Nest is bird's safe haven but that's not what wings are made of

Первый удар последовал пугающе быстро. Иначе как чудом не назовёшь то, что ему удалось вовремя увернуться от лезвия, особенно в кромешной темноте. Фёдор едва успел перекатиться на другую сторону кровати, как нож вонзился в матрас ровно туда, где он лежал секунду назад. Чёрт, это было близко. Адреналин хлынул по венам, сердце колотилось в встревоженной голове, и несмотря на все старания сохранять хладнокровие, конечности дрожали, как ветка на ветру. Сколько бы Фёдор не напоминал себе, что невозмутимость есть решение, некоторые оковы биологии неизбежны. Какой мотив был у Николая для этой ночной засады, Фёдор не понял сразу; особенно не в столь нервирующей ситуации. Но одно стало ясно мгновенно — отчаяние взяло верх над этим глупцом. Ах, если бы Фёдор мог сказать, что нападение стало громом среди ясного неба, если бы подобный взрыв не был заметен за мили. Что ж, видимо, именно это и называют пожинать посеянное. — Время викторины! — пропел голос так же игриво, как всегда, но прозвучал столь зловеще, что Фёдору пришлось подавить дрожь. Нет страха более первобытного, чем страх неизвестного — невозможность соотнести выражение лица с этим леденяще-пронзительным голосом нервировала сильнее любой дьявольской ухмылки. Впрочем, зрительного подтверждения и не требовалось, он итак чувствовал жажду крови Николая. В одно мгновение Фёдор понял, что пытаться вразумить этого человека бессмысленно. Переключатель щёлкнул. Он обречён. Всего лишь здравомыслящий человек, доведённый до края отчаяния — так тонка грань между безумием и человеком, которого за эту грань вытолкнула сама необходимость оставаться разумным в безумном мире. Впрочем, различие сейчас ничего не значило, адреналин захлестнул, и каждая секунда, потраченная на размышления, могла стать роковой. Но позволить страху пропитать себя до костей было недопустимо. Нужно успокоится. Вдох. Выдох. В глубине души Фёдор понимал, что тяжёлое дыхание наверняка выдаёт его точное местоположение, но, удивительным образом, это не имело значения, ведь было очевидно, что Николай воздерживается от бессмысленных ударов в темноту. Фёдор колебался, было ли это холодным расчётом или следствием ещё одного шрама на истерзанном сердце; всё указывало на второе, но нельзя было быть слишком уверенным. Не сейчас, сейчас нужно пережить это безумие. К счастью, у Фёдора был талант сохранять собранность, а потому придумать план даже в комнате с безумным клоуном, вооружённым ножом, оказалось не так уж трудно. Сражаться с Николаем в физическом бою уже плохая идея, а в полной темноте и подавно. За окном бушевала буря, но ни одной молнии, чтобы осветить путь. Ха, Господи мой, даже ты меня покинул? Фёдор качнул головой, вложил все силы в самообладание и оценил положение. Прежде всего комната слишком тесная; здесь всё может стать ещё хуже в одно мгновение. Значит, нужно выбраться отсюда в помещение побольше, где хотя бы можно уклоняться от атак. Пройти мимо явно спятившего Николая к двери вслепую было бы самоубийством. К счастью, на тумбочке стояла лампа, если удастся включить её, возможно, получится проскочить мимо Николая в гостиную. А что дальше этого даже Фёдор не мог сказать заранее. Выиграть немного времени? Попытаться договориться? Попробовать сбежать? Нет, последнее невозможно. Выхода нет — ему придётся столкнуться с Николаем раз и навсегда. Хлопок заставил его вздрогнуть. Фёдор ненавидел собственную реакцию больше, чем наглость Николая, пытавшегося его запугать. — Что бывает, когда разбиваешь сердце клоуну? — высокий, птичий тон этого вопроса был во много раз страшнее любого надломленного рыдания. Если бы он сосредоточился, Фёдор, пожалуй, различил бы, как голос то и дело трескается, выдавая раненую душу под нелепо расколотой маской. Жаждущий внимания шут не дал ему ни секунды на раздумья, не говоря уже об ответе. Вместо этого он захихикал так безумно, что по позвоночнику Фёдора вновь пробежала дрожь; по крайней мере, это заранее предупреждало его, что пора напрячь мышцы, собрать силы как угодно и приготовиться к действию. Ещё один хлопок, ещё один металлический скрежет ножа. А затем голос действительно сорвался, обнажив кровоточащее нутро: — Он приходит мстить! Ничего из ряда вон выходящего, однако у Фёдора не было времени размышлять о причинах и следствиях. В последний миг ему удалось скатиться с кровати на пол — уже в следующую секунду до слуха донёсся звук разрезаемых простыней, ясно показавший, насколько близок он был к катастрофе. Падение обожгло болью, выбило несколько шипящих вздохов и стонов, но он знал: роскоши медлить у него нет. Единственным утешением было то, что он рухнул не прямо на рану в животе — он успел стащить с собой подушку, и та смягчила удар, который иначе наверняка бы разошёл швы. Что-то запуталось вокруг лодыжки. Фёдор приглушённо выругался и отчаянно попытался стряхнуть это; понадобилось одно мгновение, чтобы понять, что это лампа. Прекрасно. Не теряя ни секунды, он провёл дрожащей рукой вниз по проводу, пока не нащупал выключатель. К его удовольствию, комната тут же озарилась тусклым светом. Идеально — ровно столько, сколько нужно, чтобы ориентироваться и попытаться рвануть к выходу. Несмотря на дурноту, боль и жгучий пот, он заставил себя поднять взгляд. Первым в поле зрения оказались шутовские ботинки Николая. Ты всё ещё играешь? Всё ещё надеешься убедить себя, что для тебя это лишь игра? Затем полосатые штаны, а дальше Фёдору уже не нужно было смотреть. Он знал этот образ слишком хорошо. Нелепо хорошо. В каком-то смысле это напоминало их первую встречу, когда он издали наблюдал, как Николай охотится на группу несчастных людей — без всякой глубокой причины, лишь ради острых ощущений. Только теперь безопасной дистанции не было. Теперь он не был сторонним наблюдателем; теперь он был добыче. Теперь именно он ползал по полу и безмолвно молил о пощаде, которую знал — ему не даруют. Уж не после всех мучений, которым он подверг Николая просто ради аналогичного азарта. Скрутившись и морщась от боли, Фёдор не мог достаточно повернуть шею, чтобы увидеть лицо Николая. Искривлено ли оно угрожающей улыбкой, всего лишь очередным спектаклем для более наивных глаз? Или он хотя бы перед самим собой искренен, когда рядом нет посторонних свидетелей? Трудно сказать. Да и не столь важно, когда было очевидно: Николай истекает кровью изнутри. Попытка скрыть это от глаз, которые когда-то давно проникли в самую его душу, выглядела смешно. Будь обстоятельства чуть иными, Фёдор не замедлил бы пустить в ход свой серебряный язык и дотянуться до этого измученного нутра. Но Николай сам распахнул его перед ним две недели назад, а он в ответ проигнорировал любую попытку примирения. Соответственно, это и было его наказанием. Как бы то ни было, сейчас подобное было невозможно: Николай нависал над ним с мясницким ножом, который мог опуститься в любую секунду, но не опускался. И по причинам, которые, как полагал Фёдор, он знал в глубине души. Поэтому даже под ножом он опустил голову и тихо усмехнулся — возможно, в абсурдной жалости к самому себе. Неужели я пал так низко, что даже ты смотришь на меня сверху вниз? Одно было ясно с самого начала — Николай с ним играет. Если бы нет, Фёдор не сомневался: он уже истекал бы кровью. Дело было даже не в физической силе и не в том, насколько быстро Николай мог бы его одолеть. Логика переставала что-либо значить в непосредственной близости этого шута — благодаря его способности нарушать саму логику. Совсем как он сам, Николай умел выворачивать чужой разум, искажать реальность и обращать здравый смысл против простаков. Фокусник никогда не раскрывал своих трюков, но рукава у него явно были полны козырей. Так что нет: если бы Николай искренне хотел его смерти, Фёдор уже лежал бы в могиле. Как символично, что нерешительность Николая оказалась его главным козырем. В глубине души Фёдор понимал: попытка резко оборвать этот спектакль вряд ли принесёт плоды, а может и вовсе обернуться против него. Пришлось признать: иного выхода нет. — Прекрати, Николай, — сказал он с кривой усмешкой, предостерегающе.— Сейчас середина ночи. Он попытался внушить хоть каплю здравого смысла человеку, который, очевидно, давно с ним распрощался. Возможно, это сработает, но на чудо он не рассчитывал. И, как и следовало ожидать, Бог вновь его оставил. Заливаясь безумным смехом и пригвоздив его к месту одним лишь взглядом, Николай наклонился до уровня его глаз. Эта улыбка… Боже, до чего же она была жуткой. К чести Фёдора, внешне он остался невозмутим, но только он знал, как на миг кровь застыла в жилах. Губы растянули лицо почти пополам, неестественно широко, обнажив все острые, как бритва, клыки; в тот же миг ранка возле шее заколола, напоминая, что этот человек далеко не из тех, кто только лает. Однако тот укус был лишь предупреждением. В глубине души Фёдор понимал, что Николай тогда сдержался. Не сдержись он, то горло уже было бы разорвано. Эту улыбку Фёдор знал слишком хорошо — искусственную, ту самую, которой Николай одаривал своих жертв перед последними мгновениями их жизни, чтобы они умирали с неомрачённым сознанием, уверенные, что бессердечное чудовище просто следует собственной природе. Одна лишь комедия для наивных глаз, но он видел насквозь весь этот дым и зеркала, и Николай знал это, но всё равно пытался притворяться. Возможно, в этом и был весь смысл, возможно, то, что Фёдор знал, что скрывается под поверхностью, играло Николаям на руку. В конце концов, нет ничего страшнее здравомыслящего человека, надевшего маску безумца. Шут склонил голову набок, разглядывая его так, словно он и правда был лишь игрой; повязка на глазу мало что скрывала, и в обоих глазах читалось чистое безумие. — Только не говори, что ты всё ещё не настроен играть? — Николай швырнул ему в лицо его же слова, давая понять, о чём всё это. Не просто отчаянная попытка лопнуть его пузырь и вернуть внимание, которого его так долго лишали, но и способ поквитаться. Голубой глаз вспыхнул, Николай явно наслаждался моментом; трудно было понять, тем, что пугает его, или тем, что наконец-то завладел его вниманием. — Но почему я должен перестать мучить тебя, если тебе самому так нравилось делать то же самое? — оскалился он и вдруг заговорил так грубо, что резкость тона застала Фёдора врасплох. Не то чтобы он мог уловить что-либо из театральности Николая, когда рука в перчатке крутила лезвие прямо у его лица; порой слишком близко, так что Фёдор не мог сдержать вздрагиваний и судорожных вдохов. Если это вообще было возможно, ухмылка Николая стала ещё шире, увидев его выбитым из равновесия. Какой садист. Хотя Фёдор быстро осознал, что ему ли говорить. Они стоили друг друга; будь он на месте Николая, вероятно, устроил бы похожий спектакль. Но это не означало, что он будет лежать и позволять Николаю тащить себя к обрыву. Лихорадочно Фёдор попытался подняться, но слишком медленно. Краем глаза он заметил, как Николай поднимает ногу, но заставить тело среагировать вовремя не успел. — Как безвкусно с твоей стороны, Дос-кун, даже не попытаться угадать! — жеманно пропищал тот и, поставив подошву ему на плечо, толкнул назад. Фёдор успел опереться на локоть, но всё равно нелепо распластался на полу; широко раскрытыми глазами он смотрел на Николая снизу вверх, губы были полны мольбами, которых ни в коем случае нельзя было произносить. Не только из гордости, но и потому, что это лишь разожгло бы его жажду крови. Нужно сохранять спокойствие, повторял он себе в метавшейся голове как мантру; увы, помогало мало, и сердце колотилось так громко, что Николай наверняка слышал. В тесной спальне ему было некуда отползти. Фёдор вынужден был признать, что он загнан в угол. В следующее мгновение Николай шагнул через него; безумный взгляд был прикован к его тревоге. — Но удача на твоей стороне, — поддел он, ухмыляясь так жутко, что у Фёдора всё оборвалось внутри. — Сегодня шут в игривом настроении, — продолжал дразнить Николай, вновь опуская голос до пугающе низкого тона. Я бы сказал в отчаянном, он огрызнулся бы Фёдор, будь у него хоть тень преимущества. Однако пришлось признать, что власть полностью ускользнула из его рук, как бы ни жгло это осознание. Как по сигналу, пластиковая улыбка Николая стала ещё шире. — Поэтому он даст тебе фору. Резкий свист в считаных дюймах от головы и Фёдору понадобилась секунда, чтобы понять, что Николай нарочно уронил нож. Боже, насколько же это было близко, неудивительно, что он дёрнулся. И всё было выверено безупречно; это говорило о мастерстве и ловкости человека, растрачивающего их на хаос в собственной душе. Воистину безграничные возможности и парадоксально, ограничения существовали лишь в больном разуме, прочнее любых реальных оков. Ты предал самого себя ни за что. Открытые глаза расширились; в прозрачной радужке кружился лишь звериный зуд крови. — Так беги же~ Сердце остановилось. Ни одной осознанной мысли, действовал лишь инстинкт, и в одно мгновение Фёдор схватил нож, вскочил так быстро, как только мог, и рванул в гостиную. За спиной раздался маниакальный смех, но сам шут пока не последовал. Николай с удовольствием позволил ему уйти — потому что знал, что в этой клетке бежать ему всё равно некуда. Медлить, разыскивая выключатель, было бы самоубийством. Фёдор понимал, что нужно двигаться. Трудно сказать, мудро ли это решение, да и вели ли хоть какие-то его решения сейчас к чему-то хорошему, но времени на вдумчивый анализ не было. Ему оставалось полагаться лишь на инстинкт и собственную проницательность, чтобы пережить этот бедлам. По крайней мере, сквозь доски пробивался лунный свет, и его хватало, чтобы различать мебель. Как он вообще сумел двигаться так быстро — загадка. Видимо, адреналин гнал кровь по венам. Возможно, у оков человеческой биологии всё же были свои преимущества. Фёдор вжался спиной в стену; прижал ладонь к тяжело вздымающейся груди и попытался восстановить дыхание. Легче сказать, чем сделать, когда приходилось ежесекундно оставаться настороже и следить за окружением. Чем дольше его оставляли наедине с собой, тем гуще становилось напряжение; воображение дёргало за ниточки, уводя мысли к самым жутким сценариям. Без прикрас, этот клоун охотился на него ради забавы. Да, интуитивно Фёдор понимал, что всё это лишь попытка выбить из него реакцию, следствие его собственной ошибки: он слишком долго морил шута голодом. Но, если говорить честно, даже он не мог предсказать непредсказуемое, не тогда, когда сердце Николая было таким лабиринтом. Взгляд упал на стол. Спрятаться под ним? Нет, если смотреть издалека, Николай заметит тень снизу. Найти другое укрытие? Но где? Дом не отличался простором, да и Николай знал каждый угол. Нет, эту мысль тоже прочь, ибо его найдут раньше, чем он успеет что-либо понять. Хватка на ноже стала такой жёсткой, что пальцы заныли. Несмотря на оружие в руках, безопаснее он себя не чувствовал. Ладони потели так сильно, что приходилось вытирать их о пижамные штаны, лишь бы не потерять устойчивый хват. И это не считая плохой видимости и дрожащих рук. Несомненно, нож ему дали лишь затем, чтобы "добавить игре остроты", как выразился бы Николай, потому что по сути это ничего не меняло. В конце концов его загонят в угол и лишат всяких принципов. Но дрожал он не только от страха, в нём вскипала ярость. Тебе обязательно так нагло тыкать меня носом в моё бессилие? Тебе… — Время вышло! — сердце рухнуло в ту же секунду, как до него донёсся голос Николая. — Как быстрее всего проверить, есть ли у демона сердце? Фёдор лихорадочно метнул взгляд влево, вправо, готовый к нападению в любую секунду. В полумраке он не мог понять, откуда именно раздался голос. Просторная гостиная давала преимущество, но слишком много проходов становились серьёзным минусом. Спальня, кухня, ванная, коридор — Николай мог ударить из любого места, в любой миг, без предупреждения. Неудивительно, что его прошиб холодный пот; неудивительно, что сердце грохотало прямо в ушах. До этой ночи Фёдор и не подозревал, что сам способен так попасть под власть человеческих слабостей; почувствовать себя настолько выбитым из колеи. Он не впервые оказывался в ситуации, где кровь гнал адреналин, но уже очень давно не был настолько мучительно без плана. Оставшись без вариантов, может, стоило уступить; подыграть кровожадному шуту. Прокрутив загадку Николая в голове, он быстро пришёл к выводу. Как банально. Резко вдохнув, Фёдор прикусил внутреннюю сторону щеки и выдавил: — Разорвать ему грудную клетку. Где-то раздались хлопки. Излишне говорить, что нарочито театральные. — Какой безупречно правильный ответ, Дос-кун! — писк прозвучал пугающе близко; по спине вновь побежали мурашки. Не успел он даже собраться с мыслями, как Николай выскочил с кухни. Кровь застыла в жилах. Конечно, он мог двигаться куда быстрее, Фёдор собственными глазами видел предел его возможностей. Но по какой-то смутной причине Николай их не использовал. Хотя нет, причины были вовсе не смутны — с ним играли. Однако это не означало, что Николай не ранит его всё равно. Фёдор не собирался доверять чужой нестабильности, поэтому рванул в сторону, вполне возможно спасая себе жизнь. Куда бежать? На кухню? В ванную? Но что дальше? Все эти комнаты тупики, Николай мигом загонит его туда, как крысу. Фёдор снова метнулся к спальне, но остановился на пороге; если Николай пойдёт влево он рванёт вправо, и наоборот. Однако вместо того чтобы обежать стол, как рассчитывал Фёдор, Николай запрыгнул прямо на него; с маниакальным смехом пополз вперёд, сметая всё на своём пути, лишь бы добраться до него. В темноте Фёдор не видел выражения его лица и не знал, есть ли у него другое оружие, но одного вида тени, двигающейся с такой безумной нервозностью, хватило, чтобы продрать до костей. Фёдор едва успел увернуться от этих пальцев; они лишь скользнули по его спине. Он почти пустил в ход нож. Почти. Использовать его в драке было крайней мерой, потому что Фёдор понимал, что это заведомо проигрышная игра. Это не Сигма, которого свалил в один не смертельный удар в живот; Николай мог бы бежать за ним даже с вываливающимися внутренностями. В схватке, где всё решает физическая сила, победы не будет. С этой мыслью Фёдор рванул вокруг стола, надеясь всё время держать Николая на противоположной стороне. Но такая стратегия была бесполезна в долгосрочной перспективе: в любой момент Николай мог использовать способность и дёрнуть его за ногу, и в переносном, и в буквальном смысле. Следовательно, Фёдор понимал, что нужно попытаться вразумить этого человека, но голос не слушался. Дыхание сбивалось, адреналин выбивал из колеи, мысли путались. Даже если бы он захотел выкрикнуть что-нибудь разумное, он не знал, с чего начать. Ирония не могла быть сильнее. Не зная, куда податься, Фёдор двинулся к витрине. Вздрогнул и перевёл дух всего на пару секунд. Тень двинулась вперёд. И он оказался загнан в угол. Чёрт. Не раздумывая, Фёдор схватил первое, что попалось под руку; к счастью, это оказался стул. С неожиданной силой он поднял его и обрушил на голову Николая; ни капли сожаления о столь жёсткой мере — клоун сам напросился. Сначала Фёдор почувствовал сопротивление, но оно исчезло в ту же секунду, а стул рухнул на пол и развалился на части, верный знак, что Николай в последний миг увернулся с помощью способности. Вот именно поэтому отбиваться от него бессмысленно. Эта игра в кошки-мышки становилась откровенно нелепой. Ему было некуда бежать, и Николай это знал. С этим человеком невозможно выиграть; ни в этой битве, ни в борьбе за собственную свободу. Стоило весам качнуться не в его пользу, как Николай отступал — как трус, который за всю жизнь так и не решился ни на что окончательно, предпочитая тянуть погоню бесконечно. Не зная, куда идти, Фёдор осторожно обходил стол; не совсем к спальне, но и подальше от кухни. По пути он захлопнул дверь ванной, чтобы стало на один проход меньше, за которым нужно следить. Осматриваясь по с. торонам, он пятился назад к дивану. Когда колени упёрлись в край сиденья, он остановился. Вздохнул с облегчением, наверняка недолгим. Ноги дрожали, умоляя его сесть и передохнуть, но поддаться означало бы чистое безумие; до спасения было бесконечно далеко. Давление на запястье — руку схватили. Фёдор даже испугаться не успел. В одно мгновение его дёрнули назад с такой силой, что он потерял равновесие и рухнул на диван. Сердце не успело провалиться в пятки, как над ним уже нависла тень. Даже в темноте он различил хищный оскал Николая; жажда крови не оставляла места воображению. — Попался~ О нет. Хорошо, что некоторые реакции вшиты в тело намертво, например, защитные рефлексы. Без колебаний и промедления Фёдор ударил прямо в лицо; если удастся попасть в глаза это даст огромное преимущество. Возможно, не устранит угрозу и источник его головной боли последних недель, но хотя бы ослепит Николая и поставит его в крайне невыгодное положение. Болезненное шипение и короткий всплеск крови, брызнувшей ему на лицо, подсказали, что удар достиг цели. Обнадёживающе, может, руки у него связаны не так крепко, как он боялся. Что-то маленькое и пластиковое упало сверху; секунду спустя он понял, что это повязка Николая. Значит, в глаз он всё-таки не попал, скорее в рот или щёку. Но этого всё равно хватило, чтобы выиграть пару драгоценных секунд, вскочить и попытаться уйти, пока Николай не вцепился ему в запястье так сильно, что Фёдор вскрикнул. К счастью, снова сработал инстинкт. Он сумел вывернуть руку и подвести лезвие ножа к ладони похитителя. В ту же секунду, почувствовав холод металла сквозь перчатку, Николай отпустил его — правда, вместе с этим Фёдор сам выронил нож. Лезвие упало на пол, и в темноте было невозможно понять, где именно. Чёрт. Он не только лишился своего сильнейшего козыря, но и фактически отдал его Николаю в руки. Однако плакать над пролитым молоком времени не было. Фёдор воспользовался шансом и бросился бежать. И побежал — без цели. Какая вообще у него цель? Убить Николая? Амбициозно, но почти нереально: смертельный удар он вряд ли сумеет нанести. Может, если позволить Николаю ранить себя не смертельно, тот отрезвеет? Допустить можно, но исполнить куда труднее. Невозможно просчитать наверняка, каждый удар может оказаться последним. С каждой секундой вариантов становилось всё меньше. Фёдор был вынужден признать, что такими темпами этот дом станет его гробом. Снова и снова я совершаю одну и ту же ошибку — недооцениваю тебя. Вполне справедливо, что именно нежелание учиться меня и погубит. Раздалось несколько жутких смешков. — Как смело с твоей стороны дать сдачи, Дос-кун! — безумное хихиканье эхом отдавалось у Фёдора в голове, почти сводя с ума. Судя по всему, Николая рана нисколько не беспокоила, напротив, странным образом веселила. — Мне это понравилось~ Опьянённый охотничьим азартом, гулявшим по крови, он окончательно потерял связь с реальностью. — Мне это так понравилось! В этом восторженном, почти истеричном выкрике до Фёдора наконец дошла вся тяжесть происходящего: этот человек настолько возбуждён происходящим, что действительно убьёт его — без всяких сомнений. А потом, вероятно, убьёт и себя, когда придёт в себя и поймёт, что натворил. Какое-то время Николай стоял неподвижно, вероятно, оценивая нанесённый урон. Фёдор воспользовался моментом, чтобы отползти назад. Это больше не было расчётливой игрой, не было охотой ради острых ощущений. Нет. Этот человек окончательно лишился рассудка. Николай убьёт его в отчаянной надежде, что так вырвет его злокачественное присутствие из собственного сердца. Одни лишь пустые мечты; вкус подобного отчаяния Николай уже ощутил в Мерсо. Следовало обуздать дерзкого, следовало проучить глупца. Вероятно, так и произошло, потому он так долго воздерживался от крайностей. У каждого есть предел, особенно у тех, кто клянётся превзойти саму человеческую ограниченность. На уровне разума Фёдор знал это лучше всех, видимо, оставалось лишь дождаться момента, когда последствия сломанной психики пешки ощутятся на собственной шкуре. В темноте Фёдор не заметил брошенную виолончель и споткнулся именно о ту вещь, которой Николай пытался его задобрить. Лишь тогда до него дошло, что он оказался в коридоре — в тупике. Сердце пропустило удар, холодный пот выступил ещё до того, как приближающиеся шаги забили последний гвоздь в крышку гроба. Ах, вот и конец, не так ли? Оставшись безоружным, Фёдор прибег к бесполезным доводам. — Ты пожалеешь об этом, — покачав головой, выдавил он сквозь сбивчивое дыхание; собственного голоса он почти не слышал за грохотом сердца и тяжёлыми вдохами. Разумеется, все предупреждения прошли мимо ушей. Ничто не способно вернуть к реальности человека, который сам этого не хочет. — Но ты же знаешь поговорку, — продолжил Николай своим театральным тоном — верный признак того, что ясность ума к нему и не думала возвращаться. И всё же, несмотря на ватные конечности и полное отсутствие стратегии, Фёдор понимал: нужно продолжать двигаться. Хотя бы до тех пор, пока безумие Николая не спадёт настолько, чтобы с ним можно было говорить. Он попытался подняться и уйти; первое удалось, но для второго он оказался слишком медленным. Железная хватка за локоть швырнула его назад. — Око за око, и весь мир ослепнет. И с этими словами Николай оказался прямо перед ним с занесённым высоко ножом. Блять. Как олень в свете фар, Фёдор мог лишь смотреть. Не от ужаса, а от полной беспомощности; от изнеможения после бесконечной, бесплодной борьбы. Все предположения, что Николай не станет его убивать, рассыпались в прах. Это был удар насмерть. Если нож войдёт в шею или висок — всё кончено. Удар в лицо, возможно, не убьёт сразу, но в этом доме, лишённом нормальной помощи? Почти то же самое. А если и нет, то увечье на всю жизнь, будто раны на животе было недостаточно. Сверкнула молния. Она пришла как благословение свыше. Значит, у Тебя ещё есть на меня планы. В последний миг Фёдор вскинул левую руку, закрывая лицо, и через секунду острая боль заглушила всё остальное. Нож прошёл насквозь через ладонь. Никакая сила в мире не смогла бы удержать его от крика. В следующее мгновение лезвие выдернули, но вред уже был нанесён. Кто-то ахнул, и он не понял, кто именно. Всё, что осознавал Фёдор это оглушительный звон в ушах и всепоглощающий всплеск жгучей боли. Мир на миг почернел; навалилась дурнота. Колени подломились. Сила покинула его. Не успев понять как, Фёдор уже стоял на коленях на полу, сжимая раненую руку, раскачиваясь взад-вперёд и стоня, не заботясь о том, насколько жалким выглядел. Блять... Обычно он не опускался до столь грубых ругательств, но сейчас был особый случай. Да простит Господь, а Фёдор был уверен, что Он поймёт. Рана болела так невыносимо, что его трясло и бросало в пот. Да, бывало и хуже, но адреналин сходил на нет, а значит, вся тяжесть боли только начинала доходить до костей. Добавить к этому уже измученное тело и болезнь, и неудивительно, что какой-то удар ножом сломал его настолько сильно. После всего пережитого иного исхода и ждать не стоило. Горячая кровь стекала по пальцам; в кромешной темноте было трудно понять масштаб повреждений, да и вообще что-либо понять, начиная от местонахождения ножа, заканчиваем чем занят его его безумный пленитель. Где-то на задворках сознания Фёдор понимал, что нужно следить за движениями Николая, но интуиция подсказывала, что его крики боли уже сделали больше, чем достаточно, чтобы переключить в нём тумблер. К тому же это было невыполнимо. Потеря крови кружила голову, боль подавляла всё. Такими темпами он просто потеряет сознание и окажется совершенно беззащитным перед глазами хищника — вот только сам хищник подозрительно затих. Внезапно зажёгся весь свет; ослеплённый им Фёдор зашипел и зажмурился ещё сильнее. Сначала он опустил голову, крепко зажмурил глаза и прижал к груди истекающую кровью руку. Чёрт, она пульсировала так сильно, что он не мог сосредоточиться ни на чём, кроме желания, чтобы боль наконец прекратилась, но он знал, что должен терпеть. Собрав остатки сил, он постепенно прищурился и смог оценить обстановку. От разбитой виолончели до опрокинутой вешалки и кровавых пятен коридор был настоящим хаосом. Не сомневался, что остальная часть дома выглядит ещё хуже. Впрочем, это уже проблема Николая, раз именно он начал эту охоту. И это ещё не считая того, в каком состоянии он сам. Из-за крови, стекающей потоком, Фёдор не мог понять, насколько серьёзна его собственная рана, но знал наверняка, что раз нож прошёл через ладонь, шрам останется точно. Болезненная привязанность твоего сердца действительно не утихает, пока не оставишь на человеке свой след? — Ты уже закончил? — прошипел Фёдор, даже не взглянув на Николая. Хрипота собственного голоса раздражала, но сил изображать что-то большее у него не было. В глубине души он был уверен, что Николай не станет использовать это против него… по крайней мере не сейчас. Забавно, но он мог бы задать ему тот же вопрос. По идее Николай должен был бы язвить, ибо возможность была прямо на ладони. Но он молчал, словно сам находился в оцепенении от произошедшего. Даже в таком состоянии Фёдор всё ещё надеялся, что увиденное не подольёт масла в огонь, а наоборот, хоть немного отрезвит безумца. Извинений он, конечно, не ждал; это было бы лишь пустой формальностью. Слишком много уже было этого спектакля, ему хватило. Кровь продолжала течь, новая волна боли накрыла снова. Глаза защипало по краям. Нет, но неужели он сейчас заплачет? Не от страха, не от горя и даже не от злости. Просто тело действовало само, без его участия. Вместо того чтобы сдерживать слёзы, Фёдор зажмурился сильнее и позволил им выйти. Он был слишком измотан, чтобы думать о стыде или уязвлённой гордости. Подняв здоровую, но тоже испачканную кровью руку, он провёл ею по глазам, но быстро понял, что так только хуже, ибо кровь попадала внутрь. Он откинул голову назад и тихо всхлипнул. Лишь через несколько секунд его мутный взгляд встретился с широко раскрытыми разными глазами Николая и впервые в них не было ни игры, ни притворства. Только одинаковое, глубокое потрясение. Описать его выражение было сложно: слишком много эмоций смешалось сразу. Но, пожалуй, «шок» подошло бы лучше всего. Вся прежняя одержимость, вся жажда насилия исчезли, оставив после себя тяжёлое осознание. Николай застыл, глядя вниз, совершенно ошеломлённый… и, возможно, впервые по-настоящему сбитый с толку. Действительно ли его слёзы, его настоящая, незащищённая реакция так сильно на него влияют? Если да, то в этом есть странное утешение. Или, может, до него наконец дошёл масштаб того, что он натворил? Вопросов было слишком много, а ответов почти нет. Единственное, что читалось ясно на его лице это горечь сожаления. Неужели единственный способ заставить тебя придти в себя это наличие тактильных подтверждений твоих действий? Нервный вдох. Грудь заметно поднялась, ему было больно. Руки, перепачканные кровью, дрожали. — Я… — Ты не сожалеешь, — резко перебил Фёдор, хмуро. Не из злости даже, скорее из усталости. Усталости от его импульсов, от этой бессмысленной нестабильности, от бесконечного круга, в котором они оба теряли себя. У него не было сил разбирать очередной спектакль, который едва не закончился катастрофой. Он поднял взгляд на бледное лицо Николая, испачканное кровью. Как и ожидалось, в глаз он не попал — несмотря на то, что сорвал повязку — лишь рассёк щёку на пару дюймов ниже правого глаза, теперь у него, возможно, появится шрам, который придётся скрывать повязкой. В отличие от старого. Любопытно даже, что из этого выйдет. Ни разу сердце не сжалось от предполагаемого раскаяния; это было бы глупо, если не чуждо его душе. Гнев подтолкнул Фёдора к затягиванию этой пассивно-агрессивной игры, которая чуть не стоила ему слишком многого; какое заблуждение. Боль облегчала игнорирование уязвлённого самолюбия, потому что у него было что-то осязаемое, на чём можно было сосредоточиться — собственная кровоточащая рука и, что ещё более очевидно, кровоточащее сердце Николая. Он должен был признать, что если они продолжат так дальше, всё закончится трагедией. — И я тоже, — добавил Фёдор тихо и горько, сужая покрасневшие глаза. Пот, стекающий по виску, выдавал не только боль, но и полное истощение. В одно мгновение в глазах Николая что-то вспыхнуло — возможно, осознание. И это было, пожалуй, самое близкое к извинению, которое Фёдор когда-либо мог из него выбить; самое близкое к равновесию. Николай опустился на колени, то ли добровольно, то ли потому, что ноги просто не выдержали тяжести осознания того, к чему привели безрассудство и отпущенная на волю переменчивость. Он прикусил губу и посмотрел на него потерянным взглядом, безмолвно умоляя о том, чего в глубине души знал — никогда не получит. Кроме тихих всхлипов и сдавленных звуков, Фёдор молчал; не пытался скрыть ни одного проявления боли и даже не отворачивал взгляда. Он оставил дрожь и слёзы на виду. Николай тоже дрожал — но уже от потрясения и страха: от осознания того, что он сделал, и от понимания того, насколько всё могло быть хуже. Постепенно, будто боясь его напугать, Николай потянулся к его раненой руке; не перехватывая её, а ожидая, даст ли Фёдор разрешение. Раздумье далось ему не сразу, но Фёдор, скорее на инстинкте, позволил. Стоило ему протянуть руку — Николай сразу же осторожно взял её, к счастью, хватило ума лишь касаться пальцев, не трогая рану. Затем он облизнул губы, заметно сглотнул и тихо произнёс — голос был таким неуверенным, что на мгновение Фёдор даже подумал, что ослышался: — Больно, да? И правда, из всего, что он мог спросить… но, пожалуй, это было не только про физическую рану. Потускневшие глаза, полные раскаяния, кровь, стекающая по бледной коже, дрожащие губы, сведённые в напряжённую линию — если до этого его выражение казалось настоящим, то сейчас это была куда более обнажённая боль. Пустота, добровольно лишённая защиты, будто чистый холст, на котором можно оставить любой след. И если сейчас Фёдор отвергнет этот редкий жест связи, он, без сомнения, сломает в нём что-то окончательно — последнюю нить здравого рассудка. Ещё одна острая вспышка боли заставила Фёдора прикусить губу и тихо застонать; Николай вздрогнул и резко вдохнул. Отвечать фальшью или холодной ложью на такую редкую искренность было бы бессмысленно. Обычно он бы с удовольствием сыграл в двусмысленность и манипуляции, но сейчас это казалось пустым. Они зашли слишком далеко. Фёдор закрыл глаза, отрезая себя от лишнего шума, и тихо выдохнул. — Да, — так же, как больно и тебе.