещё ощущались события ночи: бетон, пыль, трава, соль, пот. И поверх этого — тонкий чужой запах, который она притащила с собой из переулка, как идиотка, и теперь заметила только здесь, в темноте, где всё сразу стало ближе. — Прекрасно, — пробормотала она себе под нос. Потом тихо рассмеялась, стянула шапку и пошла в ванную смывать с рук грязь.

***

Утро наступило тупо и слишком быстро. Гермиона открыла глаза от того, что Луна тихо, но упрямо трясла её за пятку через край матраса. — Ты сама сказала разбудить, — шепнула она. — Уже пять сорок. Гермиона закрыла глаза обратно. — Скажи океану, что я передумала. — Он не отвечает. — Сука. Луна убрала руку. В квартире пахло вчерашней солью, мокрыми полотенцами, кофе и чем-то подгоревшим. За окном было ещё по-утреннему серо. Гермиона лежала лицом в подушку, чувствуя, как в ноги тяжело возвращается жизнь. Бёдра после ночного бега были деревянные, ладонь щипало там, где она содрала кожу о край стены, а во рту стоял привкус сна и зубной пасты, хотя зубы она ещё не чистила. Нормальное состояние человека, который лёг слишком поздно и сам же зачем-то назначил себе сёрфинг на рассвет. Луна уже стояла в дверях с кружкой. — Джинни пишет, что выезжает через семь минут. И что, если ты опять выйдешь с одним носком наизнанку, она больше не хочет иметь с тобой ничего общего. — Пусть терпит. — Она так и сказала, что терпит. Гермиона села, запустила пальцы в волосы и сразу вспомнила ночь: бег, скрип подошвы по краю, чужие губы, часы на запястье и тёмные глаза. Она замерла на секунду, выругалась себе под нос и поднялась. В ванной под лампой она выглядела как человек, которого ночью протащили лицом по кампусу. На подбородке был маленький красный след от скейта, а на ладони засохшая царапина с чёрной пылью по краю. Она быстро умылась, сунула голову под кран, вытерлась полотенцем кое-как и натянула купальник, потом гидрокостюм влажный в районе колен и пахнущий резиной, морем и тем, что он вчера до конца так и не просох. Влезать в него утром всегда было мелкой формой унижения. Материя липла к коже, лезла не туда, и на середине процесса хотелось лечь обратно и не быть человеком. Она дёрнула молнию, выдохнула и вышла на кухню. Луна уже медленно, спокойно и так, будто никто в мире никогда не спешил, резала банан в овсянку. — Ты будешь есть? — спросила она. — Если я сейчас съем овсянку, меня потом вывернет на первом гребке. — Тогда ложку этого закинь в себя. Луна сунула ей под нос ложку, щедро измазанную арахисовой пастой. Гермиона слизнула половину, сделала глоток ледяного кофе из стакана подруги и тут же поморщилась: — Какой псих вообще варит кофе в такую рань? — Ты сейчас звучишь как человек, который сам не понимает, на кой черт он проснулся. — Я и не понимаю. Снаружи хлопнула дверца — Джинни уже на месте. Гермиона начала судорожно запихивать в сумку всё подряд: полотенце, воск, ключи. Сверху полетела доска. Уже на пороге Луна поймала её за локоть и впихнула в ладонь маленький тюбик. — Это для рук. И еще: увидишь медуз — валите из воды. — Ты мне это каждое утро говоришь. — И буду говорить. На улице было зябко, но не супер холодно. И эта прохлада бодрила лучше всего. Джинни же припарковалась максимально по-идиотски, зацепив одним колесом красную разметку, и уже вовсю высунулась из окна. — Ты там что, заново родиться решила? Чего так долго? — Собиралась стать лучше, но в процессе передумала. — Запрыгивай давай. Я не ради твоих философских кризисов в такую рань вставала. — Ну, конечно. Ты встала ради духовного роста и самопознания. — Я ради волны встала, дура. Поехали. На заднем сиденье царил привычный хаос: пара мокрых полотенец, пустая пластиковая бутылка, вскрытая пачка крекеров, гидрик Джинни и какой-то сиротливый лимон, происхождение которого в этой машине было тайной даже для владельца. Минут пять они ехали в тишине. В такие часы Санта-Барбара была похожа на нормальный город, который даже можно любить: ни визжащих студентов, ни самоубийц на велосипедах, ни туристов с их вечно растерянными лицами. Только пустые перекрестки, мутный серый свет и редкие дворники, лениво разматывающие шланги у магазинчиков. Ближе к океану небо заметно посветлело, а деревья вдоль обочин стояли тяжелые и влажные от росы. — Что там по картам? — нарушила молчание Джинни. Гермиона выудила телефон, глянула прогноз ветра и недовольно цыкнула: — Если эти сказочники не врут, у нас есть часа полтора, потом пойдет рябь. Южный мелкий, но вроде чистый. Ветер пока держится, прилив средний. — Народу много будет? — Для буднего дня терпимо. Если только все резко не решили стать ударниками труда после выходных. — Бесит. Я сегодня вообще не в настроении воевать с туристами и парнями, которые вчера купили доску и теперь думают, что океан им обязан по факту существования. — Они и вчера так думали. Джинни мельком глянула на неё, прищурившись: — Выглядишь паршиво. Слишком помятая. — Я полночи скакала по крышам и целовалась с незнакомыми женщинами. Дай мне дожить до завтра, ладно? — Слушай, я до сих пор не догоняю: почему нельзя было просто спрятаться под каким-нибудь баком и переждать? Гермиона отвернулась к окну, разглядывая бегущие мимо заборы. — Эта гениальная мысль пришла в голову слишком поздно. — Понятно. Видимо, была на кураже. — Я была в панике. — Грань очень тонкая. На парковке у пляжа уже пристроилось несколько машин. По склону, едва различимые в сумерках, тянулись тени с досками под мышкой: кто-то шел молча, экономя силы, кто-то уже вовсю орал приятелю, что тот забыл плавник. А какой-то парень у багажника пытался натянуть гидрик, смешно прыгая на одной ноге и поминая черта. Океан сверху казался ровным серым полотном, и только далеко на горизонте угадывалась слабая полоса движения — там, где начинал подниматься южный свелл. Гермиона стояла пару секунд, прищурившись. В такие минуты всё лишнее из головы само выходило. Оставалось простое и механическое: где встает пик, где пойдет мягче, а где уже набилась толпа. Волны сегодня были не особо серьезными, так — не проверка на прочность, а просто приятный утренний заплыв, пока город окончательно не вылез из-под одеял. — Луна где? — спросила Джинни, натягивая лиш на лодыжку. — Сказала, что подойдёт позже. У неё сегодня режим «хочу жить долго и среди приличных людей». — Предательница. Они спустились по склизким от сырости ступеням, прошагали по ледяному песку и зашли в прибой. Первый удар по ногам всегда одинаковый — сколько ни тренируйся, тело все равно предательски вздрагивает. Гермиона перехватила доску, прошла чуть глубже и прыгнула, ложась грудью на деку. Руки сами поймали ритм: гребок правый, гребок левый, чуть приподнять нос, чтоб не зарыться в пену. Вода брызнула в лицо и в ушах зашумело, отсекая все звуки берега. Она обожала это состояние. Когда ты еще не догребла до лайнапа, когда рядом никто не садится на уши и не несет чепуху, а перед тобой только серая плоская бесконечность, работа плеч и первый мелкий вал, через который надо прорваться. Джинни где-то слева вполголоса материла молнию на гидрике — та вечно лезла ей под подбородок. Гермиона не отзывалась. Она просто ловила темп, проныривая под набором мелких волн и пробивая руками те, что полегче. На точке уже болталось человек десять: пара местных дедов на лонгбордах, двое парней с такими лицами, будто они пришли сюда за олимпийским золотом (такие обычно лезут слишком глубоко и мешают всем остальным), девчонка на шортборде — Гермиона видела ее здесь раньше. И еще двое новеньких, по которым сразу было понятно: вчера посмотрели пару роликов на YouTube и решили, что они теперь короли океана. — Ну шикарно, — бросила Джинни, пристраиваясь рядом на доске. — Два пафосных придурка и один дед, который по-любому заберет все лучшие сеты. — Деду можно, — отозвалась Гермиона, не сводя глаз с горизонта. — Вот почему им вечно всё можно? — Потому что он старый, гребет как бог и не треплет всем нервы рассказами про свою новую доску. Первые несколько заходов Гермиона пропустила. Нужно было дать мышцам привыкнуть к воде, а глазам к ритму. На таком мелком южном свэлле всё решает терпение: дернешься на первую попавшуюся кочку — проедешь в пустоту и будешь выглядеть как дура. Она сидела, плавно покачиваясь на подъемах, и наблюдала: вот справа встает гладкая стенка, вот старик уходит в длинный чистый поворот, а вот один из новичков начинает грести слишком поздно и получает собственной доской по животу. Джинни коротко прыснула. — Красиво пошел. — Заслуженно. Следующий набор шёл ровнее. Гермиона чуть подалась вперёд, развернулась и сделала два быстрых, мощных гребка. Почувствовав, как хвост доски подталкивает в спину, она добавила еще один контрольный. В этот миг в голове всегда наступает полная тишина, и остается только угол наклона, вес и секунда, когда надо вскочить — не раньше и не позже. Она встала одним резким движением. Доска послушно легла в стенку волны: колени пружинят, плечо развернуто, взгляд не под ноги, а вперед — туда, где линия еще держится. Волна была совсем крошечной, но удивительно правильной. Такой утренней воде можно простить всё на свете. Она не заставляла выживать, она просто позволяла себя покорять. Гермиона довела ее до самого конца, до мягкой пены, спрыгнула без всякого пафоса, легла обратно на живот и просто улыбнулась шершавому от воска боку доски. На следующем заходе ей выпала волна пободрее: размашистая, быстрая, с нормальной стенкой, где можно было не тупо скатиться топором, а нормально поработать. Гермиона начала грести заранее, зарываясь руками глубже в воду, пока плечи не заныли от натуги. Вскочила, ушла вниз, заложила резкий поворот и краем глаза выцепила Джинни — та болталась на пене справа и орала ей что-то радостно-нецензурное. Поверхность воды всё ещё держалась идеальным стеклом. К тому моменту, как они выбрались на берег, солнце уже жарило вовсю, а к воде потянулся народ: кто-то волок доски, пахло кофе из термосов, кто-то нудно спорил на берегу, стоит ли вообще лезть в воду. Гермиона стояла босиком на ледяном песке, наполовину стянув гидрик, и чувствовала, как к ней возвращается человеческий облик. — Во, теперь можно жить, — выдохнула Джинни, выкручивая мокрые волосы. — Ага. Часов до двенадцати. — Ну, или пока с кафедры не прилетит какое-нибудь дерьмо с напоминанием, что мы взрослые люди. — Или штраф за парковку. — Да ну тебя, это ещё хуже. Они плюхнулись на открытый багажник. Джинни сметала крекеры с таким видом, будто неделю сидела на одной воде. Гермиона трясла головой, выбивая воду из ушей, и пялилась на доску. Ближе к носу появилась свежая царапина. Пофиг, одной больше, одной меньше. — Луна пишет, — прочавкала Джинни, уткнувшись в экран. — Спрашивает, живы ли мы. — Напиши, что океан выплюнул нас обратно. — Может добавить, что от тебя всё ещё несёт какой-то левой бабой? Гермиона тяжело посмотрела на подругу. — Ты теперь до диплома будешь это вспоминать? — До гроба. Телефон в кармане завибрировал. Дин. Конечно. Она открыла сообщение. [киношная чума, 8:23 AM]: Сегодня вечером показ в Поллоке. Приваливайте. Та самая британка будет толкать речь после фильма. Мне нужна группа поддержки, чтобы было кому засвидетельствовать, как я умираю от духоты в прямом эфире [киношная чума, 8:24 AM]: И да, Гермиона. Ты так и не выбрала внешний семинар. Сходи хоть посмотришь на живого препода, вместо того чтобы ныть Она фыркнула и сунула телефон под нос Джинни. Та пробежалась глазами, хмыкнула и отпихнула мобильник обратно: — А ведь он дело говорит. — Он никогда не говорит дело. — Ой, да брось. У тебя завтра дедлайн по записи. Ты вторую неделю скулишь, что нужен четвёртый предмет, и ни хрена не делаешь. — Я не скулю. — Ты вчера полчаса матом орала на монитор. — Это было конструктивное обсуждение проблемы. — Ты назвала список курсов «братской могилой амбиций». — А как это еще назвать?! «Медиа и визуальность». «Текст и образ». «История восприятия». Написали бы честно: «Курс для тех, кто хочет впасть в кому к ноябрю». — Ну, может, эта новая тебя хоть как-то взбодрит? Дальше день рассыпался на куски бытовухи: горячий душ, попытки вымыть из волос гребаную соль, запихнуть гидрик на просушку так, чтобы он снова не завонял тухлой тиной, перекидывание сообщениями с Долгопупсом насчет расписания и короткая попытка прорваться в университетский портал, который привычно висел, а когда отвис — снова выкатил издевательский список курсов. Ей позарез нужен был внешний семинар на осень, иначе сетка часов просто не сходилась. Основное она уже раскидала: вода, климатология, карты. Но этот четвертый предмет торчал как заноза в заднице. Хотелось взять какую-нибудь халяву, чтобы не слушать три месяца претенциозный трёп ни о чём. А ещё больше хотелось забить на всё и свалить обратно на пляж. После обеда она попыталась вырубиться и провалилась на сорок минут в какой-то липкий, душный бред: кто-то гонял её по крышам, а она всё никак не могла найти свою доску. Проснулась от сообщения Дина. [киношная чума, 5:41 PM]: Я заскочу в семь. И не вздумай прикидываться трупом Она уже потянулась напечатать, чтобы он катился к черту, но из кухни донесся голос Луны: — Если не поедешь, опять будешь полночи втыкать в каталог курсов. — Ты-то откуда знаешь? — Ты слишком выразительно страдаешь, когда читаешь учебный план. Так что к семи Гермиона собралась. Вид у нее был такой, словно она шла не в кино, а сдавать почку: мешковатые темные джинсы, белая майка, сверху необъятное худи и натянутая на уши шапка. Волосы попыталась скрутить в пучок, но плюнула и оставила так. В зеркале отражался человек, которому глубоко плевать на то, нравится он кому-то или нет, и её это вполне устраивало. Дин зарулил во двор с невероятно самодовольной рожей. — Какие люди. Ты всё-таки покинула свою пещеру. — Я здесь только потому, что Джинни клялась купить мне начос после всей этой тягомотины. — Я тебе прям там их куплю, — хмыкнул Дин. — Как отчаянно ты нуждаешься в компании, — протянула Гермиона, забираясь на сиденье. Джинни валялась сзади, закинув ноги на дверь, и листала ленту в телефоне. — Гоните уже, пока я не передумала. Если фильм окажется парашей, вы оба у меня огребете. — Ой, да когда нас это останавливало, — философски отозвался Дин и вырулил на трассу. До места они долетели быстро. На кампусе уже клубился народ. Вечерняя тусовка здесь всегда выглядела дико: кто-то шлепал прямо с пляжа в сланцах, кто-то вырядился во всё черное, будто шёл защищать диссертацию по экзистенциальному кризису. Возле самого Поллока кучковались студенты с картонными стаканчиками кофе, какие-то преподы и парочка солидных взрослых, которых Гермиона мысленно окрестила «спонсорами кафедры» и тут же выбросила из головы. — Меня уже тошнит от этого места, — буркнула она на подходе. — Ты даже внутрь не зашла. — Мне хватило этих одухотворенных лиц на входе. — Не будь снобом, — отмахнулся Дин. — Ты учишься на киношника. Чья бы корова мычала про снобизм. Внутри работал мощный кондиционер. Мягкий ковролин, приглушенный свет, стойки с программками — всё чинно, благородно, пока люди переговариваются вполголоса. Храм искусства, мать его. Гермиона плелась за Дином и ловила острое желание развернуться и свалить в туман. Пахло попкорном, озоном и кофе, а девочка-волонтер в черной футболке на входе в зал с придыханием сообщила, что обсуждение после сеанса будет «просто невероятным». Гермиона скривилась, едва не развернувшись на месте. — Слышала? — зашептал Дин. — Невероятным. — Если ты во время сеанса опять начнешь бубнить мне на ухо про композицию кадра, я сверну эту программку в трубочку и засуну тебе в нос. — И я тебя люблю. Они упали в кресла где-то посередине зала. Джинни привычно застолбила место с краю, чтобы иметь путь к отступлению. Дин же вклинился между ними и, не прошло и пяти минут, как нагнулся к Гермионе с самым умным видом: — Зацени, сейчас он даст панораму… Гермиона молча ткнула его локтем под ребра. — Заткнись. — Я просто хотел… — Заткнись. К слову, фильм оказался нормальным. Гермионе даже перед самой собой не хотелось этого признавать, но он реально затянул: нервный и с отличным чувством пространства. Пару раз актеры в кадре двигались так, что у нее самой непроизвольно напрягались мышцы. Никакого пластикового дерьма в духе «а сейчас мы красиво побежим в слоу-мо». Реальная тяжесть тела, правильные заминки перед шагом и естественные ошибки в движениях. Дин пару раз порывался что-то ляпнуть, но после двух профилактических ударов коленом осознал, что жить всё-таки хочется. Как только поползли титры, Гермиона подорвалась с места. — Ну всё? Валим. — Сидеть, — прошипел Дин, хватая её за рукав. — Сейчас самый сок начнется. — Самый сок уже кончился. — Да ты просто ссышься умных разговоров. — Я ссусь только того, что ты опять начнешь душнить. По залу прошел шепоток: кто-то потянулся к выходу, а кто-то поудобнее устроился в креслах. На сцену вылез какой-то активист из студсовета, держа в руках карточки, а на лице была улыбка человека, который обожает модерацию и которому еще ни разу за нее не прилетало. — Спасибо всем, кто пришел, — начал он. — Прежде чем мы перейдем к вопросам, хочу представить нашу особенную гостью. В этом семестре к кафедре кино присоединилась приглашенная преподавательница. Поприветствуйте — Беллатрикс Блэк. Гермиона успела только переступить с ноги на ногу и раздраженно выдохнуть, а потом на сцену вышла женщина. Высокая. В черных брюках и светлой рубашке, которая сидела так идеально, будто ее сшили специально, чтобы бесить весь этот расслабленный калифорнийский кампус. Темные волосы лежали мягкой волной, те самые хищные скулы, тот самый изгиб губ и те самые тёмные глаза. Даже десять рядов кресел не смазали картинку. Гермиона узнала ее мгновенно, да так резко, что ноги подкосились, и она тяжело рухнула обратно в кресло. — Да ну нахер, — выдохнула она. — Что? — Джинни повернула голову. Гермиона не ответила. На сцене женщина коротко поблагодарила зал, взяла микрофон так, будто это был не микрофон, а просто лишний предмет, который мешает ей говорить, и села в кресло рядом с ведущим. Свет лёг на её лицо, и от этого всё стало ещё хуже. В переулке было темно, там можно было списать половину на ночь, траву и бег. Сейчас списывать было не на что. Это была она. Та самая женщина, которую Гермиона вжала в стену между баком и контейнером, чтобы спасти свою шкуру. У неё пересохло в горле. — Эй, — Джинни уже толкала её локтем. — Что с тобой? Гермиона медленно повернулась к ней. — Это она. — Кто она? — Та женщина. У Джинни ушло ровно полсекунды. Потом её глаза стали такими круглыми, что Гермионе даже в этот момент захотелось заржать. — Подожди. Подожди. Ты хочешь сказать… — Да. — Блядь. С другой стороны наклонился Дин. — Чего вы шипите? Это и есть Блэк. Видите, какая… Он осёкся, потому что Джинни уже вцепилась ему в руку. — Дин. — Что? — Заткнись на секунду. — Почему? Что случилось? Гермиона уставилась на сцену, где Беллатрикс Блэк спокойно отвечала ведущему на первый вопрос. Тот самый низкий и сухой голос. В зале сидели люди, кивали, улыбались, делали вид, что сейчас будет очень полезный разговор. А Гермиона видела только переулок, свою ладонь на чужом плече и то, как эта женщина смотрела на неё после. — Дин, — сказала Джинни уже в его ухо. — Гермиона вчера поцеловала эту женщину. Он моргнул. — Что? — Вот эту. На сцене. — Что? — Вот эту, — повторила Джинни, уже сдавливаясь от смеха, который нельзя было выпускать. — Эту самую. Дин медленно перевёл взгляд со сцены на Гермиону, потом обратно. — Ты врёшь. — Клянусь жизнью, нет, — прошептала Гермиона, не отрывая глаз от Беллы. — Ты поцеловала Блэк? — рот у него открылся сам. — Ты поцеловала эту Блэк? Нашу Блэк? Эту? — Тише, дебил. — Я не могу тише! — Можешь! — сквозь зубы сказала Джинни. — Или тебя вышвырнут, и будет правильно. Дин закрыл рот ладонью, и плечи у него уже ходили от беззвучного смеха и шока одновременно. На сцене Беллатрикс говорила что-то про фильм, про то, как тот работает с ожиданием зрителя, про движение камеры и про то, как пространство заранее выдаёт угрозу, если смотреть внимательно. Гермиона не слышала половину слов. Она смотрела на лицо этой женщины и думала только о двух вещах. Во-первых, Беллатрикс Блэк узнала её или нет. Во-вторых, если узнала, то какого чёрта не показывает этого ничем. — Она горячая, — шепнула Джинни уже прямо в ухо Гермионе и тут же сжала губы, чтобы не рассмеяться. — Блядь. Она очень горячая. — Заткнись. — Ты её реально целовала. — Я в курсе. — И теперь она будет у вас вести семинар? — Заткнись. — Ты обязана взять её курс. — Ты с ума сошла? — Конечно обязана. Дин наконец опустил руку от лица. — Нет, подождите. Подождите. Если это правда, то это лучший день моего факультета за всю историю. — Это худший день моей жизни, — сказала Гермиона. — Врёшь, — шепнула Джинни. — Ты сейчас сдохнешь от любопытства. На сцене ведущий улыбнулся, благодарно кивнул Беллатрикс и задал следующий вопрос. Она повернула голову чуть в сторону, и в этот момент свет зацепил линию её скулы, ворот рубашки и тонкую тень у шеи. Гермиона зло втянула воздух носом. Да, горячая. К сожалению. — Блядь, — тихо сказал Дин сам себе. — Да я теперь до выпуска это не переживу. — Никому ни слова, — сказала Гермиона. — Да пошла ты. — Дин. — Я серьёзно, да пошла ты. Ты вручную создала лучший повод жить дальше. — Если ты хоть кому-то скажешь… — Кому? Я никому не скажу. Я просто умру здесь на месте. Джинни уже едва держалась. Она склонилась к коленям, якобы поправляя шнурок, и шептала в пол: — Господи, господи, господи. Это же та самая тётка из переулка. Я сейчас заору. — Не смей. — А она смотрит сюда или мне мерещится? Гермиона вскинула глаза на сцену так быстро, что сама едва не спалилась на этом движении. Беллатрикс как раз спокойно отвечала кому-то из зала, без каких-либо признаков того, что она разглядела в полутьме третий ряд и сидящую там девушку в шапке, которая вчера залезла к ней в рот языком между мусорными баками. Хотя нет. На середине фразы Беллатрикс на долю секунды перевела взгляд в их сторону. Очень коротко. В этом не было ничего особенного, просто осматривала зал. У Гермионы рука сжалась на подлокотнике. Беллатрикс не сбилась, не задержала взгляд, не изменила голос, а просто договорила предложение до конца и перешла к следующей мысли. — Она тебя узнала? — шепнула Джинни. — Не знаю. — Она точно тебя узнала. — Заткнись. — Ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит и ты счастлива одновременно, — сказал Дин. — Я тебе врежу. — Только не тут. Я хочу досидеть. Обсуждение шло ещё минут двадцать, и для Гермионы это были самые длинные двадцать минут за последний месяц. Беллатрикс говорила сухо и без попыток понравиться залу. Пару раз резанула кого-то из студентов одним уточняющим вопросом так спокойно, что в зале после этого стало очень тихо. Один парень начал что-то мямлить про «особую атмосферу опасности», и Беллатрикс, слегка наклонив голову, спросила: — Где именно вы её увидели? В монтаже, в дистанции между телами, в паузе перед движением? Или пока только в вашем общем ощущении? И всё. Парень заткнулся на полуслове. Дин рядом чуть не застонал от удовольствия. — Я люблю её, — прошептал он. — Отстань, — сказала Гермиона, не моргая глядя на сцену. Потому что вот тут и случилось самое неожиданное. Ей стало интересно. Не к тому, что эта женщина делала вчера в переулке. И даже не к тому, помнит ли она чужие губы. А к тому, что она вещала со сцены. Беллатрикс говорила о движении в кадре так, словно знала цену телу. Без вот этого «красиво пробежал персонаж, и мы все взволнованы». Она говорила о том, где человек теряет баланс, где выдаёт усталость, где пространство работает против него ещё до прямой угрозы. И Гермиона сидела, уставившись на неё, и слушала уже не из-за ночного идиотизма. — Ты никуда не уйдёшь, да? — шепнула Джинни. Гермиона не ответила. На сцене кто-то из зала спросил про будущие семинары, и ведущий с удовольствием подхватил тему. — Да, кстати. Раз уж мы здесь. Профессор Блэк будет вести осенью семинар о триллере и точке зрения, зимой — о жанре и напряжении, а весной — о городе, движении и погоне. Запись открывается завтра утром, так что если вы ещё колебались… Дин повернулся к Гермионе так резко, что кресло под ним скрипнуло. Джинни тоже. Они оба ничего не сказали, да им и не надо было. — Нет, — шепнула Гермиона. — Да, — одними губами сказала Джинни. — Даже не начинай. — Ты возьмёшь этот курс. — Я не возьму этот курс. — Ты уже смотришь на неё, как на незаконный спортинвентарь. — Закрой рот. — И ты слышала? Весной у неё будет курс про движение и погоню. Тебе же это прямо в кайф, ты сама сейчас чуть не встала на стуле. — Я встала, потому что хотела выйти. — Врёшь. Дин медленно, торжественно, как священник перед грешницей, наклонился к Гермионе. — Если ты сейчас не запишешься к этой женщине, я перестану тебя уважать. — Очень жаль. Придётся жить дальше. — Нет, серьёзно. Это судьба факультета. — Ещё одно слово про судьбу, и я сверну тебе шею. Обсуждение наконец закончилось, и народ потянулся к выходу, но часть студентов уже двинулась к сцене — задавать вопросы, светиться лицом, строить из себя людей, которых интересует искусство в целом, а не только то, можно ли потом всем рассказывать, что говорил с приглашённой британкой. — Встаём и уходим, — сказала Гермиона. — Нет, — сказал Дин. — Да. — Нет. Я подойду. — Ты никуда не подойдёшь. — Это моя кафедра! — И моя жизнь, которую ты сейчас не испортишь. Джинни уже задыхалась от смеха, стараясь делать это тихо. — Я вас умоляю, дайте мне две минуты. Я просто хочу посмотреть на твоё лицо. — Моё лицо сейчас уйдёт отсюда. Гермиона поднялась первой и почти протолкнулась между коленями ряда. Дин всё же последовал за ней. Джинни тоже пошла следом, подгибаясь от внутреннего хохота. В проходе было тесно: кто-то застрял с сумкой, кто-то встал поговорить прямо на ступеньках, но Гермиона шла быстро и смотрела только вперёд. Почти у самого выхода она всё же повернула голову. На сцене Беллатрикс в этот момент встала с кресла. Рядом уже толклись студенты, и она отвечала кому-то, но потом подняла глаза поверх чьего-то плеча и посмотрела прямо в зал. Прямо в их сторону. Гермиона замерла на полушаге. Беллатрикс не улыбнулась и ничего не сказала. Просто смотрела так, что у Гермионы в ладонях снова ожил переулок, ржавая скоба и тот секундный шок после поцелуя. Потом кто-то заслонил обзор, Джинни врезалась ей в спину и зашипела: — Не тормози, а то я сейчас умру здесь. Они вывалились в фойе, а потом наружу. Вечерний воздух ударил в лицо мягче, чем хотелось. Люди расходились по дорожкам, кто-то курил у стены, кто-то обсуждал фильм, а кто-то уже листал расписание в телефоне прямо под фонарём. Дин остановился первым, схватился за ближайшую тумбу и согнулся. — Всё, — сказал он. — Всё. Дайте мне минуту. Я официально присутствовал при лучшем начале учебного года. — Заткнись, — сказала Гермиона. — Ты поцеловала приглашённую преподавательницу нашего факультета между мусорными баками. — Она не моя преподавательница. — Пока. Джинни схватилась за его плечо и уже открыто заржала. — Я не могу. Я реально не могу. Гермиона, ты тупо магнит на плохие идеи. — Это была не идея, это была экстренная мера. — Да плевать. Теперь она настоящая, высокая, горячая, вживую, и ты её уже поцеловала. До первого семинара. Гермиона закрыла лицо ладонью. — Господи. — Нет, серьёзно, — сказал Дин, пытаясь отдышаться. — Ты обязана взять этот курс. Я даже готов лично помочь тебе зарегистрироваться. Я готов отнести тебя туда на руках. — Только попробуй. — Ты слышала, как она разнесла того бедного мальчика? Она прекрасна. Такая умная язва. У неё лицо человека, который в детстве не ел песок и презирает тех, кто ел. — А Гермиона ей вчера этот песок в лицо кинула, — сказала Джинни и снова согнулась пополам. Гермиона зло дёрнула шапку ниже на лоб. — Вы оба сейчас ведёте себя как скоты. — Конечно, — сказал Дин. — Потому что это смешно. — Это не смешно. — Это пиздец как смешно, — сказала Джинни. — И ещё это очень горячо. Прости. Гермиона вытащила телефон. Руки были сухие, но пальцы почему-то не сразу попали по экрану, из-за чего каталог открылся только со второго раза. Список осенних семинаров висел, как всегда, отвратительно. И посреди него — курс Беллатрикс Блэк. Дин увидел это первым. — Ага, — сказал он очень тихо. — Вот так. Давай. Дыши. Не бойся. — Я не боюсь. — Конечно. Джинни заглянула ей через плечо. — Если ты сейчас нажмёшь «в избранное», я клянусь, куплю тебе самые большие начос на кампусе. — Какие вы жалкие. — Мы поддерживающие друзья, — сказал Дин. — Вы падальщики. — И это тоже. Гермиона смотрела на экран, потом подняла голову на здание театра. Где-то внутри ещё стояла она. Беллатрикс Блэк. Женщина из переулка. Женщина со сцены. Женщина, которая говорила о фильме так, что Гермиона сидела и слушала. — Блядь, — сказала Гермиона. — Да, — сказала Джинни. — Сто процентов да, — сказал Дин. И вот тогда Гермиона нажала на название курса.