Nest is bird's safe haven but that's not what wings are made of

Я люблю тебя так сильно, что утратил свою человечность. В моем искажённом мире больше ничего не имеет значения — даже ты. Только моя любовь. Не твой ответ. Не твоё безразличие. Шестьдесят три дня. Шестьдесят три дня и тринадцать часов. Столько прошло с тех пор, как он в последний раз был рядом с тем человеком. Все эти шестьдесят три дня он думал, что живёт, но нет, он просто существовал. И только теперь, когда этот человек наконец оказался на расстоянии вытянутой руки, дыхание сбилось, кровь вновь заструилась по венам, пробуждая оцепеневшее тело, сердце застучало, и лишь теперь Николай осознал, насколько он был мёртвым всё это время. Лишь теперь он по-настоящему жил. Позади него дрожал и что-то невнятно бормотал Сигма, у которого была тысяча и одна причина для тревоги. Перед ним, сияя до ушей, стоял Дазай, что несомненно, уже вынашивая тысячу и одну очередную проделку. Николай понимал, что должен следить за обоими, но будто зачарованный не мог отвести взгляда от него. От тебя. Последний раз он видел Фёдора за четыре дня до своего гениального плана уничтожить и босса Портовой Мафии, и директора Агентства. Тогда Николай внимательно слушал, как Фёдор расписывает детали: что должно произойти, как именно, и что делать, если всё пойдёт наперекосяк. В крайнем случае у него оставался туз в рукаве: оказаться в заточении, дёргать за нити, как кукловод, и наблюдать со стороны, как мир катится к разрушению. Звучало безумно, думал тогда Николай, но конечно, план Фёдора не мог провалиться. И всё же он провалился. Было ли это преднамеренным шагом или запасным планом, Николай не знал и, пожалуй, никогда бы не понял, всё же, планы Фёдора всегда оставались загадкой. Фёдор оказался заперт в Мерсо — самой строгой тюрьме Европы, якобы по собственной воле. Так что всё было в порядке. Фёдор был в порядке. И будет — так Николай себе поклялся. Всё шло по плану, и потому Николай не должен был чувствовать тревоги. Но чувствовал как никогда прежде. Ничего удивительного, всё же разлука резала, словно ножом по груди. Хотя домино падали ровно так, как задумал Фёдор, Николай ловил себя на мысли, что хотел бы, чтобы хоть одна костяшка вышла из строя. Если уж быть честным, то он просто не хотел, чтобы Фёдор уходил туда, куда он не сможет последовать. Вот и вся суть. Но именно так всё и вышло, и само собой Николай был далёк от восторга. Впрочем, вламываться в тюрьму и спасать Фёдора до того, как тот исполнит свою часть спектакля, своего маленького chef d'œuvre, не предвещало ничего хорошего. Николай нутром чувствовал, что Фёдор лишь отказался бы идти с ним, прикрывшись привычным “ещё не время”. Как он так спокойно переносил утрату свободы, причём буквально, Николай понять не мог. Бог свидетель, сам он бы так не смог. К моменту, когда миссия завершилась, у Фёдора уже появилась новая игрушка. Сам факт, что кто-то сумел вызвать в Фёдоре интерес, да ещё такой, почти интимный, оставил во рту горький привкус. Кислота подступила к горлу, грудь сжалась, словно от нехватки воздуха. Какую бы роль тот ни играл — пешка, ладья, а может, чёрный конь, — он явно рассчитывал стать ферзём. Николай понимал, что сейчас нужно затаиться. Выждать. Идти осторожно, до тех пор, пока не удастся подкрасться за спину белого короля и сделать свой ход. Его собственному королю даже не придётся пошевелить пальцем, всё что ему нужно, это лишь попросить. Две недели назад Николай действительно должен был умереть во время операции с заложником. Он шёл туда, уже согласившись с тем, что не вернётся. Ни один здравомыслящий человек не смог бы постичь мотивы таких абсурдистов, ибо их постигают не разумом, а душой, ибо их можно лишь ощутить. Душа, что никогда не жаждала свободы, не узнает, что она в клетке. Она не почувствует её удушья, не познает мук заточения, когда совесть протестует, когда разум молит о покое, а ум рвётся к безумию. Долгое время Николай искал свободу, но она всегда ускользала, оставаясь где-то за пределом досягаемости. Долгое время он считал, что конец неизбежен, что смерть станет его ответом. Ответом, в истинности которого он не успеет убедиться, ведь просто перестанет быть, и в этом её совершенство. Преступая здравый смысл и инстинкт самосохранения, переступая через саму человеческую природу, только через безумие он мог достичь высшей формы свободы от клеток, которые ощущал лишь он сам. Преодолеть внушённую человечеству «нормальность» рабства эмоций и морали, добровольно сломать всё, что делает его человеком и принять безумие, так как способен только здравый человек, что могло дать ему большую свободу, чем желание смерти безо всякой причины? Так думал Николай. Пока не встретил Фёдора. Он никогда не верил, что кто-то способен понять его мотивы, его философию. И действительно его никто не понимал, что разочаровывало. Было одиноко, если быть честным, но ожидаемо. Фёдор же понял. Так, как никто и никогда. В тот самый день он дотянулся до самой сути его души, взял её в ладонь, почувствовал биение сердца, и в тот же миг лианы обвились вокруг Фёдоровой руки, потянулись вперёд и оплели его душу, чтобы остаться там навсегда. Когда прикосновение исчезло, оно уже было не нужно. Понимание больше не лежало на серебряном блюде, оно требовало цену, и это была частью души. Но лианы остались. И не только остались — их шипы вонзались всё глубже, пока он не начал кровоточить. Они душили, впивались, напоминая о себе каждое мгновение. С того дня его душа уже не была небесно-синей, в неё упала капля чёрного, и с каждой новой каплей прозрачность уходила, пока не осталась только тень. Душа его была осквернена рукой, что не принадлежала ему. Мечта о свободе рассыпалась, ведь его душа больше не была его собственной. День и ночь его мысли бродили вокруг Фёдора. Поначалу Николай думал, что это сознательно. В конце концов, о Фёдоре было над чем размышлять, ибо он был воплощением загадки, противоречия и тайн. Однако вскоре он понял, что эти мысли никак нельзя остановить. Как бы он ни пытался, всё вновь возвращалось к нему и он не мог это прекратить. Это осознание должно было насторожить, и, в сущности, насторожило, но беспокойство быстро растворилось, ведь на лианах распустились цветы, и их нектар стал сладчайшим из грехов. Сок медленно стекал по лепесткам, касался его губ, яд был восхитительно сладок, достаточно, чтобы опьянить, очаровать, сделать зависимым, заставить просить ещё, несмотря ни на какую цену. Он был готов на всё, чтобы эти глаза хоть на секунду взглянули на него. Фёдору не нужно было даже улыбаться, ведь достаточно было мгновения признания, чтобы сердце Николая дрогнуло, сбилось с ритма, словно изломанная мелодия той самой любви, что когда-то звучала песней, а теперь эхом боли. Вечность казалась секундой, когда Фёдор был рядом. А секунда превращалась в вечность, когда его не было. Николай познал томление, о котором говорили лишь гиперболизированные мелодраматичные поэмы. Ту самую остроту жажды, смешную лишь для тех, кто не испытал этого пограничного безумия на собственной коже. Томление перестало быть чем-то чисто интеллектуальным и философским, давно переросло в нечто большее, чем банальное желание для умственных споров. Это было уже не просто стремление к связи, не простая тяга душ к мимолётному соприкосновению после, которого в сердце остаётся след, пусть даже на мгновение, не попытка придать жизни хоть какое-то значение. Розоватый оттенок инфантильной влюблённости, наивный по своей природе, но вечный по силе желания. Пылающий алый — кровь, пролитая ради величайшего безумия человечества под названием «любовь». Тёплые, тягучие полутона загадочного пурпура, что окрашивают шторы в тёмной комнате, где тени сливаются одна с другой — да, все эти цвета жили в его порабощённой душе, но не были одиноки, спектр был преломлённым и многоликим. И всё же мир он видел в чёрно-белом, ведь ничего и никого больше не существовало. Никого, кроме него. Все цвета в нем. Вот куда привели оковы вокруг его души… к его пленителю. Желание было первобытным — невыразимым и всепоглощающим. Оно переполняло сознание, проникало в подсознание и в самую суть «я» — разлагало его изнутри, пока присутствие того человека не стало таким же необходимым для выживания, как воздух. В одно мгновение свобода, к которой он стремился, была вырвана из его рук, а желания похищены и заменены цепями, названными привязанностью. Сознательно или нет — Николай не знал, понимает ли Фёдор, насколько эти цепи тугие и удушающие, и знает ли он об их существование вообще. Сначала Николай думал, что влюбился — правда думал. Но любовь ведь должна освобождать, приносить равновесие и блаженство, быть тихой и чистой, словно голубь, парящий в открытом небе. Что бы он ни чувствовал к Фёдору, это не имело ничего общего со свободой. Хищная птица вцепилась в голубя, разорвала мягкое брюшко и пронзила сердце когтями. Сладость любви сменилась болью в груди. Когда день за днём, без конца, мысли вращаются вокруг одного человека, когда он вновь и вновь перебирает мельчайшие, самые обыденные детали, когда его ум не знает покоя, — это уже не нежность любви, а спираль удушающей одержимости. И потому в ночь перед операцией с заложниками Николай пришёл к выводу, что смерть не принесёт душе освобождения, ведь его душа уже не принадлежала ему, она была помечена кем-то другим. Умереть с душой в цепях осквернённой любви, значит умереть рабом, а не свободным человеком. Что же делать? Николай снова и снова ломал голову над этой загадкой, ночами ворочался без сна, пока одержимость не довела его до безумия. И вот однажды на рассвете, на грани исчерпанных сил, к нему пришло удивительное прозрение. Озарение ударило, как молния — сколько бы он ни искал выход, ответ всегда будет в том человеке. Фёдор всегда будет его ответом. Очистить чувства, изгнав из себя само присутствие Фёдора, и пасть в чистейшее безумие разбитого сердца, или следовать за этими чувствами, погружаясь в безумие, где марионеточник дёргает за крепко натянутые нити? Разложение неизбежно. В любом случае Фёдор станет его гибелью. Когда была решена одна дилемма, за ней следом родилась другая. Инстинкт жаждал обнять Фёдора, заключить в вечное объятие, а более хищные желания тянулись к его шее. Отталкивающие силы, противоречивые порывы, колеблющийся разум — покой был недостижим ни в сердце, ни в мыслях. Дни напролёт Николай стоял на грани, не в силах сделать выбор, и чувства, от которых он когда-то хотел избавиться, теперь мстили, терзали и душили его, как теснейшая клетка. Нерешительность довела до безумия, где снова была найдена ясность. Спасти и убить Фёдора — не взаимоисключающие вещи. И потому, в своём привычно игривом духе, Николай придумал игру, где у Фёдора будут равные шансы выжить или погибнуть, благодаря присутствию Дазая и общей опасности Мерсо. Как трус, он перекладывал ответственность за окончательное решение на Фёдора, а как дурак, дарил ему ту самую свободу, которой был лишён сам. Дар любви, проклятие её безответности. Николай по-детски цеплялся за надежду, что, убив Фёдора в реальности, он тем самым изгонит его и из себя. В глубине души он понимал, что просто обманывает себя. Когда крылья птицы подрезаны, она уже никогда не сможет подняться, и ей остаётся лишь делать вид, что она всё ещё умеет летать, пока ножки царапают землю. В итоге план изменился в последнюю минуту. В этот момент он вообще не должен был быть жив. По всем законам Фёдор должен был удивиться, увидев его, но нет, не удивился. Синие тона скорби и обжигающий красный гнева слились, как назло, в тот самый пурпур, что преследовал Николая в снах и наяву. Вероятны были два исхода: либо Фёдор изначально ожидал, что он не доведёт план до конца, либо ему попросту было всё равно на судьбу Николая, ведь пользы от него больше не было. Могут ли нити, связывающие тебя с другими, быть чем-то иным, кроме нитей кукловода? Между молотом и наковальней, но когда речь идёт о Фёдоре, для артиста нет большего оскорбления, чем отсутствие реакции. Он уж лучше будет предсказуемым, чем незначительным. Дазай что-то пробормотал, но слова пролетели мимо Николая, не зацепившись. Увы, мимо Фёдора они не не прошли и, тот взглянул на него и усмехнулся. Николай почувствовал, как во рту пересохло, а челюсть напряглась. Мысль, давно поселившаяся в глубине сознания, вновь поднялась на поверхность. Прежде он отгонял её, ведь последствия были слишком разрушительны, чтобы на них заострять внимание, но теперь она всплыла снова, и теперь крепче и яснее. Игра ведь была создана им самим, а значит, по замыслу, весы должны быть уравнены; справедливость во всём, что не мелочь. Однако Николай был не просто артистом, но и иллюзионистом, создающим дым и зеркала ради забавы. Лишь дураки принимают слова шута всерьёз. Фёдор наконец повернулся к нему. О, да. — Ты использовал свою способность, чтобы освободить нас из камер. Какова твоя цель? — произнёс он ровным голосом: ни строгим, ни мягким, и посмотрел прямо на Николая глазами, в которых не отражалось ничего, кроме едва заметной усталости. Желание слишком долго бурлило под кожей, слишком долго. Одного равнодушного взгляда, лишённого всякого смысла, кроме лёгкого любопытства, хватило, чтобы напряжение прорвалось наружу. Тормоза отказали, импульс победил. Прежде чем Николай осознал себя, он уже преодолел всё расстояние между ними и схватил Фёдора за руки. Одно лишь касание — самое обыденное касание. Но оно будто пронзило его током до самого сердца, вернуло к жизни. Для Фёдора оно ничего не значило. Николай не смог передать ту пылкость, ту бездну чувства, что кипела в нём. — О, мой дорогой друг! — хотя слово “друг” было бы уже оскорблением. Сила твоего присутствия в моей измученной душе подобает лишь величайшим врагам или самым страстным возлюбленным, ничего посередине. — Я так скучал по тебе! — куда сильнее, чем ты способен представить. Настолько, что если бы ты знал всю глубину моей тоски, даже тебя бы это потрясло. Николай впустил каплю искренности в своё преувеличенно-театральное выступление. Когда весь спектакль скрыт под флагом притворства, под мишурой игры, кто сможет отличить правду от лжи? — Моё сердце сжалось, когда я узнал, что с тобой всё в порядке! — пропел он, сияя, наслаждаясь растерянным выражением лица Фёдора. Николай сжал его руки чуть сильнее, просто чтобы ощутить его реальность, после месяцев, когда у него были лишь фантазии, это касание казалось сном, ставшим явью. Любой благоразумный человек испугался бы тронуть одарённого неизвестной, смертельной способностью, особенно активируемой через прикосновение, но не Николай. Ему уже было всё равно: Фёдор и так уничтожил в нём что-то важное, и физическая смерть показалась бы лишь очищением. Иронично, но именно в этом касании Николай испытал подлинное чувство свободы, будто все чувства и желания, томившиеся в его сердце, наконец вырвались наружу. Если бы ему позволили возгласить свою любовь до небес и обратно, в ад, то он был бы счастливейшим дураком на земле. — Ты ещё спрашиваешь, зачем я здесь? Разве не очевидно? — чтобы спасти тебя от самого себя, положить конец дням, где “вчера” не кончается, а завтра слишком далеко, чтобы вбить последний гвоздь в свой гроб и поставить эпилог моему разложению. Хотя сам факт, что Фёдор не понял намёка, тоже о чём-то говорил, хотя было ли это знамение хорошим или дурными, Николай определить не мог. Только время покажет, особенно если Фёдор пока не решил, что делать. — Чтобы убить тебя, конечно же! — чтобы узнать, смогу ли я убить то, что ты для меня значишь, не убивая себя в этом процессе. Его улыбка исказилась, став чудовищной, от него исходила жажда крови, но даже Фёдор не смог бы определить, чья кровь ему нужна. Николай жаждал не крови Фёдора, а крови всех, кто посмеет встать у него на пути. Кто бы ни попытался увидеть его сломленным, он устранит их, стоит лишь подумать об этом. Но и этого было мало, все, кто стоял рядом с Фёдором слишком близко, тоже должны были исчезнуть. Именно по этой причине Иван оказался в заключении, несмотря на приказ Фёдора спасти его и помочь скрыться; именно поэтому он притащил сюда Сигму. Если уж говорить прямо, отчасти это было ради возможности узнать природу пророческой способности Фёдора, но в большинстве своём из простого желания поставить Сигму в положение, где Фёдор будет вынужден избавиться от него. Разумеется, после того как все тайны будут раскрыты. Оглядываясь назад, Николай мог признать: возможно, он просчитался, когда спас жизнь Сигме десять дней назад, но упустить хорошее представление было не в его духе — чем больше актёров на сцене, тем веселее. Для человека с настолько узко полезной способностью Фёдор уж слишком высоко оценивал Сигму — чересчур для вкуса Николая. Одна мелкая похвала, сказанная месяцами ранее, оставила в нём горечь, тянувшуюся до сих пор. Человеческая память хранит самые болезненные мгновения именно потому, что чувства, ими вызванные, переживаются снова и снова. Поэтому одно незначительное мгновение, которое обычный человек забыл бы на следующий день, оказалось для него достаточно, чтобы сжать сердце больной навязчивостью, достаточно, чтобы вбить первый гвоздь в гроб Сигмы, пусть и случайно. Фёдор закрыл глаза и ответил на него той самой остроумной улыбкой, будто угроза смерти и вовсе его не коснулась. Возможно, он сразу распознал ложь; возможно, опять, проник в самую глубину, прочёл конфликт в сердце Николая прежде, чем тот сам успел осознать своё решение. Николай задумался, слышит ли Фёдор яростные удары его сердца — птицу, бьющуюся в клетке с переломанными крыльями? Понимает ли, что за этой улыбкой прячется желание вонзить пальцы ему в грудь, разорвать рёбра и добраться до сердца, просто чтобы убедиться, существует ли оно там на самом деле? — А славный у тебя друг, — вмешался Дазай откуда-то сзади и разрушил момент. По одной лишь интонации Николай заподозрил, что тот что-то уловил. Однако как бы ни был Дазай проницателен, ему не хватило бы и всей вечности, чтобы постичь глубину Николая, тем более за одну минуту и сквозь маску театральности. Вероятно, он лишь догадался, что намерения Николая по отношению к Фёдору не столь уж смертоносны, а значит, грядущая игра будет опасна лишь косвенно, не по его воле. Что ж, пусть так и думает — логичный вывод, разумный. Пусть полагает, что в нём нет предвзятости. Ведь если бы он сумел хотя бы на один процент заглянуть под клоунскую маску, — никакой логики бы не осталось. Однако не стоит заблуждаться, ибо даже если почти всё внимание Николая было сосредоточено на Фёдоре, ни на секунду он не терял из виду Дазая и Сигму. Напротив, к их досаде, его взгляд блуждал по ним неустанно. С неохотой Николай отпустил руки Фёдора, чтобы лучше осмотреть комнату. На мгновение позволил маске сползти, и его губы выпрямились в холодную линию, а жажда крови проступила наружу. Один зловещий оскал Дазаю и почти извиняющаяся, но не менее угрожающая улыбка Сигме. Николай вновь надел маску и продолжил представление. — А теперь у нас философская загадка! — пропел он, подпрыгивая и кружась, как подобает клоуну. — Даже если я убью Дос-куна, — провозгласил Николай с беззаботным весельем, будто речь шла не о поступке, который отправит его в точку невозврата, — это лишь докажет, что свободная воля — лишь часть моего инстинкта! Одна только мысль о том, что Фёдора могут отнять у него… Голубизна тоски смешалась с алым гневом, сердце и сжималось, и билось одновременно, болью, готовой прорваться наружу. Если кто-то посмеет коснуться хотя бы волоса с его головы — мир заплатит за это, в том Николай не сомневался. К несчастью, Фёдор был тем человеком, кто превращает каждого знакомого во врага. Большинство скорее увидело бы его мёртвым, чем живым. Речь шла не о том, чтобы тронуть его волосы, а о том, чтобы отсечь голову. Фёдор ловко расправлялся с подобными вредителями, полагаясь на ум и хитрость, но даже эти качества имели пределы, очерченные черепной коробкой, той самой клеткой, где живёт гордыня. Вопрос был не “если”, а когда удача оставит его. Если бы всё зависело от Николая, эта комната уже была бы выкрашена в красный. Будь звериный инстинкт чуть сильнее последнего остатка контроля над больным сердцем, способным думать лишь об одном человеке. Ведь близость всегда окрашена в алое, а любовь без боли была лишь миражом. На миг Николай криво усмехнулся сам себе. Стоило бы Фёдору хотя бы раз протянуть ему руку, и ему не пришлось бы беспокоиться ни о Дазае, ни о Агентстве, ни о Мафии, ни о ком-либо ещё, кто осмелится встать на пути. Его руки и без того настолько в крови, что кожи уже не различить, и он бы с радостью испачкал их ещё больше. Фёдору нужно только попросить. А Николаю нужно лишь его присутствие и капля доверия. — Но разве это не докажет лишь примитивную животную привязанность?! — продолжил Николай театрально, кружась, словно речь шла не о чувствах, за которыми скрывались ужасы, не поддающиеся человеческому разуму. Будто Фёдор не обладал властью заковать его навечно, подбрасывая ему крошки внимания лишь затем, чтобы зависимость не угасала. — Я был озадачен этим вопросом, — сказал он, будто речь шла не о бессонных ночах и утраченной рассудочности. Но это был его крест: тяжёлый, конечно, но свой. Николай сомневался, что Фёдор хоть отдалённо осознаёт, что сделал с ним — иначе он либо превратил бы Николая в послушнейшую комнатную собачку, сидящую на кратчайшем поводке, либо убрал бы его как непредсказуемого. И не так, как во время операции с заложниками, когда у Николая была полная свобода выбирать собственную судьбу. Нет, не так, не мимолётно, как он пытался избавиться от Сигмы — Фёдор бы позаботился, чтобы он был мёртв окончательно. — И, наконец, я нашёл решение! — воскликнул Николай, заставив Фёдора и двоих других обратить на себя всё внимание. Занавес вот-вот поднимется, и когда опустится, кто-то из них останется лишь бледным воспоминанием, где когда-то жили несбывшиеся мечты. Игра на выживание — лишь на поверхности; на деле это было испытание для Фёдора и для него самого. И, пожалуй, для Сигмы, хотя тот был скорее уже приговорён. Между Николаем, Фёдором и самим Мерсо что-то непременно положит конец существованию обычного человека вроде него. Даже если Дазай и поможет, Николай сомневался, что этого хватит, чтобы Сигма вновь увидел дневной свет. Его собственное испытание было простым — лишь наблюдать, как Фёдор проходит через страдания и соприкасается со смертью, и оценивать свои эмоции; насколько сильно сжимается грудь, как пылает кровь, насколько глубоко его охватывает ужас. Словно подопытная крыса, только лабораторией стал маленький смертельный цирк, созданный его собственной садистской фантазией, подпитанной, иронично мазохистской жаждой. Только пережив всё это на собственной шкуре, он мог узнать, что скрывается в его одержимом сердце, какого цвета его любовь, и остались ли в ней проблески света или ревность, болезненная опека и тоска уже окрасили её в цвет смерти. То, чего хотел Фёдор, часто противоречило желаниям Николая. Сначала это не имело значения, ибо разногласия были пустяковыми. Однако со временем диссонанс рос, становясь всё глубже, всё опаснее. Николай хотел узнать, что для него важнее: сам Фёдор или его чувства к нему. Тем не менее всё это блекло по сравнению с главной целью игры: испытать Фёдора. «Фёдор» и «доверие» в одном предложении сочетаются как масло и вода. Даже простые попытки установить связь или хотя бы пародию на близость, которые он жаждал давным-давно, ещё до того, как любовь сгубила его и отняла свободу, даже этого он не ожидал получить в ответ; об этом Николай болезненно догадывался ещё до прихода сюда. Тема любви даже не стоила того, чтобы её поднимать, ни капля тех пылких чувств не вернётся ему, даже плотская сторона вне игры. Но это не мешало ему надеяться — надеяться так, как может лишь влюблённый дурак, ослеплённый преданностью. Увы, но Николай рассчитывал на совсем другое: чтобы Фёдор снова заглянул глубже, до самой его сути. Тот «кровяной яд», который он собирался подложить им — лишь плацебо. Настоящий яд лежал в чемодане, который он намеревался вручить победителю как «антидот». Николай ставил на то, что Фёдор проявит крошечную долю доверия и протянет ему руку, проглотит гордость, рискнёт и попросит помощи. Если это случится, Николай станет его навеки, кандалы никогда не ослабнут, но такое заключение было приемлемо: не было уже никакого побега от оков, наложенных одержимым умом и измученным сердцем. В тот момент Николай понял, что всё это время обманывал сам себя — он никогда не собирался отпускать Фёдора туда, куда не сможет последовать. Та «свобода», о которой он говорил, говоря, что действия Фёдора определят, спасёт он его или убьёт — на самом деле свободой не была. Судьба Фёдора теперь полностью зависела от суждения Николая. И наоборот, судьба Николая зависела от поступков Фёдора, ибо его душа была связана самыми тугими цепями, сотканными из такой несостоятельной субстанции, как любовь. Их судьбы переплелись как лианы греха в Эдеме, как удушающие заросли, сжимающие сердце. Если я всё устрою так, что ты не сможешь жить без меня, пусть и не в такой же мере, как я без тебя, что ты выберешь: смерть или мою руку? Но, увы, у Фёдора всё ещё есть сила распутать эти лианы — Николай больше не позволит этого. Какой бы ценой ни пришлось заплатить. Если же Фёдор отвергнет его, если даст ясно понять, что между ними никогда не возникнет ничего, то тогда... откровенно говоря, Николай не мог предсказать, что сделает. Но в одном он был уверен: отказ причинит боль. Если не останется иного выхода, кроме как позволить птице вырваться из клетки, согласится ли он изуродовать её красоту, подрезав крылья? Красота мимолётного момента была лишь памятью, а уродство долгого момента ради чьего-то заблуждённого удовлетворения лишь горечью во рту и терпкой тяжестью в груди. Тем не менее птице, не готовой выжить в суровом внешнем мире, лучше временно оставаться в клетке, пока не научится не переоценивать свои способности летать. Вопрос же оставался — станет ли эта скованная птица есть у его с руки? Всё имело свою цену, ничто не даётся даром, ничто не свободно от боли, и остаётся только вопрос — стоит ли плата того? — Я придумал план для того, чтобы объединить два моих желания: “спасти моего дорогого друга Дос-куна” и “убить Дос-куна”, — повторил Николай, голос его был всё ещё лёгким, хотя намерения были иными. Как раз когда он собирался начинать пояснять, он взглянул вверх и заметил обмен взглядами между Фёдором и Дазаем, один хитрый, а другой заинтригованный; затем раздался приглушённый смешок и усмешка. Николай был уверен, что комната на секунду приобрела красноватый оттенок. Иначе кровь в его жилах уж точно разгорелась бы, ибо две недели, проведённые вместе, — это не пустяк, особенно когда вы постоянно рядом, двадцать четыре на семь. Положи этих двоих вместе, и они создадут свой маленький мир, учитывая ещё и прежний интерес Фёдора к Дазаю. Две горошины в стручке: отбрось отличия, закопай топор и поставь двух королей на одну сторону — велика вероятность, что они поймут друг друга как никто иной; возможно, они уже так сделали, раз у них такой дар предугадывать ходы друг друга. Раньше причины, по которым Николай мог задуматься об устранении Дазая, были почти бескорыстными, из простого желания помочь своему «особенному человеку», без лишних чувств и личных мотивов. Теперь же всё изменилось: в его намерениях появились эгоистичные оттенки, и внезапно это стало личным. Как и в случае с Иваном и Сигмой, Николай понимал, что его доводы… мягко говоря, хромают; эмоции захлёстывали, лишённые логики, основанные лишь на его собственных догадках, порождённых безответным чувством. Однако Дазай отличался — он был не какой-то мелкой сошкой, а человеком, который привлекал куда больше внимания Фёдора, чем Николай был готов делить. Постепенно напряжение нарастало. Возможно, не в самой комнате, но внутри него точно. Постепенно остатки рассудка истончались, сердце, одурманенное любовью, ныло всё сильнее и сильнее, а терпения к чужому присутствию становилось всё меньше. Этот нелепый перевёрнутый мир тянулся уже слишком долго. То, что должно было принадлежать ему, слишком долго было отделено от него — слишком долго птица сидела в другой клетке, и теперь он пришёл, чтобы освободить её. Но если она пострадает из-за собственной гордыни, ему не останется иного выхода, кроме как вернуть её обратно. Пора начинать игру. Николай потянулся под полы пальто, но не за тем чемоданом, что задумал изначально, а за другим — тем, что приберёг на случай, если инстинкт пересилит упрямое желание свободы. Задним числом это выглядело предрешённым: судьба была запечатана в тот самый миг, когда он впервые взглянул на Фёдора. Свободная воля, была не более чем иллюзия, всё это время он боролся лишь с собственной тенью. Николай улыбнулся и достал второй чемодан. Передавая шприцы, он позаботился о том, чтобы уделить этому моменту особое внимание.

***

Сигма неподвижно лежал на полу в одном из офисов. И, судя по его потрясённому выражению лица, лежит он так уже долго. Николай уже пару раз наблюдал его способность в действии. Обмен информацией происходил не мгновенно, а постепенно — изнурительно, если можно так выразиться. Разумеется, мучительность процесса и длительность коматозного состояния полностью зависели от объёма передаваемой информации. Поэтому Фёдор ушёл после их встречи, а Сигма сейчас растянулся на полу. Разница между глупцом и тем, кто умеет извлекать выгоду из одного и того же. — О, надо же, кто бы мог подумать, что наш маленький Сигма-кун окажется таким жадным? — насмешливо произнёс Николай и перепрыгнул через его тело, присев рядом и шутливо потёр кулаками ему по щеке. — А трёхлетки нынче быстро взрослеют, — продолжил он издеваться. Маска шута была наполовину надета, наполовину сброшена, ибо в ней не было как таковой нужды, так как Сигма его всё равно не слышал. И уже никогда не услышит. К тому же, ужасающее количество ярости, бурлящее под кожей, затрудняло сохранять даже простое спокойствие, не говоря уже о весёлости. Никого рядом не было, чтобы увидеть редкую тень его искренности, потому и Николай позволил себе погасить усмешку и уронить губы в прямую линию. План сработал бы превосходно, если бы Сигма сделал ровно то, что ему приказал Николай. Если бы он только пожелал узнать лишь о способности, но, видимо, он не учёл возможности, что Дазай мог подсунуть в сердце Сигмы маленького червя — пообещав ему место, которое тот может называть своим домом. Мечта несбыточная: он поддался на зов сирены и разбился о скалы. С другой стороны, возможно, Сигма просто сделался достаточно смелым, и вместе с этим достаточно глупым, чтобы поверить, будто сумеет победить неуловимого демона Достоевского, которого не одолели даже величайшие умы. Какой бы из вариантов ни оказался верным, план оказался напрасным — потраченной возможностью, но не тем, о чём стоит слишком долго сожалеть. У Николая имелись дела куда более раздражающие. Гораздо более. — Нужно было просить только способность, а не всё подряд, ты, маленькая жадина, — насмешливо протянул Николай, позволяя немного ярости просочиться в голос. Он небрежно накрутил на палец прядь своих длинных белых волос, рассеянно глядя на тело Сигмы, а затем резко дёрнул его. Ни стона, ни малейшей реакции — Николай бы многое отдал за хоть какой-то отклик, хоть что-то, что могло бы утолить огонь, горящий внутри и требующий выхода. Теоретически, он мог бы подождать, пока Сигма очнётся, потребовать у него нужный ответ, а потом заставить его замолчать навсегда. Однако неизвестно, когда тот придёт в себя, и что останется от его рассудка после того, как он будет отравлен следом Фёдора. Если в Сигме и было что-то постоянное, так это его внушаемость; он понимал, что им манипулируют, но всё равно попадался. А ведь это было всего лишь сладкоречие и пустые обещания — если же он действительно увидел всю жизнь Фёдора, то сеть, что оплела его, будет прочнейшей, узой, что не разорвётся никогда. Фёдор, конечно, наслаждался бы очередной пешкой в своей ладони, и вероятно, именно ради этого он и позволил Сигме сделать то, что тот захотел. Ты ведь даже не понимаешь, какое особое внимание тебе оказывают, да? Для такого обыкновенного человека, как ты, получить интерес от кого-то вроде него… И при этом я вынужден довольствоваться объедками? Нет, я больше не намерен закрывать глаза на эту несправедливость… как и на ту ярость, что она во мне будит. — Теперь ты знаешь все секреты Дос-куна, но мы ведь не можем этого допустить, правда? — тихо сказал Николай. Кто-то теперь знал Фёдора до последней жилки, и этот кто-то был не он... Неприемлемо. Разумеется, потеря важной информации будет ударом, но это можно пережить, в отличие от гнилостной зависти, разъедающей грудь. Зависть, гнев, ревность, отчаяние и множество других пороков слились в одно чудовище, которое способен породить лишь человек, когда-то бывший вменяемым. Но вменяемым он больше не был — не после того, как зомбирование, именуемое любовью, заковало его. Чувства были подавляющими, а рациональность была вбита в дальний угол, пока не исчезла без следа. Николай пытался дышать ровно, но не мог. Мечта о свободе разорвана на части, цепи лишь крепче сжали душу, словно знак собственности, и всё же Фёдор отказывался признать этот знак. Как иронично. Как уместно. Кто бы ни придумал избитую фразу о том, что любовь раскрывает в человеке лучшее, он явно ничего не знал о любви. — Я не могу позволить это, — произнёс Николай, сузив глаза. Голос стал плоским, ледяным. Затем губы изогнулись в звериной усмешке. Без малейших раздумий он потянулся к своему пальто. Выстрел эхом прокатился по коридору. Николай лишь задумался о том, услышал ли Фёдор это падение в безумие, ведомое лишь больным любовью сердцем.

***

Это не должно было кончиться так. — Что… произошло? Сквозь туман сознания Николай услышал собственный голос, пробормотавший что-то под нос, но смысл до него почти не дошёл. Где-то по дороге что-то пошло не так, а как иначе объяснить, что план Фёдора рассыпался, как карточный домик, и теперь тот истекает кровью прямо перед глазами Николая. Даже в самых диких фантазиях он не мог представить, что всё обернётся настолько плачевно, и всё же это стало их насмешливой реальностью. При других обстоятельствах Николай, возможно, восхитился бы видом крови Фёдора — такой же алой, как доказательство того, что тот тоже кровоточит, как и все. Но сейчас его пугало с какой скоростью жизнь уходила из этого тела. Миллион раз я представлял, как великолепно ты выглядел бы, сломленный и побеждённый у моих ног, и теперь жалею, что эта мысль когда-либо приходила мне в голову. Возможно, это карма за все грехи. Да, должно быть, карма — расплата Божья за все его проступки, будто бы одной совести было мало. Правда, в последние месяцы совесть терзала его всё меньше, ибо боль безответной любви и философские вопросы без ответа занимали почти все мысли Николая. Спираль безумия, в которую он падал, уже нельзя было остановить. Не оставалось места, чтобы скорбеть о безымянных душах, когда собственное горе заглушало всё остальное, когда всё меркло перед навязчивостью его чувств к этому человеку — одержимостью, известной лишь тем, чьи сердца поражены любовью. На мгновение Николай даже подумал, что карма принадлежит не только ему, что, возможно, это расплата ещё и Фёдора. Абсурдно даже предполагать такое, ведь Фёдор — созданный по образу Бога, тот, кто одним прикосновением дарует другим освобождение, Суд и очищение от грехов. Может быть, этот эпилог и станет для него самым подлинным освобождением, быть может, именно к этому он стремился всё это время. Но осознание этого уже ничего не значило. Было слишком поздно для Судa, способного принести хоть какое-то очищение. Даровать себе право играть судьбами людей лишь для того, чтобы убежать от собственных мук, и надеяться избежать возмездия, будучи созданием не Бога и не Дьявола, — Николай понял, что может быть и его Наказание. После расправы с Сигмой Фёдор без труда нашёл путь к единственному выходу из Мерсо, что было пустяковом делом, когда все охранники были обращены в рабов. Николай ждал его снаружи и нисколько не удивился, что именно он вышел живым. Дазай, должно быть, уже едва держался на ногах, всё же заражение крови не шутка, особенно когда противоядия не существует. Николай, как обычно, играл на публику, но не всё было притворством, ибо часть радости была настоящей, рождённая из человеческой слабости, именуемой привязанностью. Увы, Фёдор отмахнулся от него. В иных обстоятельствах это вызвало бы в Николае ту самую жгучую боль в груди, и, быть может, отчасти она всё же мелькнула, но сейчас её затмила радость: наконец-то этот человек был рядом, жив и цел. К тому же за Фёдором тянулся шлейф усталости, что неудивительно, если учесть, что он был вымокший до нитки, за последние пару часов несколько раз балансировал на грани смерти и провёл два месяца в заточении; не говоря уже о необходимости постоянно держать оборону рядом с Дазаем, что должно было быть изнуряющим даже для него. Теперь же Фёдору больше не нужно было думать о Дазае и просчитывать комбинации на десять ходов вперёд — партия не состоится, ибо играть больше не с кем. По правде говоря, Фёдор, возможно, даже наслаждался этими умственными шахматам, наличием достойного соперника, пусть и с летальными последствиями. Но его желания уже не имели значения, когда на кону стояла собственная жизнь. Боюсь, я не могу, этого нельзя допустить. Николай уже давно принял свой грех, и более того, даже влюбился в него. Эгоизм — это крайне ничтожный порок по сравнению с прочими язвами его больного сердца. Фёдор потребовал, чтобы он взял себя в руки, прекратил спектакль и отдал ему противоядие; то самое плацебо, что изначально предназначалось Дазаю. Было бы разочарованием, если бы Фёдор не раскусил его иллюзий, но Николай, по правде говоря, надеялся, что тот снова пытается его обмануть. Он всё же протянул чемодан и молча наблюдал, как Фёдор направляется к вертолёту, в то время как внутри него творился хаос. Что ему теперь делать? Отпустить Фёдора? Нет. Не опять. Больше никогда. Нерешительность была его давним врагом. Николай завёл разговор, чтобы хоть как-то отсрочить неизбежно. Из любопытства спросил о судьбе Сигмы, просто потому что хотел понять, знает ли Фёдор о его маленьком… проступке. Судя по самоуверенному ответу, лишённому малейшего намёка — вряд ли. Приятно хоть раз иметь над тобой преимущество. Николай удержал самообладание, едва не позволив безумной ухмылке исказить лицо. Тогда он поинтересовался их собственной судьбой. И Фёдор усмехнулся: такой улыбкой улыбаются только те, кто пьян собственным эго, и посмотрел на него, как смотрит на одну из своих шахматных фигур, и вполголоса произнёс, что хотел бы «вернуть долг». Многообещающе. Жалко, если Фёдор и правда думал, что Николай пришёл сюда, чтобы его убить, но в то же время было в этом какое-то благословение, пусть и мерзкое, запутанное и парадоксальное. Пожалуй, пока лучше, чтобы истинная сила его одержимости оставалась тайной — особенно от того, кто её вызвал. Так или иначе, Фёдор подтвердил, что их судьбы всё ещё связаны. Бросил крошку утешения в его голодную душу, и этого оказалось достаточно, чтобы Николай позволил ворону полетать ещё немного. Дверь закрылась. Главный ротор зашумел. Всё шло гладко, пока что-то пошло не так. А потом это случилось. Алое, стекающее по ступеням вертолёта, было первым, что увидел Николай. В первые секунды он, одурманенный, подумал, что у Фёдора где-то спрятано праздничное вино, и тут же отмёл эту нелепую мысль. Зрачки расширились, но взгляд всё равно следовал за виноподобным следом, словно по инерции. Выражение шока на лице Фёдора пробрало до костей — слишком чуждое, слишком неестественное. Даже не понимая, что происходит, Николай почувствовал, как у него перехватило дыхание. Руки Фёдора сжимали нечто, что он пытался оттолкнуть от себя. Николай смотрел, впитывал картину, но сознание отказывалось складывать изображение в смысл. Только когда Фёдор вскрикнул, он понял, что ему пронзили живот. Нет. Сердце остановилось, но всё ещё сжалось от боли. На миг Николай решил, что это сон. Простой кошмар. Но нет, нет, такая беспощадная боль доступна только живым. Ни одно воображаемое страдание не сравнится с остротой той минуты, когда сама реальность впивается когтями. В ту секунду Николай подумал, что его будто ранили вместе с ним. И всё же даже это, наверное, болело бы меньше. Если бы не сила его безумной любви, он, возможно, оцепенел бы, и боль и шок парализовали бы тело, затуманили разум. Однако лозы, опутавшие сердце, сжались слишком крепко, шипы вонзились в плоть и выпустили яд, ядовитую преданность, разлитую по венам вместе с кровью. И потому тело действовало раньше мысли. В одно мгновение он расправился с охранником и вытащил Фёдора из вертолёта, и спустя секунду тот взмыл в воздух и взорвался. Запах гари и пепла обжёг глаза. Пылающий красный на фоне ясного неба было очень завораживающим зрелищем, и Николай, быть может, и насладился бы этой красотой, если бы хоть на мгновение мог оторвать взгляд от Фёдора. Металлический запах крови смешался с влажным воздухом мокрой одежды и кожи — аромат, который его память сохранит навсегда. Пожалуйста, пусть он навеки преследует меня. Николай прижал Фёдора к себе и осмотрел рану. Он даже не стал гадать, где именно допустил ошибку и почему всё обернулось так, ибо в тот момент это не имело значения. Имело значение только одно — тепло, что ещё не угасало. Железная труба прошла насквозь через живот, и даже неискушённому взгляду было ясно, что повреждения были критическими. Николай попытался использовать свою способность, чтобы заставить кровь течь обратно, но понимал, что так он лишь отсрочивает неизбежное. Даже при срочной помощи шансы на выживание ничтожны; а без неё смерть будет лишь вопросом времени. Но больше всего Николая поразила мягкая улыбка на губах Фёдора — тех самых губ, из которых струилась кровь. Резкие вдохи, пот и кровь стекающие по лицу, боль в глазах, всё ещё умеющих скрывать себя в миг крайней уязвимости; всё же уверенность, всё же ложное спокойствие. Почему ты улыбаешься? Это маска для меня или у тебя есть причина для уверенности? Пожалуйста, соври мне красиво и скажи, что второе. Умоляю. Николай судорожно цеплялся за надежду, что у Фёдора есть туз в рукаве. Помощь извне, тайная поддержка сильнейшего эспера, о котором никто не знает, возможно, обмануть смерть своей способностю — что угодно. Как бы нелепа ни была теория, любая подошла бы в момент отчаяния, любая успокоила бы бешено колотящееся сердце. Но Фёдор был не иллюзионистом. Совсем наоборот, он всегда стоял обеими ногами на земле. Это не было частью спектакля, не инсценировкой. Нет, всё было по-настоящему. Фёдор действительно умирал. Странное оцепенение накрыло его. До самого ядра он был холоден, и всё же это ядро горело. Николай понимал, что должен испытывать целую бурю чувств — неверие, ярость, муку, первые нити горя, назови как угодно, но он не чувствовал ничего. Совсем ничего. Лишь пустоту. Онемение до самых глубин. Не существовало ничего, кроме мелкой дрожи, сотрясавшей его конечности. Эти непроизвольные судороги были единственным доказательством того, что он вообще что-то чувствует, и возможно, нечто настолько подавляющее, что защитные стены воздвиглись сами собой, отрезая его от самого себя. Ирония, что именно тот инстинкт, от которого он всегда хотел избавиться, теперь спасал его от него же самого. Но Николай этого не хотел. То, чего он хотел, это... то, что он давно утратил, потеряв самого себя. — Тс-с, всё будет хорошо, — услышал Николай собственный шёпот, но голос не принадлежал ему. Он осознавал, что прижимает руки к ране Фёдора, но тело не слушалось. Сердце билось — его сердце, и всё же не его, ведь оно было разбито. Глаза жгло, они впитывали в себя трагедию происходящего, но разум отказывался повиноваться. Каждая мысль будто принадлежала ему, но не ощущалась своей, каждое движение было словно замедленным. Постепенно он переставал быть собой. В таком аду никто не может остаться в здравом уме. Но Николай знал, что настоящий ад начнётся позже, когда оцепенение спадёт, и он вновь станет собой. Фёдор сумел поднять взгляд. Лицо исказилось от боли, но улыбка не исчезла. Оцепенение дало первую трещину, трещину, в которой уже сквозила безуминка. Даже в последние мгновения ты не подаришь мне ничего искреннего. И всё же рядом с ним Николай ощущал себя обнажённым до костей. Это было несправедливо, но игры больше не имели значения, так же как не имела значения и та, что он устроил несколькими часами раньше. Если бы мог, он бы повернул время вспять... — Всё в порядке, Николай, — мягкий шёпот его имени, пронизанный болью и прерывистым дыханием; первый и, вероятно, последний. Инстинктивно Николай схватил раненую руку Фёдора, уже холодную на ощупь, и сжал её в своей. Не раздумывая, поднёс к губам и поцеловал костяшки поверх бинтов, прямо над ранами. Притворство сейчас было бы издевательством. Что бы Фёдор ни думал о его преданности в последние минуты жизни, Николая это больше не волновало. Последний шанс птицы спеть свою песню, пусть он выкричит её, пока её не услышат. Другой рукой Фёдор коснулся его щеки. Одно касание, и оно вернуло к реальности. Постепенно Николай начал осознавать всю тяжесть происходящего; он вновь начал осознавать себя. При других обстоятельствах он бы был на седьмом небе от того, что Фёдор сам инициировал прикосновение, а потом бесконечно ломал бы голову, что это значит. Но сейчас не было места восторгу, лишь что-то нечеловеческое клокотало внутри, то, что... — Если это Божий замысел, — прошептал Фёдор с тихой, почти искренней улыбкой, — я приму свою судьбу. На мгновение эта мягкость почти обманула Николая. Почти. Ладонь Фёдора скользнула по его щеке вверх-вниз, стирая что-то. Николай не знал, было ли это сознательно или нет, но пальцы задели край повязки на глазу. Она сползла, вместе со слезами, о которых он даже не подозревал. В его голове что-то гулко рухнуло, возвращая его в тело. И вот внутри щелкнуло — раз и навсегда. Линия пересечена. Пути назад больше не будет. Может, ты и сможешь. Может, Бог и смог. Но я — нет. И никогда не смогу. — …Почему? Николай смутно расслышал этот болезненный шёпот, но почти не осознал. Нет, теперь его сковывал отнюдь не шок, а чистая ярость. Печаль, гнев, жажда защитить, собственнический инстинкт — всё человеческое переплелось в нём, связав по рукам и ногам, и в то же время освободив. Как они посмели? Как кто-то посмел прикоснуться к тому, что принадлежит ему? Непростительно. Страж, нанесший рану, уже был мёртв, как и все, кто осмелился угрожать Фёдору. Но и этого было мало. Это безумие, копившееся месяцами болезни сердца, требовало большего — крови, и ещё чего-то неосязаемого, чего ему никогда не достичь. В безумии он обрёл ясность. В тяжелейших оковах он нашёл свободу, а в ярости — решение. В любви он и нашёл, и потерял себя. Фёдор, вероятно, был поражён этими слезами, этой неподдельной скорбью, выплеснутой без стыда. Ведь это он должен был плакать от боли и обречённости, а не наоборот. Николай печально улыбнулся, закрыл глаза и вновь поцеловал его руку. Доказательство того, как сильно моё безумие любит тебя. Ни больше, ни меньше, мой дорогой. Фёдор уже давно подсадил его на боль всепоглощающих чувств, опьяняющий, противоречивый коктейль эмоций, но всё это было детской игрой по сравнению с тем хаосом, что клубился в нём сейчас. Раньше он лишь заигрывал с зыбкой гранью между рассудком и безумием, никогда не задерживаясь по одну сторону слишком надолго. Теперь возвращение по ту сторону стало невозможным, не после того, как он узнал безумие души, доведённой до предела тем, чего только любовь знает. Слёзы свободно стекали по лицу, а губы растянулись в маникальной улыбке. Николай видел, что Фёдор сбит с толку, и даже если это были его последние мгновения, он ничего не объяснил. Вместо этого он прижал его к груди, так крепко, что из кровавых, почти безжизненных губ Фёдора вырвались болезненные выдохи. Его глаза сузились, блеснули чем-то по-прежнему недостижимым. В нём вспыхнуло одновременно желание облегчить его боль и причинить ещё больше, чтобы коснуться чего-то настоящего. Иронично, но и то, и другое питалось одним источником — привязанностью. Улыбка расширилась. Всё больше безумия, прятавшегося внутри, проступало наружу. Я никому не отдам тебя. Даже смерти. — Великий порядок изменился. Ты проиграл. Резкий голос разорвал их мгновение, словно удар хлыста. Кровь закипала всё сильнее, и он ощущал, как прутья клетки в его сознании гнутся и плавятся. Николай бросил взгляд на того, кто осмелился их прервать, и… ах, да. Эти мелкие мушки. Пойманный в моменте, он напрочь забыл об их существовании. Хотя Накахара Чуя был далеко не тем, кого можно недооценить или проигнорировать, ибо в нём была неудержимая сила, но всё же ограниченная рамками человеческого воображения, в отличие от самого Николая. Стражи, ранее обращённые в мертвецов, вернулись — очевидно, сила Брэма иссякла в самый неподходящий момент. Впрочем, с низшими можно было расправиться в одно мгновение, а вот манипулятор гравитацией представлял куда больший вызов. Особенно если действовал под тем же безумным напором, что и сам Николай. Просто их ярость существовала на разных уровнях. Ранее белая, теперь залитая кровью, тюремная роба и рука, перекинутая через плечо Чуи, тёмные пряди, поникшая голова, и не нужно было даже гадать, кто это. Как Дазай вообще ещё был жив, Николай не мог понять. Но он прекрасно понимал, что означала пересохшая глотка и стиснутая челюсть — нелепо, но одно лишь зрелище человека, которого Фёдор считал себе равным, заставляло его закипать. С другой стороны, в этом было нечто логичное, ведь именно Дазай, пусть и косвенно, был виновен в состоянии Фёдора. Хотя Николай прекрасно осознавал, что его истинные мотивы куда эгоистичнее. Он усмехнулся, но сквозь зубы, и ещё сильнее сжал Фёдора в объятиях. Дазай поднял взгляд. Даже на расстоянии Николай разглядел, в каком он жалком состоянии. Садист внутри него довольно прищурился: жаль, что не хуже. Глаза Дазая упали на них, на их кровавое слияние, и что-то прояснилось в этом затуманенном взгляде. Видимо, одного этого зрелища оказалось достаточно для прозрения, пусть и запоздалого. — Ах, ясно… — выдохнул он с усмешкой, в которой звучало больше поражения, чем боли. — Неудивительно, что я… просчитался, — добавил Дазай с привычной насмешкой, и в ту же секунду рухнул. — Очнись, ублюдок! — Чуя тряс его, кричал, но всё было напрасно. Дазай не ответил. И уже не ответит. Глаза его останутся закрытыми навсегда. Николай лишь улыбался как безумец, как дикое животное, впервые испытавшее вкус свободы. Как же близко, и в то же время как далеко был Дазай от этого осознания, и ведь смешно даже. Николай спрятал хищную улыбку за рукой Фёдора, но дикий, звериный взгляд говорил сам за себя. Дазай не учёл, что его «ошибка» была не безобидным заблуждением, а разрушительной силой, способной уничтожить всё — даже его самого. И теперь этот маленький просчёт стоил ему жизни, просто потому, что его собственная ошибка стоила жизни Фёдору. — Сейчас не время для твоих шуток, Дазай! — визгливо сорвался голос, будто Чуя не понимал, что говорит с человеком, уже лежащим на смертном одре. Нет, он-то понимал, и именно потому его голос и дрожал, давая место отчаяния, вырывающемуся наружу. — Он не шутит, — разрушил иллюзию Николай. — С таким количеством яда он вообще не должен был жить так долго, — добавил он, теперь уже насмешливо, с издёвкой. Как и ожидалось, за это он удостоился взгляда, полного ненависти. Зов ярости услышан, ответ последовал. Николай понял, что столкновения не избежать. Да он и не возражал. Наоборот, адреналин уже гремел в жилах, кровь кипела. Сражение будет один против… многих. С охраной он справится играючи, но вот Чуя уже совсем другое дело. Меньше всего он хотел, чтобы Фёдор получил ещё одну рану. Поэтому, не хотя, Николай опустил его на землю. Краем глаза он заметил, как Чуя делает то же самое с Дазаем. Да, столкновение неизбежно. — Я вернусь к тебе, я всегда буду возвращаться к тебе, никогда в этом не сомневайся, — прошептал Николай сквозь слёзы и ярость с удивительной нежностью. Сознание силы этой привязанности было для него ни чем иным, как оружием, которое противник когда-нибудь обернёт против него, и Николай это знал. Он знал коварную, недоверчивую природу Фёдора. Но не мог сдержать искренности, что прорвалась в голосе и взгляде, и потому позволил безумным улыбкам и помешанному сердцу выйти наружу. Фёдор смотрел на него без восхищения и без страха, была толька усталость, тщательно скрытая, но видимая. Он всё ещё не плакал, не показывал ни скорби, ни страха, ничего настоящего — лишь поражение и смирение с ним. Николай бы предпочёл увидеть презрение, по крайней мере, это было бы честно. С последним окровавленным прикосновением он встал и резко обернулся к противнику. Плащ соскользнул с плеч и прикрыл Фёдора, так, чтобы Чуя не видел его. Чем меньше напоминаний о Фёдоре, тем выше шанс, что тот сосредоточится на мнимом противоядии, а не на мести. — Хотя знаешь, открою тебе секрет, — Николай закрыл глаза, расплылся в улыбке и поднял руки в притворной беззащитности, театрально. — Я сожалею! Даже с нескольких метров Николай заметил стеклянный блеск едва сдерживаемые слёз в глазах Чуи, словно отголосок тех, что уже высохли у него самого. Если бы безумие раненого сердца не вытеснило из него всё человеческое, возможно, шевельнулась бы вина, но не сейчас. Не в смертельной шахматной партии, где малейшая слабость была бы тут же использована. Николай горько усмехнулся про себя. Почему бы не позволить себе полную искренность? Это ведь была только половина правды — другая половина рождена яростью, что выгибала решётки его рассудка. Ты когда-нибудь задумывался, почему первое, что делает раненое животное, — это ранит в ответ? Инстинкт, от которого он столько лет пытался избавиться, наконец смешался с безумием, которого он так долго искал. В один и тот же миг он стал рабом собственного сердца — и вместе с этим обрёл свободу. Он дождался, пока Чуя посмотрит на него с крошечной искрой надежды, рождённой отчаянием. И тогда Николай её уничтожил. — Я сожалею, что не дал ему чего-нибудь посильнее! — оскалился он, как безумец, и разразился таким же безумным смехом, в котором садизм и боль вырвались наружу единым потоком. Чуя уставился на него ещё яростнее. Теперь слёзы текли открыто, пальцы сжимали кровоточащие раны. Он сжал кулаки и с яростью ударил ногой, и бетон под ним треснул. — Эй, клоун, отдай антидот, пока я не устроил тебе настоящий цирк, — голос Чуи прозвучал хищно, угрожающе низко. Николай, впрочем, ожидал подобного. Неожиданным было лишь то, что Чуя всё ещё держался за остатки рассудка. Не будь их, они бы уже давно сцепились насмерть. — Ты ведь мафиози, знаешь же, как говорят, — издевательски протянул Николай, проводя пальцами по виску. Кровь, Фёдора, скользнула по шраму через глаз, по щеке к губам. — «Око за око, зуб за зуб». — Он слизнул кровь с пальца, будто ожидая чего-то необычного, но это был всё тот же металлический вкус, к которому он давно привык. Никакой тайны, никакого откровения, даже намёка на какую-то божественность. — Ты ранил Фёдора. А это, боюсь, я простить не могу. Глаза Чуи расширились. Ещё одна безумная ухмылка, и, не раздумывая ни секунды, Николай вытащил пригоршню гранат и метнул их в Чую и охранников. Те даже не успели понять, что происходит, и уже оказались мертвы. Как и ожидалось, Чуя спас себя и Дазая своей способностью. Несмотря на ярость и отчаяние, он всё ещё держался за остатки разума, чего Николай о себе сказать уже не мог, да и не стремился. — Я бы с радостью размозжил твою голову об стену, пока ты не забудешь все свои клоунские трюки, но Дазаю это не поможет, — прорычал Чуя, холодный как лёд, дрожа от сдерживаемого бешенства. Один из исполнителей комитета Портовой мафии, с виду вспыльчивый, на деле умел сохранять хладнокровие даже в самых безвыходных ситуациях. Сдерживала его не слабость, а то единственное, что ещё можно было назвать спасением — чистая любовь, уцелевшая среди хаоса. Благодаря ей рассудок побеждал бурю внутри — ради этой самоотверженной любви. Николай свою испортил уже давно. — Просто отдай антидот, и я клянусь, что позволю вам уйти, — произнёс Чуя. Предложение было заманчивое. Николай усмехнулся, ибо мысли его тут же заполнились мрачными шалостями. Он мог бы отдать оставшееся плацебо и покончить с этим, но подозревал, что Чуя не выпустит их, пока не убедится, что Дазай действительно поправился, а этого не случится. Чересчур заманчиво было выместить всё накопленное раздражение на тех, кто, возможно, и заслужил это. По крайней мере, в его искажённом, освобождённом сознании. Зачем дальше сопротивляться искушению? — Может, если ты воткнёшь себе нож так глубоко, что я увижу, как лезвие выходит с другой стороны вместе с мясом и кишками… — Николай изобразил движение, сопровождая слова жестом, — …а потом упадёшь на колени, вываливая внутренности, и очень-очень красиво попросишь… я подумаю, не помочь ли тебе. Ещё один убийственный взгляд. Ещё один скрежет зубов. Ещё шире растянутая безумная улыбка. Ещё один зуд крови. Оба горели изнутри, и пламя требовало выхода, требовало разрушения. Время истекало. Пора было закончить представление. — Положив конец вашим мучениям! — выкрикнул Николай, продолжив свою речь, и безумно расхохотался. — Тебе конец! — и этого оказалось достаточно, чтобы последняя нить оборвалась. Чуя атаковал. Какая скорость, какая мощь... В иных обстоятельствах Николай, пожалуй, насладился бы долгим поединком, даже с таким противником, далёким от фокусов. В последний миг он достал газовую гранату и метнул её в Чую, чтобы сбить с толку, а затем высвободил настоящий взрыв. Он прекрасно понимал, что это его не убьёт, но и не собирался побеждать — только выиграть время. Частицы, которых нельзя было коснуться, делали невозможным избежать эффекта обоих взрывов. Николай закрыл лицо полой плаща и отскочил назад к Фёдору. Лишь когда Чуя скрылся за дымом, Николай осмелился оглянуться. Сказать, что Фёдор выглядел плохо — ничего не сказать: кожа побелела до пепельного, как у мертвеца, и лишь кровь, сочившаяся из раны, придавала хоть какой-то цвет. — Чёрт… — выдохнул Николай. Глаза Фёдора прикрыты, дыхание сбивчивое, редкое. Грудь Николая сжалась. Глаза жгло, но слёзы высохли давно. Инстинкт защитить и удержать пересилил звериное безумие. С каждой минутой шансы Фёдора на выживание таяли. — В другой раз доведём это шоу до достойного финала, — пробормотал Николай, театрально, но без иронии. Он порылся в плаще, бросил чемодан в дым. Не из милости, ибо антидота там не было, просто для отвлечения. Пусть Чуя займётся ложной надеждой, пока они уйдут. Николай опустился на колени рядом с Фёдором, притянул его к себе. Фёдор только тихо застонал, но ни протеста, ни сопротивления он не оказал. Не ясно, не хотел ли он или просто не мог. Николаю было всё равно. Он позволил маске сползти, а усмешке исчезнуть. Взгляд стал тяжёлым, наконец-то внешность соответствовала внутреннему хаосу. Понял ли это Фёдор или нет, Николаю тоже было всё равно. — Благодари Бога, что ты не моя цель, — бросил он плоско, взглянув на Чую, крепче прижав Фёдора к себе. Плащ взметнулся, и они исчезли, телепортировавшись на два этажа ниже. Это была лишь временная передышка, чтобы оценить состояние Фёдора. На деле же это был очередной предлог, чтобы прикосновение длилось дольше, чтобы напитаться остатками тепла уже остывающего тела, чтобы память об этой близости не угасла. Николай всмотрелся прямо в его глаза и убрал с лица липкие пряди, ни показной улыбки, ни напускного веселья, ни повязки, скрывающей взгляд — ничего лишнего, ни одной маски. В этот миг Николай хотел лишь одного, чтобы Фёдор понял. Но в глазах того уже стояла усталость и тяжесть. Он смотрел на него снизу вверх, не в силах вымолвить ни слова, но яснее ясного, что сознание ускользало. И всё же на губах оставалась та же умиротворённая улыбка, будто всё происходящее было частью плана. С каждой секундой становилось очевиднее, что никакого плана нет. Нет. Я не настолько милосерден, чтобы отпустить тебя. Ты не уйдёшь от моей любви. Я не позволю. — Ты будешь жить, — сказал Николай, но прозвучало это как приказ. Ответом стал тихий смешок, и это было бы трогательно, если бы секунду спустя Фёдор не закашлялся кровью. У Николая сжалось всё внутри, будто рана зияла именно на его теле, и горло пересохло вместе со всеми признаниями, что он так и не решился произнести. Физическая боль вбила его в реальность, вернула в тело. Впервые все философские размышления, которыми он жил, потеряли смысл, или, вернее, были приведены к испытанию, из которого он уже не выйдет прежним, не сохранив ни восприятия мира, ни себя самого. Кандалы были на нём уже давно, и чем сильнее он вырывался, тем крепче они сжимались. Теперь он лишь мог искать свободу в этих кандалах. — Чтобы эпилог моей истории закончился тем, что Бог меня оставил... — прошептал Фёдор сквозь прерывистые вдохи. Привычная собранность и холодная грация голоса давно остались в прошлом. Смотреть на него таким было почти невыносимо. После нескольких неудачных попыток он всё же приподнял руку и потянулся к его лицу. Однако контакт так и не состоялся. Силы оставили его, и рука безвольно опустилась, но мягкая, и даже немного печальная улыбка осталась. — ...Иронично, не правда ли? — Эпилог? — машинально повторил Николай. Настоящая ирония заключалась в том, что кто-то столь проницательный, как Фёдор, мог не заметить очевидного, и в то же время именно это делало его таким человеческим. Но теперь это не имело значения. Николай раскроет ему глаза — на всё, что Фёдор, сознательно или нет, предпочитал не видеть. Одним или другим способом. И, судя по всему, это будет "другой" способ. — О, Фёдор, боюсь, я ещё не готов заканчивать эту игру, — прошептал он. Фёдор взглянул на него с тем странным выражением, полным любопытства и непонимания. Слишком поздно для вопросов, слишком рано для ответов. В одно мгновение Николай вынул из плаща ткань и прижал ладонь к его губам. Зрачки Фёдора расширились, но сопротивления не было, и не от слабости, не от боли, не от хлороформа, зовущего ко сну. Долго это не длилось. Веки опустились, дыхание выровнялось и стихло. Тело обмякло. И в тот самый миг Николай перехватил руль и направил их судьбы в совершенно иную сторону. Между свободой и обладанием Фёдором он выбрал дорогу безумия, на которой был обречён потерять и то, и другое. В детстве его странным образом тянуло к морю. Он не часто бывал у побережья, но достаточно, чтобы привыкнуть смотреть вдаль, где горизонт теряется в бесконечности открытого моря. Его притягивало не само завораживающее зрелище, а скорее то, чего за ним не видно. Может быть, море действительно простиралось в бесконечность, а небо и вправду не имело границ, по крайней мере, в его детском, иронично ограниченном восприятии, оно казалось безграничным. Идея бесконечной свободы зачаровывала его даже тогда, и он мог часами смотреть в одну точку, гадая, можно ли туда добраться, и есть ли там нечто, что могло бы ослабить напряжение в груди, источник которого он не понимал, но которое следовало за ним повсюду, как тень. Но со временем осознание постепенно кристаллизовалось: глубоко философское понятие свободы, и в самом своём основании абсурдное. Каждое открытое море где-то имеет берег, пусть и за гранью человеческого взгляда; каждая птица когда-то вынуждена опуститься на землю. Бесконечность существует лишь по ту сторону бытия, обещанная лишь богам. На этой человеческой земле не существует истинной свободы — лишь её иллюзия. Иллюзия, способная обмануть многих, почти всех, но не его. Как бы ни тянулась рука сквозь пустоту, она всегда заденет что-то. Подлинная свобода, в самой своей сути, недостижима. И всё же это не мешало ему мечтать о ней в безумных грёзах, не мешало меланхолично вглядываться в те же открытые моря и тосковать по тому, чего ему не суждено было иметь. Он мог видеть теперь сотни морей, и ни одно из них не вызывало в нём того притяжения, что он чувствовал в юности, до того, как осознал клетки, которые носит в себе. Человеческая глупость, наверное, единственное, что не знает пределов. И, возможно, любовь, но и она ограничена разложением человеческого сердца. Голуби летят над этими бескрайними морями и любят без причины, а человеку же причина нужна всегда. Он не любит другого — он любит собственную, эгоистично обусловленную любовь к нему. В конце концов, именно любовь, запятнанная пороком, хранит в себе самую возвышенную форму безумия.

***

Две недели спустя; Местонахождение неизвестно. Ощущение боли пришло раньше, чем осознание того, что он вообще жив. Ни пошевелиться, ни вдохнуть, ни даже подумать… всё тело ныло, будто каждая клетка сопротивлялась самому факту существования. Фёдор зажмурился, прикусил губы и попытался подавить стон, но боль победила. Он решил, что один, и позволил жалобным звукам вырваться наружу, впрочем, не позволил, а просто уже не мог сдержать. Мысли путались, сознание плыло, и он не мог вспомнить, когда в последний раз был в таком состоянии. Что, чёрт возьми, произошло? В костях поселился ледяной холод, а кровь, наоборот, будто кипела. По дрожи, пробегавшей по липкой от пота коже, Фёдор заключил, что у него жар, и не слабый. Ноющая боль в животе была сильнее прочих, и это не оставляло сомнений, что случилось что-то серьёзное. И тогда память нахлынула разом. Ах да. Как он мог забыть — Бог его покинул. По крайней мере, так он убедил себя в час смерти, которая так и не пришла. Или, может, Бог просто решил, что у него ещё есть планы на него. Как бы то ни было, Фёдор всё ещё был жив. Перед глазами мелькали сотни образов, но ни один не складывался в цельную картину. Головокружение накрыло новой волной, за ней последовала тошнота. Ничего смертельного, но весьма неприятно. Лоб горел, виски пульсировали, но головная боль была наименьшей из бед, но и она мешала мыслить трезво. План работал безупречно — до тех пор, пока не перестал работать. Он смутно помнил, как выбрался из Мерсо, как выиграл глупую игру Николая с побегом, как немного с ним поговорил и направился к вертолёту, именно где удача покинула его. Вампиризм рассеялся в самый неподходящий момент, и в результате этой редкой неосторожности он получил удар в живот. Всё остальное он помнил смутными обрывками: запах дыма, слезоточивого газа и чего-то медицинского... странно. Кажется, произошла заварушка, но пазл так и не складывался. Одно было ясно, что в какой-то момент он потерял сознание, скорее всего, от потери крови. Хотя кто знает. Если бы дыхание не причиняло боли, он бы вздохнул. Он отчаянно, но тщетно, пытался вспомнить хоть что-то важное, что помогло бы заполнить зияющие провалы в памяти. Он понимал, что виноваты жар, усталость и рана, но для него любая слабость означала угрозу. Впрочем, думать о прошлом бессмысленно. Лучше сосредоточиться на настоящем. Где он вообще? Фёдор с трудом повернул голову и оглядел комнату насколько позволял тусклый свет. Маленькая, почти крошечная. Узкая кровать, шкаф у стены, круглый стул рядом и всё. Но больше всего поражало медицинское оборудование. Капельница, монитор, бинты, инструменты, что очевидно не было атрибутом спальни. И, судя по убранству, помещение вовсе не походило на японское, хотя делать выводы было рано. Кто-то принёс сюда аппаратуру. Вероятно, тот же, кто притащил сюда и его. Правда причина оставалось загадкой даже для ясного ума, не говоря уже о затуманенном. Кто за этим стоял, или, если выразиться менее неблагодарное и более наивно, кто был его спасителем — он не стал особенно размышлять. Вернее, не хотел. Были многие, кто обладал и возможностью, и безумием, и умением провернуть подобное, но лишь один человек совмещал всё это. Мотив, впрочем, оставался неясным. Ради забавы? Из любопытства? Нет, должно быть что-то ещё. Если я хоть на секунду подумаю, что это сделано из доброты, значит, я уже подписал себе приговор. Инстинкт взял верх — нужно бежать. И не важно куда и почему. Фёдор не был в состоянии рассуждать. Не думая, он попытался сесть, но тело не подчинилось. Он рухнул обратно, прикусил губу, чтобы не закричать. Дело не только в гордости, но и в самосохранении. Через вечность ему всё же удалось приподняться, но через секунду боль вновь сбила его на подушку. Он зажмурился, скрипнул зубами и зашипел. Господи, как же больно. Настолько, что Фёдор невольно задался вопросом, а как он вообще выжил? Физически он был прикован к постели, но взгляд-то всё ещё оставался свободным. Впрочем, смотреть было особенно не на что, если не считать медицинского оборудования. К тому же комната тонула в полумраке. Фёдор поднял глаза: под потолком тускло белел плафон, возле приоткрытой двери виднелся выключатель. К счастью, из коридора пробивалось немного света, достаточно, чтобы составить общее представление о пространстве. Если бы мог, он бы встал, включил свет и осмотрел остальной дом, но пока приходилось довольствоваться этим тесным помещением, и что странно, без единого окна. Это объясняло спертый воздух и затхлость. Противно. Фёдор поднял руку. Ногти успели отрасти, и благодаря привычке грызть их он понял, что пролежал без сознания не меньше недели. Рана на ладони всё ещё давала о себе знать, напоминание о том, как Дазай сумел его обмануть. Плечо тоже ныло — след от пули, память о храбрости Сигмы. Остальное вспоминалось плохо. Когда-нибудь потом он проанализирует события в Мерсо. Сейчас же приложил ладонь к стене, оценивая температуру: холоднее, чем в комнате. Обнадёживающе. Значит, всего одна стена отделяет его от свободы. Конечно странно, что комната, не окруженная другими комнатами, не имела окон, но пространство и вправду казалось сдавленным, будто клетка. Стены были пусты. Ни картины, ни иконы. Фёдор с усилием повернул голову. У двери стояла бледная фигура. Если бы он чувствовал себя хоть немного лучше, то наверное, вздрогнул бы. — Наконец-то очнулся. Он узнал голос раньше, чем увидел лицо. Ну разумеется, это был ты. И Фёдор больше не нуждался в догадках ни в прямом, ни в переносном смысле. Николай щёлкнул выключателем, и свет хлынул в комнату. Фёдор зажмурился от резкого перехода из полной тьмы в ослепительную белизны. Кто знает, сколько дней он провёл в полумраке, неудивительно, что глаза привыкли к темноте. Хотя, пожалуй, и не только к ней, судил он по аккуратно продвинутому к кровати стулу, что говорил сам за себя. Слишком многое становилось очевидным, хотя ничего нового это и не открывало. Если бы он не догадался заранее, кто именно спас его, то, вероятно, вздрогнул бы: не столько от внезапного появления Николая, сколько от выражения его лица. Фёдор всегда гордился своим умением читать людей, будто их эмоции были у него на ладони, и для него это было жизненно важно, иногда решающее. Но даже он не мог подобрать слов, чтобы описать выражение Николая, и не в силах был понять, что скрывается за этой маской. Не то чтобы Николай был бесстрастен, напротив, слишком много чувств смешалось в нём, так что нельзя было разобрать, где кончается одно и начинается другое. Фёдор сглотнул, и горло тут же болезненно отозвалось, напомнив о плачевном состоянии тела. Но он почти не сомневался, что раны не самое страшное, что ждёт его впереди. Сцена казалась странной, и ощущение нереальности только усиливалось. Будь он в лучшей форме, Фёдор, пожалуй, позволил бы себе привычную саркастическую усмешку, попытался бы дёрнуть Николая за невидимые ниточки, выманить объяснение. Но сейчас оставалось лишь смотреть, глотая десяток невысказанных вопросов. Николай, похоже, всё понял и без слов, но так ничего и не произнёс, почти так же, как и Фёдор не смог встретить его взгляд. В единственном видимом глазу сверкнуло что-то, от чего хотелось отвести взгляд, хотя бы на время. И всё же Фёдор не мог не задуматься, насколько бы жёстче и пронизывающе смотрел Николай, не будь на нём повязки. Хех. “Спаситель” лишь номинально. Причин, вероятно, тысяча и одна, но ни одна из них не была из милосердия. Фёдор сглотнул снова, несмотря на боль. Пошевелился на своём месте, потом заставил язык развязаться, а мысли проясниться, лишь бы разорвать гнетущее молчание. — Что… — …случилось? — перебил Николай, и в тот же миг момент распался на осколки. Он сделал шаг в комнату, и по спине Фёдора пробежала дрожь. Лихорадка, не иначе: другого объяснения не было. К счастью, Николай не стал сокращать расстояние, и остановился на следующем шаге, а затем улыбнулся своей пластиковой улыбкой, положил руку на грудь и чуть склонился. Уже по этому Фёдор понял, что разговаривать ему предстоит не с человеком, а с маской, с шутом, ещё до того, как Николай вообще открыл рот. — Не говори мне, что ты не помнишь, как истекал кровью у меня на руках, будто герой шекспировской трагедии? — простонал Николай, разумеется в своей театральной манере. Так и есть. Хотя Фёдор должен был признать, что в поведении Николая было что-то зловещее, неопределённое. Будь он на месте другого, вероятно, забеспокоился бы. — Дос-кун, ты меня расстраиваешь! — весело продолжал Николай. — Я ведь выходил тебя лишь одной силой любви, а ты даже не помнишь! — он сложил руки на груди, изображая разбитое сердце. Фёдор попытался бросить взгляд, полный раздражения, но понимал, что в его нынешнем состоянии это выглядело жалко. Попроси он Николая прекратить спектакль, то тот сделал бы прямо наоборот. Так что молчание сейчас было единственным разумным выбором. Тем не менее, из этой клоунады прояснилось кое-что важное. Главное, что он выяснил, что именно Николай спас его от смерти. Как сам выразился, «выхаживал». Фёдор, наверное, должен был испытывать благодарность, и, возможно, в какой-то степени испытывал, но это не меняло факта, что теперь он был в долгу, который не собирался возвращать. Николай само воплощение непредсказуемости, и понять его мотивы будет задачей мучительной, если они вообще существовали. По крайней мере, Фёдор был уверен, что сейчас его жизни ничего не угрожает, ведь если бы Николай хотел его смерти, не стал бы спасать и лечить. Но считать, будто опасности вовсе нет, было бы глупо — с шутами никогда не знаешь, где граница, здесь был скрытый мотив. Противоречия их вторая натура, и не исключено, что, спасая, он всё равно замышляет его конец. Зрение на миг поплыло. Боль накатила волной, делая само мышление физически невыносимым. Не желая показывать ещё больше слабости, Фёдор сохранил холодную осанку, пусть это и выглядело нелепо и Николай ведь видел, в каком жалком он состоянии, видел его почти на смертном одре, но инстинкт самосохранения был сильнее. Он ненавидел казаться уязвимым, и потому избегал этого всеми силами. Николай мог быть мастером на все руки, но Фёдор сомневался, что тот владеет достаточными медицинскими навыками, чтобы справиться с такими ранениями. Значит, кто-то с практикой, вероятно, врач, лечил его. Но это место не походило на больницу, а больше как импровизированный лазарет. После ареста два месяца назад его имя значилось во всех базах данных преступников, так что появиться в обычной клинике было невозможно. Оставались только подпольные варианты или фиктивные имена. Но если Николай превратил именно эту комнату в больницу, это о чём-то говорило, хотя Фёдор был слишком измождён, чтобы обдумывать глубже. Единственный вывод: тут замешаны тёмные дела. И знает Бог он обязательно доберётся до сути. — Как? — спросил он наконец, иронично отметив про себя, как «элегантно» прозвучало. К сожалению, в его состоянии на разговор сил не хватало, из-за чего приходилось экономить слова. Николай снова расплылся в улыбке. — Ну-ну~ — протянул он напевно, но голос был совсем не лёгкий. — Разве вежливо просить фокусника раскрывать секреты своего номера? Очередной уход от ответа, замаскированный под шутку. Ничего нового, и всё же что-то изменилось. Может, дело в том, как Николай смотрел на него, но Фёдор впервые не доверял собственным ощущениям, ибо всё это могло бы быть побочным эффектом седативов и жара. Николай всегда уделял ему больше внимания, чем стоило, и всегда шутил, заигрывал, пытался сблизиться сильнее, чем дозволено — ничего необычного. Но всё же… — Даже не скажешь “спасибо” за мои старания? — поддразнил Николай и тут же получил новый холодный взгляд. До тех пор, пока ад не замёрзнет, из уст Фёдора не вырвется благодарность. Даже его спасителю. Его гордыня не позволит кланяться кому либо. — Ох, моё сердце официально разбито! — …Где мы? — проигнорировал его шуточный тон Фёдор, уже раздражённый отсутствием прямых ответов. Он понимал, что добиться внятности от шута так же бессмысленно как пытаться выжать кровь из камня, но иного выхода не было. Пока нет. Как только он восстановится, расстановка сил изменится. Но Николай не спешил делиться даже местоположением. — А тебе бы хотелось знать, мой дорогой? — протянул он мягко, но в единственном видимом глазу сверкнула насмешка. — Боюсь, способы телепортации фокусника тоже входят в профессиональные тайны~ Фёдор тяжело вздохнул, ощущая жжение под рёбрами при каждом вдохе. Всё это никуда не вело. Он не знал ничего — ни что произошло, ни чем закончился конфликт, ни что стало с миром, ни где он находится, ни сколько времени прошло, ни почему он вообще жив. Ничего. Кроме того, что Николай что-то скрывает и даже не пытается это прятать. Взгляд Фёдора стал твёрдым. Из чистого упрямства он собрал остатки сил и приподнялся, хотя боль тут же наказала за дерзость. Неважно. Было кое-что поважнее. — Прекрати это представление. Слова едва сорвались с губ и что-то изменилось. Хорошо это или плохо, Фёдор не знал. Николай усмехнулся, остро, зло, почти жалостливо, и потом выпрямился и тихо произнёс: — Знаешь ли ты, о чём просишь, Дос-кун? “Да”, — хотел ответить Фёдор, но сдержался в последнюю секунду… Шестое чувство подсказывало, что он действительно не знает. Может, правильнее было бы спросить не “что случилось со мной?”, а “что случилось с тобой?”. Прежде чем он успел развить мысль, Николай использовал свою способность, чтобы подтянуть к себе табурет. Визг металла по кривому ламинату неприятно резанул слух, как напоминание, что расслабляться рядом с Николаем нельзя. Не тогда, когда у того в распоряжении сила без ограничений. Николай поставил табурет примерно в метре от кровати и сел. Потом подался вперёд. Фёдор умел читать язык тела, это всегда помогало в его деле, и сейчас было очевидно, что Николай хочет приблизиться, почти жаждет, но по какой-то причине сдерживается. Фёдор не понимал почему, если раньше тот никогда не боялся вторгнуться в чужое личное пространство и всегда инициировал касания, прекрасно зная, чем они могут закончиться. Хотя подозревал, что причина на то была. И очень веская. Карта сошла с глаза. Такое случалось редко, но каждый раз Фёдор ловил себя на странном ощущении, будто его завораживали разноцветные глаза Николая. Были ли они результатом линз или природной гетерохромии, он не знал, как и не знал и того, где именно проходит граница между игрой и искренностью у Николая. Может, дело было не в его проницательности, а в том, что этой границы просто не существовало, точно так же, как не существовало чёткой линии между рассудком и безумием. Николай опёрся подбородком на ладонь и наклонился вперёд. — Скажи-ка, Дос-кун, как ты думаешь, что хуже, — произнёс он с тоном, в котором нежность смешивалась с насмешкой, словно он колебался между презрением и привязанностью. При всей печали улыбки в его взгляде таилось нечто тревожное. Возможно, дело было в том пристальном, почти пронзительном взгляде разноцветных глаз, только усиливал ощущение жутковатости. И всё же Фёдор чувствовал, что это лишь поверхность, лишь крошечная часть того, что скрывается под ней. — Обрезать птице крылья… или отнять у неё голос? О, как же ему одновременно нравилось и не нравилось, куда всё это шло. При других обстоятельствах Фёдор бы упивался философской беседой подобного толка, ведь она раскрывала в человеке то, чего не расскажет ни одно досье, прямой путь в самые интимные глубины психики. Но сейчас он не мог следить за ходом разговора, и Николай это прекрасно знал, лишь услаждая собственное тщеславие, подсыпая соли на рану. Как подло. Проснуться после чёрт знает скольких дней и не получить даже пяти минут покоя… Как предсказуемо. Хотя, пожалуй, он мог бы поддержать игру, хотя бы отчасти. Про «крылья» всё было очевидно. Бог дал своим созданиям голос, чтобы те могли возносить Ему благодарность — отсюда и выражение. Так что суть вопроса сводилась к выбору между свободой и правом на свободное выражение — то есть мнением. Но ведь само по себе это уже составляющая свободы, значит, размышлять особенно не о чем... Разве что скрытый смысл пролетел мимо его воспалённого рассудка. Но гадать он не стал, и просто поспешил с ответом. — Допустим, крылья, — никакая сеть меня не удержит, никакая клетка не заточит. У каждой тюрьмы есть вход, значит, есть и выход. Пара секунд тишины. Николай чуть склонил голову набок, словно ожидая продолжения. Но его не последовало. Поняв это, он, конечно, не удержался от колкости. — Всего-то? Он ведь нарочно лез под кожу, да? Может, Фёдор и вправду был раздражён, по понятным причинам, а может, Николай просто радовался, что тот наконец очнулся, и шутил по привычке. Вот только в этих шутках не было обычной лёгкости, напротив, в них чувствовалась подспудная, острая как лезвие нотка. Нет, тут дело было не в простом любопытстве и не в радости встречи. Совсем не в этом. — Я… — Фёдор запнулся, не зная, какое оправдание подобрать, когда правда лежала на поверхности. — …не в состоянии на большее, как видишь, — признался он нехотя, тихо, и закрыл глаза, предугадывая самодовольные ухмылки, которые непременно последуют. Говорить было больно, горло будто горело. — Редко когда услышишь от тебя столь честный и прямой ответ, Дос-кун, — заметил Николай без иронии и без издёвки. Фёдор украдкой взглянул на него и заметил на губах странную, почти нежную улыбку, и мягкий блеск в глазах. Странно. Он же просил Николая сбросить маску, но нутром чувствовал, что это не маска. Просто новый резкий скачок в настроении. Сами по себе перепады не пугали, но скорость, с которой они происходили, тревожила. — Мне это нравится, — почти шёпотом произнёс Николай, тоном, неуместным для той дистанции, что между ними. И почему-то Фёдору вдруг вспомнилось, как крепко тот тогда его держал, так, что было больно. —... так что я отвечу тем же. Николай скрестил ноги и выпрямился, то ли из-за широкого плаща, то ли из-за внезапной выправки он казался выше. — Последние месяцы, — начал он медленно, взгляд его, впервые за всё время, упал не на Фёдора, а на смятое бельё, — меня лишали крыльев. Не сразу, постепенно, их подрезали и подрезали... пока однажды утром я не понял, что больше не могу летать. — О, как же я страдал! — театрально воскликнул он, но почти сразу, с усмешкой, вернулся к спокойствию. — Зато я мог щебетать вместе с другими птицами, делать вид, что не прикован к земле. А когда они взмывали в небо, моя песня превращалась в элегию. Очень хотелось спросить, к чему все эти метафоры, но Фёдор сдержался. Впервые и, желательно, чтобы это было в последний раз, ему хотелось, чтобы Николай перестал говорить загадками, которые оба обычно обожали. Возможно, тот намекал на свою собственную абсурдистскую философию жизни, ту самую, что Фёдор находил одновременно восхитительной и нелепой. Но что-то не сходилось: подобные аксиомы бытия не рождаются за одну ночь. Фёдор был уверен, что Николай держался за них ещё до их знакомства. — И я был этим доволен, — Николай закрыл глаза и выдохнул. Когда он открыл их вновь, Фёдор готов был поклясться, что перед ним совсем другой человек, или, точнее, иная грань одного и того же. Внешне не изменилось ничего, кроме взгляда. Фёдор вспомнил избитую фразу о том, что глаза зеркала души. Как бы банально это ни звучало, теперь он не мог не задуматься, что же на самом деле творится в голове Николая, за пределами видимого. — А потом две недели назад мой голос украли, — тихо добавил Николай, и голос его стал опасно низким. Фёдор не испугался и уж точно не позволил бы себе испугаться. Одни слова без последствий. Только лает и не кусается. Точно так же, как тогда, когда Николай поклялся, что отравил его, а вместо яда подмешал плацебо. Хотя это вовсе не делало его безвредным, особенно учитывая, насколько непредсказуем он мог быть. Пожалуй, единственная его предсказуемая черта — сама непредсказуемость. Очередной приступ головокружения, новая волна тошноты. Фёдор с трудом сдержал боль и решительно проигнорировал её. Что он имел в виду под «украли голос»? Фёдор не имел ни малейшего представления, но предположил, что это аллюзия на события, произошедшие, пока он был без сознания. Значит, знать ему это не дано. Впрочем, и в поэтических речах Николая была польза: теперь Фёдор хотя бы понял, что с событий в Мерсо прошло около двух недель. — Поправочка, — воскликнул Николай, озорно подняв палец. Улыбка была такой же игривой, и всё же в ней звенела нотка лукавства. — Дело не в том, что я не мог петь, а в том, что рядом не было никого, кто услышал бы мою песню, — почти жалобно пробормотал он, глядя на смятые простыни с полуприкрытыми глазами, а уголки губ всё так же кривились зловеще. Фёдор невольно сжал ткань между пальцами, выпуская напряжение, не желая ни на миг позволять Николаю увидеть, что тот его задел. Если Николай заметил его реакцию, то виду не подал. Вместо этого продолжил. — Но теперь я снова обрёл свой голос, — в голосе мелькнула едва уловимая радость. Фёдор ощутил, как надвигается что-то…что-то, от чего стоит задержать дыхание. — Теперь я наконец смогу спеть тебе свою песню, — мягко, но уверенно произнёс Николай. И, наконец, поднял глаза. Их взгляды встретились. Фёдор ничего не сказал. Не отвёл взгляд, но и не ответил. Николай улыбнулся. Это было жутко. — Я люблю тебя. Сначала Фёдор решил, что ослышался. Или что жар довёл его до бреда. Боль в висках не давала собраться с мыслями, мозг словно пробуксовывал, повторяя услышанное снова и снова, пока наконец не уловил смысл слов. Первый порыв — отрицание. Этого не может быть. Может, Николай перепутал языки и не то хотел сказать? Абсурд. Его стихия — это язык, речь, выражение, и эти три слова слишком просты, чтобы забыть их значение. Фёдор слышал их десятки раз, но не припомнил, чтобы когда-либо подряд. И всё же он понимал: нет, это не ошибка. Либо Николай в каком-то своём бреду, либо попросту играет им, как всегда. Первое возможно, ведь Фёдор не знал, что произошло за прошедшие две недели, но второе выглядело гораздо правдоподобно. Вот только Николай не выглядел лжецом. А значит, либо Фёдор недооценил, насколько тот искусный актёр, либо собственные способности притупились. Третьего не дано. Искренность исключена. Николай пронзил его взглядом одновременно пылким и лишённым всякого чувства. Фёдор не знал, как на это реагировать, какой смысл пытаться уловить, кроме полного абсурда. Тяжёлое, натянутое молчание тянулось слишком долго, и он прервал его. — Я сказал тебе прекратить это, — сужая глаза, предупредил Фёдор. Взгляд не ослабел ни на миг. Тот пустил сардонический смешок. — Почему? Тебе легче притворяться, что это неправда? — Николай улыбнулся горько и фыркнул. Да. Но притворяться тут было бессмысленно: любовь была реальна — спорить не о чем. Фёдор, впрочем, ожидал, что Николай либо ответит шуткой и будет стенать о безответной любви, посмеётся ему в лицо, мол, всё это шутка, или распустит длинные метафоры о том, что имел в виду. То, чего он точно не ждал, что над ним будут издеваться. Оскорбительно, унизительно даже, но в его нынешнем состоянии оставалось лишь стиснуть зубы. И тут осознание ударило Фёдора, как поезд на полной скорости: его собственная реакция была предсказуема. Николай знал, что он отвергнет любую мысль о любви. Разовая возможность увидеть Фёдора таким беззащитным и ослабленным была использована, разумеется, чтобы задеть его, или, по крайней мере, так Фёдор был готов объяснять себе происходящее, ибо всё остальное привело бы к безумию. В мгновение ока Николай снова наклонился вперёд. На секунду Фёдор всерьёз подумал, что тот рванёт к кровати и перелезет через него, дрожащие тело и конечности явно показывали, сколько усилий он тратил, чтобы оставаться неподвижным. Николай хотел приблизиться, но, очевидно, сдерживался. Загадка же заключалась в том, почему. Фёдор догадывался, что лучше бы ему этого не знать. — Любовь слишком непредсказуема для тебя? — спросил Николай, глаза широко раскрыты, а улыбка была одновременно провокационной и чарующей. Да. И твоя сущность тоже временами такова. Фёдор не был наивен настолько, чтобы доверять чему-то, в ком он не видел возможности для обматывания уверенных нитей управления. Николай воспринимает этот «воротник» как ожерелье, не как знак порабощения, а как символ свободы, и ни один здравомыслящий человек без скрытых целей так не поступил бы. Доверять воплощению самой нестабильности, будь то Николай или сама любовь, было бы глупостью, раньше и уж точно не сейчас. Озарение поразило Фёдора — сбивало с толку не только странное поведение Николая, но и сам факт переворота ситуации. Вот он, прикованный к кровати, тяжело раненый, с лихорадкой, едва соображающий, не знает, что случилось в Мерсо, где находится и как Николай сумел залечить его раны. И именно эта потеря контроля потрясала до глубины души. Добавьте к этому странности Николая и его, якобы, признание в любви, и понятно, откуда возникло напряжение. То, как Николай смотрел на него, не облегчало положение, а напротив — наводило тревогу, заставляя думать, что эти слова могут быть искренними. С каждой секундой напряжение росло, и застоявшийся воздух комнаты мерк в сравнении с густотой того, что связывало их невидимыми нитями. Фёдор понимал, что что-то должно вот-вот лопнуть и— И вдруг Николай резко встал. Даже с лихорадкой кровь Фёдора застыла. Голова была наклонена, чёлка скрывала выражение лица, из-за чего невозможно было понять, что произойдёт, будет ли это взрыв или нет. Фёдор не позволил себе запаниковать, но задержал дыхание. — Ой, ну вот~, — пропел Николай и показал ему пластмассовую улыбку. В мгновение ока на место вернулась повязка на глазу и маска вновь на месте. Жаль. С одной стороны, он искал якорь искренности в этом хаосе. С другой стороны, он искал благословение, ведь Фёдор солгал бы себе, если бы сказал, что способен справиться с играми разума Николая в данный момент. Тем не менее, сам факт того, что Николай способен так резко менять поведение за долю секунды, был тревожен и дело не только в актерских навыках, как в случае с Сигмой раньше. За этим скрывалось что-то большее, капля искренности, безумие, сдерживаемое едва открытой дверью эмоций. — Разве я несправедлив к твоему уязвимому состоянию? — поддразнил Николай, а потом достал трость из плаща, протянул её и поднял подбородок, затем ухмыльнулся. Фёдор ответил взглядом, но с оттенком апатии, ибо предоставлять удовольствие Николаю тем, что тот играл на его нервах не входило в его планы. Трость коснулась щеки, но не опустилась ниже. Фёдор был в некоторой степени благодарен, иначе он бы не смог сдерживать болезненные стоны в таком состоянии тела. — Последние дни ты то приходил в себя, то терял сознание, — заметил Николай, проливая свет на его состояние. Если он несколько дней терял и возвращал сознание, значит, находился в некоем бредовом состоянии, вызванном травмами и необходимыми препаратами для их лечения. — Было одиноко, и я ни с кем не мог поговорить, — сказал он тихим тоном, меланхолия была очевидна, несмотря на веселую маску. Возможно, именно эти моменты, когда сквозь маску проглядывали эмоции, позволяли Фёдору терпеть шутливые выверты Николая. — Поэтому я обрадовался, что ты пришёл в себя, и, возможно, перегнул палку~, — добавил Николай с игривой лёгкостью, вся грусть рассеялась. С последним лёгким тычком трость вернулась на место. Странно, сколько он сдерживался от физического контакта, а в итоге коснулся лишь косвенно. — Ничего… — пробормотал Фёдор тихо. Ничего не было нормально. Абсолютно ничего. Николай казался довольным, будто выиграл в лотерею. Фёдор едва показал крошечную улыбку, хотя внутри ничего не улыбалось, но фасад должен был держаться. — Я оставлю тебя отдохнуть. Если что-то понадобится, постучи три раза по столу, — сказал Николай и направился к двери. На мгновение Фёдор почти не хотел, чтобы он уходил, и почти постучал сразу. Не из-за привязанности или желания компании, а потому что, как только Николай оставит его одного, руминативная боль снова станет центром внимания, и придётся столкнуться с реальностью: физическая боль и бесконечные размышления, делающие голову ещё более гудящей. Фёдор лишь хотел снова уснуть, но бегство ни к чему не приведёт, а только добавит лишь новых проблем. Как будто читая мысли, Николай замер у двери и оглянулся через плечо. — Не волнуйся, Дос-кун, у тебя хватит времени на обдумывание каждой мелочи, — поддразнил он, но в словах не было запрета. Намёк был мрачен сам по себе, Фёдор лихорадочно надеялся, что он слишком много додумывает. В глубине души понимал, что нет. — Это я тебе обещаю. Свет погас. Николай вышел, оставив дверь приоткрытой — клетка осталась открытой лишь для наивный крысы, которая ворвётся наружу, чтобы затем потерять надежду, осознав, что клетка была внутри клетки. Просто игра. В жизни ничего не даётся бесплатно, и Фёдор знал это слишком хорошо. Даже если бы он захотел подняться и уйти, то не смог бы — человечность держала его на месте. На мгновение Фёдор мог закрыть на это глаза, но головокружение и боль возвращались. Возможно, лучше сосредоточиться на физическом восстановлении. И всё же мысли блуждали. Я люблю тебя. Фёдор вновь повторял слова Николая про себя. Рёбра болели с каждым вдохом, но он всё же усмехнулся с издёвкой. Пусть пока останется мысль, что Николай действительно его любил. Какая же это любовь, если человек, который вернул тебя к жизни, даже не поинтересовался, как ты себя чувствуешь после того, как ты очнулся?