Nest is bird's safe haven but that's not what wings are made of

Бог знает, сколько он проспал… или пробыл без сознания, что в принципе, было одним и тем же. Важно было лишь то, что, придя в себя вновь, Фёдор сразу понял, что ему стало лучше. Конечно, до полного выздоровливания очень далеко, если жгучая боль в животе хоть что-то значила, но всё же лучше, чем в прошлый раз. Лёгкая дрожь по телу от лихорадки, и ноющая рана в плече от пули. Тяжесть век, которые спали дольше, чем Фёдор когда-либо позволял им. Кружащаяся комната, туман в голове, которому ещё предстоит рассеяться — хотя головная боль никуда не делась, потому что шестерёнки в мозгу никогда не переставали крутиться, даже во сне. Лёгкая пульсация между глаз, не такая уж тонкая подсказка того, что тайны ещё не раскрылись. Фёдор всё же смог сесть и прислониться к изголовью. Боль тянула назад в кровать, а там неизбежно в сон, но он упрямо отказывался слушать собственную биологию. К счастью, в этот раз боль была терпимой, иначе вся решимость быстро бы испарилась. Он вздохнул и сразу поморщился, когда рёбра возмущённо отозвались. Чёрт. Он провёл ладонями по лицу, пытаясь разогнать остатки сонливости, потом откинул волосы назад: они были неприятно липкими, всё же, две недели комы дают о себе знать, пора бы помыться. Впрочем, остальное тело ощущалось на удивление чистым. Да, кожа зудела и была чуть стянутой, но явно не настолько грязная, насколько должна быть. Николай ухаживал за ним. Это был единственный вывод, который можно было сделать, как и при виде свежей пижамы. Это оставляло во рту странное сладко-горькое послевкусие. С одной стороны, он должен был быть благодарен за уход. С другой же, его передёргивало от самой мысли, что его трогали, когда он был без сознания, без возможности сопротивляться, да ещё и такой человек, как Николай. Тот наверняка успел пару раз его пощупать, наверняка пару раз полюбовался, но помимо этого Фёдор сомневался, что Николай сделал что-то лишнее. Не из заботы или доброты — Бог упаси от таких наивных мыслей — а просто из-за состояния его тела. Недопустимая слабость, уязвимость, которую так легко использовать против него — одна лишь мысль о том, что творилось последние две недели, заставила Фёдора ещё крепче стиснуть зубы и вынести физическую боль. Ему понадобилось несколько попыток, чтобы подняться, но в итоге он справился. Комната качнулась, боль пронзила тело, напомнив, почему он вообще прикован к постели. Фёдор упёрся ладонью о стену, чтобы удержать равновесие; другую прижал к губам, прогоняя подступившую тошноту. Если спустя две недели он всё ещё в таком состоянии, то и представить не мог, как он вообще выжил. Как бы то ни было, Николаю предстоит дать серьёзные объяснения не в зависимости от его желания. Постепенно Фёдор взял себя в руки. Лихорадка не ушла, головокружение по-прежнему размывало зрение, слабость тянула обратно в постель, но мысли не могли остановиться. От шкафа до медицинских приборов и тумбочек, Фёдор знал, что должен обыскать каждую пядь спальни, но сейчас приоритетом было выбраться из этой клетки в… если его подозрения верны, немного большую. Теснота комнаты душила сильнее, чем спертый воздух. Не раздумывая, он направился к двери, ведущей, предположительно, в гостиную. Стоило ему переступить порог, как подозрения подтвердились. Он улыбнулся, и улыбнулся по-настоящему. А затем, несмотря на резкую боль в животе, рассмеялся собственному жалкому положению. Какой же ты лицемер, раз рассуждаешь о свободе такими высокими словами. А может, и не лицемер вовсе, а просто до отвращения эгоистичный человек. Разумеется. Разумеется, все окна наглухо забаррикадированы изнутри. Пара вертикальных дощечек, прибитых поперёк трёх средних по размеру окон, и уже издалека Фёдор понял, что сорвать их голыми руками нереально, тем более в нынешнем состоянии. Отвёртка могла бы помочь, или хоть какой-то инструмент… но ещё до начала поисков Фёдор понимал, что это бесполезно. У Николая было две недели форы, чтобы продумать все пути побега и убрать всё, что могло бы их обеспечить. Ящик с инструментами он точно не найдёт, но Фёдор сохранял слабую надежду, что когда-нибудь, в более бодром состоянии, сможет соорудить что-то импровизированное. Сейчас же, даже выбравшись из дома, он вряд ли смог бы уйти далеко, ну или Николай поймает его, притащит обратно и, пожалуй, ещё и прикуёт к кровати. Из любопытства Фёдор вернулся в спальню и проверил шкаф, который пропустил минутой ранее. Ещё один тихий смешок, ещё один всплеск боли в рёбрах, на который он не обратил внимания, так как вещей более насущных было предостаточно. Свежий комплект одежды и белья ничего хорошего не предвещал. Фёдор вытащил наугад рубашку и брюки, приложил к себе для примерки: как и ожидалось, сидят идеально. Значит, ты хочешь превратить клетку в мой дом? Смело предполагать, что я смирюсь с таким положением. Не найдя в шкафу ничего полезного, Фёдор повернулся к аптечке у изножья кровати. Он попытался присесть, но боль в животе не дала даже начать. Сил поднять коробку на кровать тоже не хватило, но в этом не было необходимости, ибо цепь и замок на крышке ясно говорили, что внутри спрятано что-то ценное. Скорее всего, ножницы или скальпель. Он запомнит это. Фёдор кое-как доковылял до гостиной и на этот раз осмотрел её как следует. Потёртый диван и такой же видавший виды софа, журнальный столик с винтажными безделушками, более широкий стол напротив зоны отдыха, где логично было бы стоять телевизору, книжный шкаф в дальнем левом углу, ещё одна витрина и обеденный стол с потрёпанным ковром со сложным орнаментом под ним, расположенный прямо посередине комнаты — обстановка определённо не походила на японскую, скорее напоминала что-то из восточного блока. Однако Фёдор не торопился с выводами. Глаза лгут, шуты веками пользовались этим человеческим заблуждением, создавая правдоподобные иллюзии. Доверять можно лишь тому, что поддаётся хватке, тому, на что можно накинуть свои ниточки и дотронуться. Никаких предположений, никаких ставок, лишь твёрдые факты. Несмотря на старомодный стиль, дом выглядел ухоженным. И опять же, никакого вывода. Кто знает, может, это место пустовало годами, пока Николай не наткнулся на него; а может, всегда принадлежало ему. Фёдор прошёл вокруг стола и подошёл к наполовину заполненному книжному шкафу. Он провёл пальцем по полкам — почти без пыли. Его интересовали не сами книги, а язык, на котором они написаны. За исключением пары японских, которые Фёдор без сомнения приписал попыткам Николая пустить пыль в глаза, все остальные были на английском. Это не дало абсолютно ничего. Досадно. Фёдор обошёл стол с другой стороны и заметил лист бумаги, который проглядел раньше. Ничего особенно показательного, лишь рецепты на лекарства и инструкции по дозировке; опять же, на английском и латыни, что ровным счётом ничего не уточняло. Глаза Фёдора пробежались по списку — чёрт, он был длинный. Вляпался он знатно, ничего не скажешь. Врачи и так-то славятся неразборчивым почерком, но этот переплюнул всех. Судя по каракулю и исправлениям в написании, Фёдору пришло в голову подозрение, что составлявший его был под сильнейшим стрессом. Интересно… ещё один кусочек головоломки. По предписанию врача там была и часть на русском, о том, какие лекарства ему принимать, в каких дозах и когда, а также описания его травм. Чем дальше Фёдор читал, тем хуже становилось; судя по всему, дважды он был на грани смерти, а внутренние повреждения настолько серьёзны, что на восстановление прежних физических возможностей уйдут годы. Фёдор уставился на бумагу и едва не сжал её в кулаке. Серьёзное отставание от плана, недопустимое ограничение. Однако, как бы ему ни хотелось, он знал, что не в силах перешагнуть пределы человеческой биологии. Придётся импровизировать и держаться подальше от активных действий, а значит, добавить больше фигур на шахматную доску. Разумеется, всё это когда он выберется из клетки, в которую его запер Николай. Не если, а когда. Даже если бы не подпись Николая внизу, Фёдор бы узнал его почерк. Но особенно бросалась в глаза серьёзность — ни шуточек, ни нежных обращений, ни игры словами, ни смайликов. На миг Фёдор вспомнил ту странность в его улыбках и поведении, что мелькала, когда он был в последний раз в сознании. Ничего нового: под шумной клоунадой и поверхностным безумием всегда пряталась его трезвая, чуть горькая сущность — этот дуализм и определял Николая. Но раньше грань между игрой и подлинностью всё же прослеживалась. Фёдор чувствовал, что теперь это уже не так. В его безумии проступила искра искренности, а сам Николай потерял часть себя, растворившись в абсурдистской философии, которая неизбежно ведёт лишь к собственному краху. Что-то треснуло, что-то сгнило без шанса на исправление, пусть пока рано говорить что именно, но Фёдор был уверен, что со временем он узнает это досконально. Оставив бумагу там, где он её нашёл, Фёдор направился на кухню. Она оказалась довольно тесной: помимо пары рабочих поверхностей, плиты, холодильника и мусорного ведра, смотреть было особо не на что, да и развернуться негде. Фёдор проверил шкафчики и ящики, иронично, или, пожалуй, даже уместно, но на кухне было всё, что следовало бы быть… кроме металлических столовых приборов. Всё было пластиковым. Фёдор лишь усмехнулся себе под нос, наполовину в недоумении, наполовину впечатлённый тем, с какой решимостью Николай стремился удержать его взаперти. Разумеется, и кухонное окно было заколочено, хотя ниша вокруг позволяла предположить, что Николай с помощью своей способности всё же мог открывать его хотя бы ради вентиляции. Видя кофе, чай и специи в шкафчику, Фёдор открыл холодильник, чтобы проверить наличие еды; да, она была. По правде говоря, даже если тело требовало восполнить энергию, одна лишь мысль о еде вызывала у него приступ тошноты. Хотя Фёдор заметил, что некоторые продукты уже были использованы — скорее всего, Николаем, что значит, он провёл здесь больше времени, чем требовалось для ухода за ранами. Возможно, стоило бы спросить не о том, сколько Фёдора здесь держали… а сколько времени Николай вообще проводил вне этих стен. Ванная оказалась примерно того же размера, что и кухня. Удобно, что в шкафчике его ожидала новая зубная щётка; причём не одна. Слишком рано делать какие-либо выводы, слишком поздно укорять себя за то, что он не распознал рост одержимости Николая раньше. Возможно, тот жил здесь же. Возможно совсем рядом. Сейчас сказать было невозможно. Фёдор умылся и привёл себя в порядок насколько мог; ванну стоило бы принять позже, но сейчас сил не было, да и звук постоянно льющейся воды наверняка привлечёт внимание, если Николай действительно рядом. Он нашёл все нужные лекарства в шкафчике. Видимо, был удостоен доверия… по крайней мере в том, что не решит свести счёты с жизнью передозировкой. Прежде чем так рисковать своей жизнью, у Фёдора нашлась бы тысяча и одна альтернатива. Коридор тоже был миниатюрным, не говоря уж о мрачности. Кроме одинокой почти пустой полки там не было ничего, разумеется, если не считать наглухо запертых дверей. Дюжина засовов, три разных замочные скважины и навесные замки — Николай явно не пожалел времени на создание этой клетки. При других обстоятельствах Фёдор даже оценил бы его плотницкое мастерство. А вот сейчас его тревожили возможности, те самые тузá, что шут прятал в рукаве. Мастер на все руки… ещё несколько месяцев назад Фёдор решил, что пешка столь непредсказуемая, как Николай, может принести пользу. Разумеется, пешке следовало предоставить немного пространства, чтобы создать иллюзию свободной воли. Он учёл вариативность Николая, рассчитывая её при размещении фигуры на доске. Но чего не сумел предвидеть даже он, так это того, что собственный конь однажды поставит ему мат. Комната снова закружилась перед глазами. Фёдор опёрся о стену и был вынужден постоять так какое-то время. Силы покидали его с пугающей скоростью, неудивительно, учитывая, что стресс был главным катализатором. Фёдор вернулся в гостиную и опустился на диван. Он ещё раз оглядел комнату. Возможно, ему следовало сосредоточиться не на том, что есть, а на том, чего нет. Ни единого намёка на местоположение даже календаря на стене. Еда в холодильнике лежала в пакетах без каких-либо этикеток. Никаких электронных устройств, хотя, Фёдор признал, что дать ему ноутбук или телефон было бы нелепой ошибкой со стороны Николая. Радио стало бы подарком свыше, хотя бы чтобы разрушить эту гнетущую тишину. Пусть оно и не дало бы ему билет на свободу, но хотя бы подсказало бы, где он находится и что стало с внешним миром. Удался ли план Фукучи? Или Агентство с Мафией смогли перехитрить его? Должно быть, Дазай сумел сбежать из Мерсо и увёз Сигму в Йокогаму. Значит, его мечта о тёплом «доме» наконец осуществила, а ведь иронично, что и Фёдор теперь получил свой «дом», но он был полной противоположностью: холодным и одиноким. Дюжина загадок без единой подсказки для разгадки, но всё указывало лишь в одном направлении: целью Николая была его изоляция. Это очевидно, он физически лишён выхода, но ограничение не заканчивалось на этом: оно распространялось и на психику. Любая информация о внешнем мире будет исходить от Николая, и следовательно, будет отфильтрована, приукрашена ложью и подана как подарок, а не как соль на рану. Конь возжелал играть роль короля и единолично распоряжаться шахматной доской, но он был бы полным дураком предполагать, что другой король сдастся без боя. Фёдор решил, что сначала должен выслушать, что Николай скажет обо всём произошедшем, и только потом вырабатывать стратегию. Как мотылёк на огонь, он вернётся к нему. Фёдор не сомневался в этом ни на мгновение. Возможно, дело было в седативах или общей истощённости, но он почти ничего не чувствовал по поводу нынешнего положения: ни осязаемой близости смерти, ни поражения от Дазая, ни того факта, что Николай держит его пленником — ничего. Нет, он был в ярости, но ярость эта была скорее умственной, чем эмоциональной. Будь благодарен за это, иначе я бы даже не стал ждать твоих объяснений. Хотя, признаться, в нём теплился и интерес. Он выбрался из шахматной партии Мёрсо лишь для того, чтобы оказаться в другой, с шутом собственного двора. Само собой, аппетит только разыгрался. Само собой, он удовлетворится лишь полным и безоговорочным разгромом. В том, что произошло, не было никакой загадки: Николай привёз его из Мерсо сюда, выходил, а теперь не собирался отпускать. А вот почему, вопрос хороший, и на который у Фёдора, как ни неприятно признавать, сейчас не было ответа. А может, и был, возможно, ответ уже аккуратно лежал перед ним, а он просто предпочитал смотреть в другую сторону. Фёдор фыркнул, тут же поморщился от боли, провёл пальцами по волосам и взглянул на крошечные щели между досками, заколотившими окна. Свобода видимая, но недосягаемая — причины заточения неосязаемые, но вполне ощутимые. Так всегда бывает с мотивами, основанными не на чём-то конкретном, а на нестабильности человеческих эмоций и импульсивности. По сути, Николаю и говорить ничего не нужно, ибо у Фёдора уже было предчувствие, что происходит. С другой стороны окон слышалось щебетание птиц. Обычно он наслаждался бы их пением, но сейчас не мог вынести звуки свободы. Что там, снаружи? Этого Фёдор в данный момент не знал, да и не особенно желал знать. Мир может гореть, его это мало волнует — он лишь выпьет свой чай.

***

Николай решил появиться примерно полдень. Разумеется, не через дверь или какие-либо из забаррикадированных окон, а с помощью своей способности — просто чтобы напомнить ему о том, чего он сам не может. Николай перенёсся прямо в гостиную и, увидев его за столом, засиял, как ребёнок накануне Рождества; будто бы не существовало сотни и одной причины, по которым Фёдор должен был бы презирать один лишь его вид. Хотя Фёдор и не презирал — по крайней мере, не полностью: ненависть была бы слишком связывающей, а привязанность не настолько сильна. Будь она сильнее Фёдор подозревал, что не сидел бы здесь вовсе, а Николай обеспечил бы себе гарантию, что к сумеркам птичка уже будет чирикать у его окна. — Посмотрите-ка, кто решил проснуться, — Николай всплеснул руками и пропел, со всей своей веселостью на лице; лишь маска. Фёдор промолчал и опёрся подбородком о ладонь и улыбнулся тем способом, который Николай уже должен был бы узнавать как предвестник ничего хорошего. Они удерживали зрительный контакт несколько секунд, достаточно, чтобы послание отпечаталось, чтобы Николай понял последствия того, что позволил импульсу взять верх. Он, должно быть, уловил молчаливый намёк, и взгляд видимого глаза смягчился. Игривость осталась, но было кристально ясно, что это маска. Готовься, все худшие сценарии, которых ты боялся последние две недели, покажутся ничем перед тем, что ждёт тебя на самом деле. Послание передано без слов. Фёдор отвёл взгляд и потянулся к третьей чашке чая, его организм был сильно обезвожен, а чай всегда был одним из его любимых напитков. Он сделал глоток и позволил взгляду скользнуть мимо Николая, негласно намекая на то, что тот не является непосредственной угрозой, вопреки всякому здравому смыслу. Или, точнее, что он не достоин неразделённого внимания. Не как проявление высокомерия, а как наказание. Фёдор знал, что именно этого тот добивался, и ударил туда, где больнее всего. Улыбка Николая расплылась шире, блеск в неприкрытом глазу стал ярче. Если Николай почувствовал необходимость усилить театральность, то у Фёдора не было сомнений что стратегия сработала. Ты можешь получить преимущество и застать меня врасплох один-два раза, но мы оба знаем: победа не будет твоей. — Полагаю, твоё состояние улучшилось, раз уж ты смог осмотреть дом, — заметил Николай и кивнул подбородком в сторону чашки, которую Фёдор держал в руке, голосом ни слишком серьёзным, ни чрезмерно оживленным. Так значит, в такую игру они решили играть? Что ж, прекрасно. Слон может быть в комнате, но в этой тесной коробке места хватило бы для целого стада; все бы задохнулись от затхлости вместе с ними, перегрызаясь этим напряжением. Тем не менее… разочаровывающе, но в то же время, диаметрально противоположно, захватывающе. Николай либо величайший дурак, либо самый смелый, раз решился бросить ему вызов и быть уверенным в победе; хотя от этого он не становится меньшим дураком. — Действительно улучшилось, — подтвердил Фёдор и опустил чашку. Глаза его усмехнулись, и он облокотился щекой на ладонь и позволил взгляду скользнуть по комнате к забитым окнам. — Но я беспокоюсь, что несвежий воздух ухудшит моё состояние, — добавил он без малейшего волнения, будто намёк не был очевиден как день. Николай проследил его взгляд. — Ах, это, — отозвался он так, словно речь шла о пустяке, а не о ключевой проблеме. Пару секунд его глаза были прикованы к собственному дерзкому «произведению», затем вернулись к Фёдору. Николай улыбнулся одновременно невинно и зловеще, и Фёдор не мог уловить, где заканчивалась злоба и начиналось что-то личное. — Жаль, я не могу открыть окна — птичка может улететь, — пожал плечами Николай тем же тоном, каким обсуждают погоду, тем же тоном, каким говорят о побеге настоящей птицы, будто метафора была буквальной. — Птичка, которая слишком долго не летала, не имеет сил выбраться наружу, — парировал Фёдор с безупречной улыбкой. На секунду он задумался, способен ли Николай заглянуть глубже поверхности и увидеть злость, спрятанную под сухим весельем и интересом, или же умение заглядывать в душу другого у них не взаимно. Второе ему нравилось бы больше, но и первое не так уж плохо — ставки бы взлетели в разы. — Именно, — пропел Николай и провернул трость в руках. — Вот почему в клетке безопаснее — подальше от всех опасностей, которыми грозит её любопытный ум. Фёдор продолжал улыбаться, хотя внутри мрачно хмурился. Нет, эта аллегория ему совсем не нравилась, он не был настолько глуп, чтобы думать, будто Николай намекает лишь на его текущее состояние. Иначе не было бы укола насчёт «любознательного ума». Понемногу туман начинал рассеиваться, хотя до окончательного осознания ещё далеко, но очертания картины уже кристаллизовались. Для Николая, человека, чья сущность пронизана свободой и движением, лишить его того же… это было почти комично в своей абсурдности. Почти. Если бы только Фёдор не сам упустил момент и не оказался в этой клетке. И не обязательно той, что в Мерсо, той, что едва не стала ему могилой. — И желания птички тут ничего не значат? — спросил Фёдор всё же, хоть и прекрасно знал ответ. Кто бы мог подумать, что ты окажешься таким слабым и поддашься человеческому сердцу — той самой вещи, от которой сам клялся уйти даже ценой собственного рассудка. Но ты не понял главного: безумие, это самая человеческая вещь из всех. Тихий смешок, и Николай прикрыл глаза, улыбнувшись улыбкой человека, который идёт на казнь ранним утром. Вина, смешанная с эгоистичным желанием, перемешанная до неузнаваемости в крепкий маленький яд под названием тоска. И всё же подавленное чувство победило здравый смысл. — Они значат. Просто они второстепенны, — прошептал Николай именно то, что Фёдор и предвидел, и тем самым запечатал свою судьбу. Ни к чему были слова, оба знали, что фарс окончен; басня дошла до развязки, но жизнь не сказка, здесь “они жили долго и счастливо” не бывает. Николай взглянул на него ещё раз, затем закрыл глаз и выдохнул с горькой насмешкой — яд обращён был не к Фёдору, а к себе самому. Жалеешь ли ты об этом, хотел спросить Фёдор, но удержался; незачем — по выражению, мучительно разорванному изнутри, было ясно, что ответа Николай и сам пока не знает. Возможно, он скрыт в том, чего Фёдор не помнит о той ночи, возможно рассыпан по их взаимодействиям последних месяцев, неуловим в своей разрозненности. Или, может, ответа не существовало вовсе. Как птица, взмывающая туда, куда её приводит ветер, так и Николай ведом инстинктом, от которого столько времени пытался сбежать; но в отличие от птицы, путь его вёл не вверх, а вниз, к земле. Николай снял повязку, тем самым оголив свою искренность. Затем снял и плащ как жест абсолютной уязвимости. Странное признание поражения, такого Фёдор точно не ожидал. Карты не только раскрыты, но и брошены на стол; возможно, Николай, как ни парадоксально, сам желал, чтобы маски пали, чтобы они смотрели друг на друга без притворства, без поиска скрытых смыслов между строк. Что ж, Фёдору это только на руку, если Николай хочет искренности, он её получит. — Я ведь убью тебя за это. Ты ведь понимаешь это? Фёдор ожидал шока, хотя бы вспышки возмущения или вызнавания неизбежности, но ничего такого не последовало. Николай лишь криво улыбнулся и посмотрел на стол между ними; расстояние осязаемое, такое, которое преодолевается только физически. Он тяжело выдохнул, закрыл глаза, и на мгновение выглядел таким измученным, что Фёдор и вправду задумался: если у него прорвутся слёзы, будут ли это слёзы безумия, скорби или чего-то совсем третьего, не поддающегося классификации. Похоже, он ожидал именно такого исхода, с лёгким недоверием заключил Фёдор. — Понимаю… — тихо произнёс Николай после небольшой паузы, почти шёпотом. И никакого подтверждения больше не требовалось — он предусмотрел такой ответ заранее. Воспоминания нахлынули, может и не в чётких образах, но как ощущение. Тогда ярость Николая была настолько пылкой, что сметала всё на пути, даже того,кого поклялась защищать, даже его самого. Угроза смерти была яснее ясного: пусть он и связан, но для исполнения угрозы Николаю хватило бы одного касания, и он это знал. Следовательно, должен бы беситься, или хотя бы быть раздражён тем, что пленник осмелился возмутиться. Где садистская ухмылка, где насмешливый блеск в глазах, что обычно говорил о неудовольствии? Где едва сдерживаемый азарт и жажда крови, разгорающийся аппетит? Как бы Фёдор ни хотел верить, что подспудная ярость бурлила, а болезненная усталость — всего лишь маска, он вынужден был признать: боль Николая выглядела настоящей. До какой степени ты умудрился внушить себе, что твои чувства ко мне — это любовь? Когда восхищение стало одержимостью? И главное, как я умудрился не заметить этого вовремя? Любопытно. Фёдор слегка склонил голову и спросил: — И тебя это не смущает? Похоже, Николай ожидал подобных вопросов. Он покачал головой и выдохнул, усталость была очевидной. Несомненно, не физическая, а душевная, та, что не знала покоя последние две недели. Хотя Фёдор подозревал, что эта мука началась куда раньше. — Ты единственный, кто имеет право меня судить, — сказал Николай и обошёл стол, приближаясь к нему. Фёдор напрягся, инстинкт самосохранения, но сохранил невозмутимость. К тому же пальто Николая всё ещё лежало на стуле в другом конце комнаты: будь у Николая дурные намерения, он бы не снял его. Однако это вполне могло и быть отвлекающий манёвром, попыткой усыпить бдительность, поэтому Фёдор не мог позволить себе расслабиться. Николай остановился в паре шагов от его кресла, наклонился и произнёс: — Свобода, дарованная твоей рукой, была бы благословением. Ни усмешек, ни колкостей, ни театральности — он говорил серьёзно. И Фёдор, обдумывающий возможность даровать Николаю эту желанную свободу, тоже. Возможно, именно эта серьёзность и удержала его от того, чтобы провести пальцами по его лбу и вынести приговор здесь и сейчас. С другой стороны, Фёдор никогда не был снисходительным, тем более он не делал ничего просто так. Если он избавится от Николая, то лишь потому, что получит от этого выгоду, потому что желает убить его, а не потому, что этого хочет Николай. Фёдор отодвинул стул и повернул его в сторону, чтобы они были лицом к лицу. Несмотря на то, что Николай нависал над ним, Фёдор не испытывал ни страха, ни поводов для него — все карты были у него на руках. Доминирование для него было так же естественно, как дыхание; единственное преимущество, которое Николай мог когда-либо получить, было лишь случайностью, или символическое превосходством, вроде нынешнего. Удивительно странная динамика, которую они выстроили в пределах этих четырёх узких стен; прошло меньше суток, а Фёдор уже уловил суть, почти абсурдно, как даже будучи загнанным в угол, все обстоятельства играли на его стороне. — Дерзко с твоей стороны говорить о свободе, — укорил Фёдор, не отрывая от Николая взгляда ни на секунду. Взгляд вовсе не обязателен, безразличие ранит куда сильнее. — Скажи это ещё раз, и я с радостью освобожу твою прогнившую душу, — затем он чуть понизил голос и пригрозил; даже Фёдор сам был не уверен, пустой ли это лай или он действительно исполнит сказанное. Повисла тишина, такая, что даже падение иголки было бы слышно. Кто бы мог подумать, что тишина может быть такой оглушительной, или, возможно, громкими были лишь собственные мысли. Николай продолжал пронзать его бесстрастным, но страстным взглядом, из которого Фёдор не мог вынести ни смысла, ни выводов. Тишина Николая могла сбивать с толку куда сильнее его болтовни; с последней то ясно, что это маска, а с первой остаётся только ломать голову и гадать, где начинается подлинность. — Разве ты не понимаешь, Дос-кун? Я не свободен, ты заковал меня в цепи, — подчеркнул Николай и опустился на колени перед его стулом, встал на колени, как придворный шут перед своим королём. Дурак. Поставить мат самому себе, так безрассудно подставиться, протянуть запястья под кандалы, ничего не требуя взамен… Фёдор не мог приписать этот безумный жест ничему, кроме как глупости любви, если бы удовлетворился поверхностным объяснением, был бы таким же дураком. Разумеется, тут был свой умысел — плата требовалась. Не одна марионетка уже плясала под его пальцами, и ещё многим предстояло упасть в ладонь. Некоторые знали о нитях, опутывающих их конечности, но покорно смирялись сопротивление лишь заставляло проволоку врезаться глубже; другие потерялись в собственном безумии, и потому пребывали в иллюзии, будто добровольно признают эти нити. Большинство же оставалось блаженно неведущим, осознание приходило поздно, слишком поздно, далеко за двенадцатым часом. Но так ни разу он не имел перед собой желающую марионетку, ту, что кланяется с открытыми глазами, с благостной улыбкой взирая на нити, впивающиеся в запястья до крови. Ты либо самый смелый дурак, либо безумнейший кукловод… но человеком, сведённым с ума «чистой, как девственный снег» любовью, ты точно не являешься. — Ты дурак, — вслух вынес Фёдор свой приговор и наклонился к этому дураку, стоящему на коленях перед ним. Мгновение он размышлял, не провести ли пальцем по линии подбородка Николая и не приподнять ли его лицо, чтобы тот посмотрел прямо в свою погибель, но касание он решил приберечь; ещё пригодится. — Занятный дурак, но оттого не менее дурак, — продолжил он, позволив себе лёгкую насмешку. Николай не нашёлся что ответить, должно быть, сам понимал, что попали в самую цель. По тем же причинам он и взгляд прятал, наверняка знал, что Фёдор увидит его насквозь. Значит, тот был на верном пути, и потому продолжил покровительственно: — Птица в открытой клетке, что отказывается видеть выход и убеждает себя, что находится в ловушке. Я бы с удовольствием позволил тебе разрушать себя, — отчитал Фёдор, — если бы ты не возомнил, что имеешь право тащить меня за собой. Тут была доля чистой правды: философия Николая была занимательной, пока он оставался зрителем. Но в том-то и дело, что лишь зрителем. Раз уж Николай осмелился навязать ему свои идеи, он переступил все границы и втянул его туда, куда Фёдор идти не намеревался. И забыть это в этой клетке было невозможно, не тогда, когда последствия Николаевой дерзости лежали прямо на нём. Фёдор откинулся на спинку стула, подводя итог: — Ты предал сам себя ради пустяка, — произнёс он с окончательной холодностью; мысленно коса уже висела над головой Николая, и оставалось лишь дождаться, когда тот поднимет взгляд, и удар будет мгновенным. — Но это не «пустяк», — возразил Николай и, как по команде, поднял глаза. Эмоции кружили в разных по цвету глазах, но упрямство было главным что Фёдор уловил. — Для тебя этот момент пустяк, но для меня это всё, чего я желал. — сказал он таким же тоном, каким вчера звучало признание. Если бы Николай выдал пластмассовую улыбку, Фёдор велел бы прекратить сентиментальность, но так он не мог понять, правда это или… вернее, считает ли Николай это правдой. Наконец Николай улыбнулся без тени удовлетворённости, лишь с печалью. Он постучал себя по виску и тихо произнёс: — Клетка больше не открыта, милый. Ты захлопнул её давным-давно. Вот почему стоит остерегаться слишком послушных марионеток — в любой момент они могут дернуть за верёвки с той силой, которую скрывали всё это время, и потянуть к себе самого кукловода. Признаю с трудом, но, возможно, я допустил ошибку в суждении, когда дело касалось мотивов Николая при вступлении в «Смерть Небожителей». Нет, не изначально — изначально суждение было точным. Однако со временем восхищение переросло во что-то пугающе непоколебимое, и вот это-то я не смог вовремя распознать. Если бы смог, тогда я бы… нет смысла размышлять сейчас, уже слишком поздно. Возможно, худшее во всём этом, что я не могу сразу сказать, как бы поступил, если бы вовремя заметил твою одержимость. Сухая насмешливая улыбка, ирония, направленная ни на кого конкретно. Взгляд Николая померк, он улыбнулся и тихо посмеялся. — Так что я запер и твою клетку тоже. Тишина легла после напоминания о решётках. На мгновение Фёдора даже потянуло к тому, чтобы вернуть себе свободу, даровав её Николаю, просто как «награду» за подобную дерзость. Немногие умудрялись оскорбить его так и остаться в живых, чтобы рассказать об этом. Дазай был исключением, поскольку они равны в интеллекте, и потому наказывать того, кто, бесспорно, настолько труднодоступен, было попросту неосуществимо. Но Николай это уже совсем другое дело, та рыбка, которую Фёдор не мог позволить себе упускать ни на секунду. Иронично, что именно это и загнало его в нынешнее положение. В некотором смысле, казалось, что Николай стремится занять каждую его мысль, пойти на крайности, лишь бы Фёдор не смог игнорировать его, хотя бы ради собственного благополучия. Неужели это могло быть местью? Если бы так, Николай приковал бы его к кровати и безжалостно высмеивал его лишение свободы. Он сидел бы у изножья и восхвалял бы мир за пределами комнаты и чудеса, что там скрываются. Но вместо этого всё было наоборот — временами казалось, что Николай, напротив, хочет, чтобы он забыл о решётках. Не только о тех, что на этой уютной маленькой клетке, которую кто-то иной мог бы назвать домом, но и о внешнем мире вообще — не из злобы, а по какой-то иной, незамутнённой причине. Быть может, в его представлении это необходимая плата за то, чтобы держать Фёдора рядом, пусть и в кандалах. Птица, рождённая в клетке, не осознаёт, что она пленница, и потому умирает счастливой, ибо она никогда не знала свободы. Однако он никогда не станет той беспомощной птицей, какой Николай желал бы его видеть, не после жизни, проведённой в полёте без ограничений. Ни буря не льстила, ни тьма не пугала, ни снег не замедлял; ничто не сдерживало его. И если он наткнётся на непредвиденную опасность и понесёт последствия собственной самонадеянности… Что ж, по крайней мере они будут его собственными. Идиллическая жизнь без малейших потрясений была новшеством, не привычным состоянием, и он не может вернуться к тому, чего никогда не знал. Следовательно, план Николая никогда не сработает по множеству причин, которые в конечном счёте сводятся к одному: его душу невозможно выковать в форму марионетки. Даже если он и будет играть таковую ради преимущества, это будет исключительно по собственной воле, ибо никаких нитей на нём никогда не будет. Казалось, Николай это понимал, потому-то он и говорил о заточении собственного разума и сердца. Потому-то и смотрел на него снизу вверх этими полными горечи глазами, выдававшими всё и ничего одновременно. В них сталкивались сожаление и тоска, но было неясно, на что именно направлено сожаление, на тяжесть собственных поступков или на неблагоприятные обстоятельства; на что направлена тоска, на свободу ли безумия его сердца, или на то, что из него никогда не уйти. По крайней мере, сейчас Фёдор этого сказать не мог. В глазах Николая что-то прояснилось — новое осознание, возможно, или давно утерянный вывод. Его выражение полностью отрезвело, в нём осталась лишь одна горечь. — Освободи меня. Как марионетка на ниточке, Фёдор наклонился вперёд и коснулся пальцем его лба. Но ниточек не было — марионеткой он не был; напротив, кукловодом, игравшим свою роль. На секунду дыхание Николая перехватило от прикосновения, потенциально смертельного, которого он жаждал сильнее всего. И всё же он не был шокирован, лишь спокоен. Ты наивен настолько, что веришь, будто действительно имеешь власть надо мной? Или наконец понял, что потерял себя ради ничтожной вспышки мнимой свободы? Николай опустился на одно колено и охотно позволил подушечкам пальцев отклонить себя назад. Он даже прижался к этому мимолётному прикосновению, словно умирал по нему, словно умирал по свободе, которую оно давало; фарс, ведь то же самое прикосновение могло точно так же заковать. Что за дурак. Хотя, Фёдор вынужден был признать, весьма занимательный дурак. В борьбе за ту самую свободу, о которой он так часто поэтизировал, он умудрился заковать себя в самые жесткие оковы — ради ничего. Ради безумия, на которое способно лишь человеческое сердце. Даже если бы Фёдор захотел избавиться от Николая прямо сейчас, он понимал: тем самым выстрелил бы себе в ногу. Прежде всего, у него нет никакой гарантии, что он сможет выбраться из этого дома с теми скромными ресурсами, что есть у него сейчас, даже несмотря на то, что физически он чувствует себя лучше. У Фёдора было предчувствие, что когда придёт время, ему придётся либо обмануть Николая, заставив того предоставить инструменты для побега, либо манипулировать им, чтобы сам открыл ворота, а для этого нужен рычаг давления. Поэтому Фёдор пришёл к выводу, что в его интересах держать Николая при себе, несмотря на уязвлённую гордость и пылающее желание наказать его за дерзость. Тому были причины, основанные лишь на холодной рациональности, но имелись и другие. Фёдор предположил, что одной из них может быть развлечение; какой король откажется от шута при дворе? Кроме того, способности Николая были практически всесильны, будь то его умение или масштаб возможностей разума, не скованного моралью; не потому что морали не было, а потому что он стремился её превзойти. Было бы глупо избавляться от столь мощной фигуры, пока она всё ещё пригодна. Непредсказуемая, но покорная марионетка, и всё же марионетка. Всё, что требовалось Фёдору — научиться правильно дёргать за нити. Фёдор провёл кончиками пальцев по лбу Николая и чуть размял кожу; ни слишком сильно, ни слишком мягко, ровно в той мере, чтобы в жесте ощущалась опасность. Мгновения было бы достаточно, чтобы активировать способность и взвесить его душу, а при тяжести его грехов лишь смерть могла бы принести освобождение измученной душе. Спасение, очищение от несчастий мира, вызванных греховными желаниями… нет, оно предназначено только душам, достойным спасения. — Ты не заслужил этого. Сардонический выдох. Затем смешок; один за другим. Веселья в нём не было, а смех был пропитан осязаемой мукой. Но и удивления не было тоже: Николай, должно быть, знал, что так просто он не получит желаемого. Фёдор предположил, что Николай мог бы всегда прибегнуть к физической силе и способности, загнать его в ситуацию «ты или я», где ради самосохранения он будет вынужден избавиться от него. Однако в таком случае это был бы жестокий, насильственный исход, к тому же, вызванный принуждением, и при таком раскладе Фёдор судил бы его «по необходимости», а не «по желанию». По всей вероятности, Николай предпочёл бы осознанное, добровольно принятое решение, иначе свободы в нём не было бы вовсе. В конце концов Николай перестал себя жалеть и сел. Вместо того чтобы встать, как Фёдор ожидал, он подполз ближе и попробовал «прощупать почву» так, как только шут способен. Логичнее всего было бы оттолкнуть Николая и наложить табу на любое физическое взаимодействие. Однако интрига звала, а любопытство отвечало — не раздумывая, Фёдор раздвинул ноги и позволил Николаю подползти ближе; не из каких-то особых чувств, а лишь из интереса, чтобы посмотреть, что тот сделает. Николай не стал заходить слишком далеко, и лишь положил голову ему на колено, прикрыл глаза и потерся щекой; будто пёс, жаждущий крупицы внимания от хозяина. Но псом он не был; ни одна собака не властвует над теми, кто ею владеет, ни одна не способна заковать хозяина так же, как хозяин может заковать её и выбросить ключ. Разве что в данном случае сам «пёс» завладел ключом и закопал его где-то в непамятном месте. — Мне больше некому в этом признаться, так что… можно я спою тебе? — спросил Николай, и интонация не поднималась к концу фразы, а, наоборот, опускалась; этим он дал понять, что собирается продолжить вне зависимости от ответа Фёдора. — Ты же не станешь использовать мою песню против меня? — пробормотал он с горечью, и эта горечь была осязаема в прищуренных глазах; даже когда он закрывал их, боль никуда не исчезала. Глупый вопрос — Фёдор был почти уверен, что это и не вопрос вовсе. Николай всё равно изольёт свои печали, прекрасно зная, что каждое слово будет обращено против него. Любая крупица искренности могла стать оружием. Топор опускался бы прямо в сердце. А значит, в интересах Фёдора позволить ему говорить, пока язык не онемеет; кто знает, вдруг Николай проговорится о чём-нибудь важном для его освобождения. “Пёс” всхлипнул и прижался сильнее. Фёдор хмыкнул и потрепал его по голове. Будучи искусным актёром, Николай владел собой почти безупречно, и лишь благодаря этой дисциплине сумел подавить дрожь. Однако удивление он скрыть не смог — это ясно читалось в расширенных глазах. Нежности он, разумеется, не ожидал, хотя давно должен был понять: жест и смысл редко ведают одно и тоже. Фёдор продолжил перебирать пальцами его волосы; эти поглаживания были лишь поглаживаниями. Никакого особого значения, никакой теплоты, кроме самой поверхности прикосновения. Никакого обещания милосердия, одна лишь насмешка над ним. — Этого я не могу обещать, — тихо произнёс Фёдор, играя его мягкой чёлкой. Пушистая, как и выглядела. Если дать себя одурачить его игривостью и одержимостью, можно было бы принять Николая за идеальную комнатную собачку, но послушным он не был, самое далёкое от смиренного; укусил бы руку, что кормит в ту же секунду просто по прихоти. — Конечно, не можешь, — хмыкнул Николай сухо, насквозь пропитанный сарказмом. — Именно это я в тебе и люблю. Рука Фёдора на миг застыла — лишь на миг он задумался, что ему делать с этими признаниями и как превратить их во что-то осязаемое, полезное. Забавно, но ничего не приходило в голову. Мысли путались, голова была ватной, возможно, он всё ещё не восстановился. Пальцы вновь продолжили поглаживать. Николай глубоко вдохнул. Прижался к его ладони, даже замурлыкал, но удовлетворения в том не было. Его взгляд был прикован к обветшалой, выцветшей картине на стене, унылому изображению озера в окружённом птицами лугу; мечта, которая так никогда и не сбудется. Картина буквально разлагалась… какая удивительно уместная деталь. — Я боялся, что ты никогда не проснёшься. Но, очевидно, боялся недостаточно, раз всё равно его похитил. Или же он боялся не гнева, ведь гнев у Фёдора всегда ледяной, холодный, а скорее возмездия и наказания в форме полного игнорирования. Вот чего Николаю действительно следовало страшиться. И он боялся не внешне, а по сути. Половину сегодняшнего дня он ждал кары, другую половину что она придёт позже, когда будет удобнее. Но он не пытался сбежать, не пытался увернуться, ведь он знает, что расплата неизбежна. — Для тебя эти две недели пролетели в миг, но я помню каждую секунду того ада, — продолжил он. Фёдор предположил, что это правда, особенно если всё это время он отчаянно пытался удержать его в живых; почему именно ещё предстояло выяснить. — Я чувствовал всё и ничего одновременно: ярость, печаль, истощение, раскаяние, одиночество, опустошение, — добавил он устало, тоном, в котором слышались все перечисленные муки. Пожалуй, сейчас был идеальный момент проявить “благодарность” — ничего, кроме дыма в глаза. Поэтому Фёдор лишь негромко хмыкнул и продолжил массировать Николаю голову, другой рукой проводя по его шее. Забавно, что к той мешанине чувств примешалась и радость, как Николай разрывался между тем, чтобы наслаждаться близостью, и невозможностью по-настоящему это сделать, ведь он знал: искренности в этом быть не может. Он понимал, что перед ним завеса, но не знал главного, что он не способен распознать истину, только манипуляцию. Фёдор украдкой взглянул на Николая. В то же время тот выглядел зловеще и словно вот-вот заплачет, и если бы слезы покатились по щекам, они были бы бесконечно более страшны, чем любая насмешливая ухмылка, ибо говорили бы о внутренней буре больше не сдерживаемой. Логика и рассудок улетучились бы, если бы хаос сильных эмоций, доводящих человека до безумия, прорвался наружу. Если бы это случилось, Николай не различал бы друзей и врагов, он уничтожил бы всё и вся, включая себя самого. Так Николай боялся, что Фёдор никогда не проснётся? Логично, ибо напряжение должно было усиливаться. К тому же было бы пустой тратой сил столько стараться, чтобы спасти умирающую птицу и создать для неё клетку, если птица всё равно бы умерла. — Что бы ты сделал, если бы я умер? — поинтересовался Фёдор или, по крайней мере, отчасти его подталкивало желание вскрыть психику Николая. — Сровнял бы Йокогаму с землей, — ответил Николай сразу, холодная ярость исказила тон. Фёдору даже не нужно было видеть его выражение, чтобы понять решимость, а также понять, что такое решение Николай обдумывал слишком долго, вероятно, из-за того, что он сам был близок к настоящей смерти за последние две недели. Ах, если бы Николай был так же мотивирован следовать своим планам до того, как всё пошло наперекосяк с Мерсо, но Фёдор понял, что бессмысленно плакать над пролитым молоком. — Мне конечно лестно, но как бы ты это сделал? — усмехнулся Фёдор, сохранив мягкую улыбку и столь же нежные похлопывания. — Ты шут, а не боевая машина. Шут будет шутить. — Фокусник никогда не раскрывает свои трюки~, — протянул Николай и засиял, но улыбка была слишком плоской, дешёвой имитацией его обычной жизнерадостности. Печаль была слишком сильна, чтобы любая маска смогла её скрыть, хотя он всё равно пытался. Через пару секунд Николай смог отодвинуть наиболее тяжёлое чувство сожаления в сторону, слегка поднял голову и подарил ему невинную улыбку полную зубов. — Но скажем так, отчаяние это лучший способ проверить пределы человека, — протянул Николай с привычной весёлостью. Фёдор, тем не менее, смог видеть сквозь поверхность. С этим Фёдор, безусловно, соглашался. Сигма был наглядным примером этого явления: одной лишь отчаянной ситуации было достаточно, чтобы он чуть не расправился с двумя Охотничьими Псами. Аналогично той ментальной клетке, о которой говорил Николай, у Сигмы была своя — неуверенность. Недооценка самого себя в сочетании с переоценкой других ставила его в трудное положение, из которого он мог выбраться только если довести себя до предела отчаяния. По этим причинам ему нужна была провокация, активная угроза всему, что он ценит, словно фонарь ведущий в темноте. Именно поэтому Фёдор позволял ему читать всё, что он хотел, доверяя, что пути Сигмы затуманятся и в темноте он снова вернётся в его руки. Что же стало с его судьбой, Фёдор, к сожалению, не знал. До получения противоречивой информации он исходил из того, что Дазай увёл Сигму с собой обратно в Японию. Что касается способностей, Николай едва имел какие-либо ограничения, если таковые вообще существовали. Единственной клеткой была та, что внутри него самого, однако, если верить словам Николая, даже эти прутья таяли под кислотой его безумия. Увы, даже если план Николая был лестным, он был бессмысленен, если Фёдор мёртв. Он не имел ни малейшего представления о масштабах планов и амбиций Фёдора. Шахматная игра бессмысленна без короля на доске, пешки без приказов бесполезны, какой бы силой они ни обладали. Следовательно, желания Николая видеть, как мир горит, были бы лишь вспышкой эгоистичного гнева; вопль ради собственного удовлетворения, а не исполнение воли того, кто уже не здесь. Судя по хаосу, едва сдерживаемому в самом Николае, черт, мир бы сгорел, жалко, что он не смог бы наблюдать за этой красивой катастрофой. Но ничего бы не исправилось. Ничто не родилось бы на пустынной земле, некому было бы восстановить разрушенное и принести гармонию в мир. — Это ничего бы не исправило, — ничего не исправит этот хаос, мы оба это знаем. Николай даже не вздохнул; усталый, понимающий взгляд говорил за него. — Я всё равно был бы мёртв. — добавил Фёдор холодно. Тишина последовала за его словами; ничего неожиданного, однако пауза прозвучала как-то неестественно. Губы Николая вытянулись в прямую линию, но было очевидно, что он приложил огромные усилия, чтобы не растянуть их в хищный оскал. Отвлечение внимания лежало на поверхности, вот только тяжело понять на что именно оно было направлено. Фёдор снова провёл пальцами по волосам Николая. Абсурдно, как простейшее прикосновение плетёт своё заклинание, как тоска заволакивает выражение лица чем-то настолько обыденным; дёргать за ниточки оказалось куда легче, чем он предполагал, и он бы солгал, утверждая, что не наслаждается таким поворотом. — Может, я бы начал искать Книгу, которой ты так очарован, лишь бы вернуть тебя, — произнёс Николай легко, почти легкомысленно, но Фёдор видел, что это не шутка. Фёдор нахмурился, несмотря на свою выдержку. Нет, он и не пытался скрыть неодобрение, он хотел, чтобы Николай его увидел. Значит, вот к чему были направлены все эти уколы. У Николая был план с самого начала, пусть и в виде ещё не до конца сформированного скелета, но всё же видение. Более того, он должен был понимать, что Фёдор подумает о подобной идее, и ведь всё равно не отказался от неё как от последнего, отчаянного варианта. Он должен бы разозлиться, и имел на это полное право, но Фёдор был скорее озадачен силой одержимости Николая. Должно бы насторожить, на что тот готов пойти, чтобы сохранить ему жизнь, но не только её, а именно его присутствие рядом. Достаточно одного взгляда на комнату, чтобы вспомнить, насколько далеко тот готов зайти. Фёдор усмехнулся, хотя и без тени веселья. Почти все вопросы постепенно находили свои ответы — ясные или лишь намёки, кроме одного: устроит ли Николая Фёдор живой, но вне его досягаемости? Вопрос первостепенной важности, ведь именно он определит ход его дальнейших стратегий. — Это было бы оскорблением самой жизни, — наконец бросил Фёдор с презрением. Николай улыбнулся и прижался к его колену, невинно, как хитрый кот, прекрасно осознающий свою шалость. Похоже, их маленькая шахматная партия приняла игривый оборот; не иначе как дымовая завеса. Ну что ж, кто он такой, чтобы отвергать приглашение? — Сила, что заключена в Книге, предназначена лишь Богам или их слугам, тем, кто достаточно силён, чтобы противиться соблазну человеческого эгоизма, — пояснил Фёдор тяжело вздохнув, всё ещё разочарованный. Николай надулся, разумеется, лишь игриво. — Потому что ты, очевидно, не из их числа, — добавил Фёдор, постучал пальцем по его лбу и оттолкнул назад. У Николая была возможность удержаться, но он нарочно размазался по полу, словно в комичном представлении, вероятно, ради эффекта. Фёдор не одарил его ни улыбкой, ни смешком. Он этого не заслужил. Грань между гипотетическим разговором и тем, что вполне могло бы стать реальностью при достаточно тяжёлых обстоятельствах, была тонкой. Абсурдное желание Николая удержать его рядом любой ценой, даже погнавшись ради этого за самой Книгой, которую Фёдор ищет, и ради сугубо эгоистичной цели, безусловно попадало во вторую категорию. Но он жив и относительно цел, так что Фёдор предположил, что волноваться об этом настолько не стоит — увы, информацию он всё равно отложил в дальний угол сознания. Последствия были чересчур занятными, а также тягостными. Впрочем, ничего нового, те, кто взмывает слишком высоко, не связаны тем, что происходит на земле; не связаны желаниями других. Доверь эгоисту, и он пожелает по-эгоистичному. Николай ещё пару ударов сердца улыбался ему, но, поняв, что Фёдор не намерен потворствовать его шутовству, его улыбка приобрела печальный оттенок. Он вздохнул, поднял взгляд и пробормотал. — Неужели желание защитить любимого человека так грешно? Да, если преследуя своё желание, ты сжигаешь всё на пути, включая того самого, кого клялся защищать. Ну ладно, возможно, метафора была не совсем точной, ибо в конце концов, Николай спас его. Хотя исключительно по эгоистичным причинам, и именно в этом и заключалась вся проблема. Николай знал, что не будь прутьев клетки, птица улетела бы к свободе, как только крылья зажили бы. Он мучительно это осознавал и не мог вынести — не мог рискнуть тем, что больше никогда не увидит птицу, что поёт на его подоконнике. Поэтому он её запер. Так птица будет его, но лишь на словах, ибо дух птицы не укротить. Нельзя владеть тем, что по природе не принадлежит никому. Если бы чувства Николая были хоть немного менее отравлены, защита завершилась бы спасением жизни. Но нет, прутья клетки были порождением лишь болезни в сердце Николая, извращённой пародией на когда-то чистые желания. — Я и не знал, что заколоченные окна и пять замков на двери ты поставил ради моей безопасности. Раз уж ни один луч солнца не способен пробиться в мою комнату, благодарю за просвещение, иначе бы я и не догадался, — бросил Фёдор с язвительностью из-за ослабленности его терпение опасно истончалось. — О, но это ведь ради твоего же блага, — Николай тут же возразил, и тон его был куда самодовольнее, чем Фёдор мог вынести. В глубине души Фёдор уже знал, что последует дальше, какой туманный аргумент Николай предъявит — оставался лишь вопрос верит, ли он сам в ложь собственного производства. Улыбка Николая расплылась шире, откровенная насмешка засияла во всей красе. — Я всего лишь защищаю тебя от самого себя, — пропел он с такой жизнерадостной напускной лёгкостью, что это стало по-настоящему пугающим. Он, впрочем, вовсе не был напуган, даже более — скорее раздражён. Как Фёдор и опасался, Николай пытался оторвать его от внешнего мира. Да, от всех опасностей, что он несёт, а значит от всех планов по поиску Книги и уничтожению Йокогамы. Однако безумная сверхзабота не ограничивалась этим, да и не была она просто сверхзаботой изначально. Нет, Николай хотел оторвать его от всего, что не связано с ним самим, хотел сделать себя центром мира Фёдора. Увы, искусственно он действительно этого добился, ведь теперь Фёдор будет вынужден думать о нём регулярно. Николай превратил себя в устойчивое присутствие в его сознании, но вовсе не в том нежном ключе, каким предположительно желал, а как белого короля на шахматной доске. Так или иначе, полагал Фёдор, что пока ещё рано спрашивать у Николая, стоило ли оно того, но через пару недель он будет ждать ответа с интересом. И всё же чрезмерная театральность выдаёт, что Николай, пусть даже подсознательно, понимает — все эти доводы лишь пустая отговорка. Он должен в какой-то мере осознавать удушающую природу своей любви. Если, конечно, столь упрямую, искажённую и душащую привязанность вообще можно назвать любовью. — Ты намекаешь, что я неспособен позаботиться о себе? — холодно прорезал тишину Фёдор, пронзив Николая взглядом и угрозой пригвоздив к месту. Однако угроза не испугала Николая; напротив, аппетит безумца лишь раззадорила щепотка опасности. Любой здравомыслящий человек промолчал бы или опроверг ехидный намёк, но Николай лишь одарил его дерзкой ухмылкой и съязвил: — Я в Мерсо увидел достаточно. В одно мгновение Фёдор подался вперёд и схватил Николая за затылок. Он резко потянул его к себе, нисколько не заботясь, больно ли было от рывка за волосы; хорошо, если больно, он хотел, чтобы было больно. Немногим позволено сыпать соль на его редкие, но глубокие раны без последствий. Тот срыв никогда не должен был случиться, неудивительно, что теперь он стал бельмом на глазу. Николай не знает его по-настоящему, но достаточно, чтобы понимать его гордость, а значит, и знать, куда именно бить такой репликой. Пожалуй, самым сильным ударом по самолюбию было даже не само падение, а то, кто именно спас его от последствий чудовищного просчёта. В ретроспективе Фёдору, вероятно, стоило благодарить судьбу за то, что Николай до сих пор не вытер этим ему лицо; вероятно, тот воздержался лишь потому, что ночь была окрашена и для него самого тяжёлыми воспоминаниями. Фёдор дёрнул Николая за волосы и запрокинул ему голову так, чтобы их взгляды встретились; смертельный прищур против болезненной, но самодовольной усмешки. Самодовольство мгновенно отрезвило его: Фёдор понял, что именно этого эффект Николай и добивался — его главная цель была пролезть ему под кожу. Недаром, но этого удовольствия Фёдор ему не подарит. Он ослабил хватку, но всё ещё держал Николая на месте. — Подбирай следующие слова осторожно, они могут стать для тебя последними, — предупредил Фёдор, голос низкий, ярость холодна как лёд. Пустая угроза, и оба это знали. Николай не боялся смерти, более того, искал её, чтобы сбежать от самого себя. Фёдору же было нечего выигрывать, избавляясь от того, кто пока что держит ключ к его свободе. Когда прижмёт к стене, лишь тогда, когда замок будет открыт или когда он увидит путь наружу, не зависящий от Николая, тогда Фёдор и вышвырнет шута из своего двора раз и навсегда. Похоже, Николай осознавал это тоже. Он продолжал ухмыляться, но в этой ухмылке не было высокомерия, лишь жажда, какая-то болезненная тоска. — Я могу часами говорить о… — Николай хрипло усмехнулся и начал говорить, не отводя взгляда. Он оборвал фразу, явно подбирая слова, достаточные, чтобы передать смысл до мельчайшей точки. Фёдор затаил дыхание, наполовину ожидая, что Николай сейчас откроет что-то по-настоящему меняющее восприятие. Да, сейчас он держал преимущество, но слишком тонкое, чтобы почувствовать безопасность. — …обо всём, — наконец прошептал Николай, проливая свет… ровно ни на что. Жаль. И всё же Фёдор не дал разочарованию проявиться. Не волнуйся, Дос-кун, у тебя хватит времени на обдумывание каждой мелочи. Внутри звякнул вчерашний посыл Николая, и Фёдор был уверен, что он докопается до сути любой загадки, даже самой мелкой. Последняя недооценка стоила ему слишком дорого, так что повторять ошибок он не собирался. — Но и целого дня не хватит, чтобы описать хотя бы крупицу тех цепей, которыми ты оплёл мою душу, — произнёс Николай торжественно, не прояснив при этом ровным счётом ничего. Фёдор и так знал о его фиксации, как он мог не знать, когда сам испытывал на себе её прямые последствия? Проблема заключалась в другом — он всё ещё не понимал, как использовать эту причудливую слабость Николая. За свою жизнь Фёдор манипулировал куда большим числом людей, или хотя бы пытался, чем теми, кого оставил в покое. Как сказал Николай, его цепи сжимали сердца бесчисленных людей. Одни туже, другие слабее, одни душили, другим позволяли дышать какое-то время, но оковы оставались. Однако Николай никогда не был тем, кто носил самые тугие узы, напротив, из-за его непредсказуемости Фёдор пришёл к выводу, что парадоксальная иллюзия свободы это лучший способ контролировать его. По этим причинам Фёдор редко дёргал его за ниточки, скорее он просто вручал шуту сценарий и позволял исполнителю вносить творческие правки. Величайшая ирония заключалась в том, что эти узы оказались самыми крепкими, но при этом никто не держал их в руках, ни Фёдор, ни сам Николай. По неясной причине Фёдор подвиг Николая снова положить щёку на его колено; никакого стимула не понадобилось, и Николай охотно подчинился. Фёдор не был любителем физического контакта, никогда им не был, и потому само решение инициировать прикосновение выглядело странным — ещё страннее было то, что ему, похоже, не мешала близость, которая обычно вызывала раздражение. Ощущение странности даже не вспыхнуло, как бывало прежде, напротив, прикосновение ощущалось почти естественным. Не стоит слишком долго размышлять о ничтожных мелочах. Фёдор криво улыбнулся и снова провёл пальцами по его волосам, если не с большей, то с той же нежностью, что и минутами раньше; в ответ Николай зажмурился, уткнулся в ладонь и издал жалобный звук, словно вот-вот заплачет. Как мало нужно, чтобы сделать его счастливым, но, видимо, отчаяние пока перевешивало. Фёдор заправил ему прядь за ухо и мягко помял мочку; удивил самого себя той мягкостью, на которую способен. Что уж говорить о Николае, неудивительно, что того разрывало между восторгом и мукой. — Всё сводится к одному и тому же, — устало пробормотал Николай, дыхание его скользнуло Фёдору по ноге. Но при этом он всё ещё держал руки при себе, заметил Фёдор. Николай знал своё место, где-то глубоко понимал правила этой игры — даже во дворце собственной конструкции он не был королём. — Я не хочу тебя терять. Ложь — или, по крайней мере, полуправда. Ты не хочешь потерять тот образ, что создал в своей больной голове. Насколько этот образ отличается от действительности, конечно, вопрос спорный, но у Фёдора было предчувствие, что единственное, что Николай мог бы сказать о нём с уверенностью, так это то, что слишком многое он сказать не может. Фёдор продолжал гладить его волосы с нежностью, не предназначенной для того, кем они являлись друг для друга. Он всё ещё улыбался, но в улыбке не было ни радости, ни чего-либо ещё. — Но ты уже потерял меня, — бесстрастно произнёс Фёдор. Ответа не последовало — да и не требовалось. Николай знал это. Он закрыл глаза и вздохнул, но всё равно прижался к ладони, в чьём тепле не было ни милосердия, ни привязанности. — Я знаю.

***

Фёдор понимал, что ради собственного здоровья ему не стоит слишком долго сидеть в ванне, но ничего не мог с собой поделать. Пар туманил голову, делал его ещё более сонным, чем обычно, однако прелесть гигиены держала его крепче любых доводов разума. К тому же две недели без нормальной ванны оставили кожу пересушенной и зудящей, так что забота об этом хотя бы частично снимет раздражение и накопившуюся мрачность; что уж тут скрывать, он просто ненавидел ощущение грязи. Он плеснул водой в лицо, затем намочил волосы, провёл пальцами сквозь пряди и намылил их шампунем; блаженство. Он не был любителем чувственных удовольствий, но всё же Фёдор полагал, что вопрос гигиены выходит за рамки глупой чувствительности и скорее относится к необходимости, чем к утончённой потребности. Рана на животе ныла, и долгое пребывание в горячей воде лишь сильнее раздражало кожу, к тому же с каждой минутой он становился всё более сонным, а последнее, что ему сейчас нужно — это потерять сознание в ванне. Фёдор знал, что пора заканчивать это блаженное занятие — кто мог подумать, что он когда-то станет так дорожить обычным купанием? Жизнь любит такие иронии. Стоило вытереться, переодеться в свежую пижаму и лечь в постель, надеясь, что там его никто не поджидает. Вздох. Усталость была не только физической, ибо умственное напряжение тоже ухудшало его состояние. Рефлексия над сегодняшними событиями совсем не помогала делу. В конце концов Николай предложил приготовить им ужин, мгновенно сменив тему с серьёзной на бытовую. Фёдор согласился, хоть и опасался яда, даже если подозрение казалось беспочвенным. У него уже было более десятка возможностей его убить, и ни одной он не воспользовался. Впрочем, лишь потому, что что-то не имеет смысла, вовсе не означает, что Николай этого не сделает, а значит, расслабляться нельзя. Они ужинали в основном в молчании. Если и говорили, то о пустяках. Фёдор всё же ел то, что Николай подал, решив, что у него, по сути, нет выбора — либо рискнуть, либо остаться голодным. Постучим по дереву, но пока он не замечал никаких признаков отравления; точнее, нынешние симптомы не усилились. Зная свой иммунитет, Фёдор не сомневался, что уже бы почувствовал тошноту. Но даже если еда была чистой в этот раз, это вовсе не гарантия, что так будет и впредь, а значит, остаётся лишь держать ухо востро. После напряжённого ужина Николай, к счастью, оставил его в одиночестве, конечно, куда он ушёл, оставалось загадкой. При обычных обстоятельствах Фёдор так быстро не выматывался бы от общения, но он и сам сейчас был не в лучшей форме. Да и осознание того, что он стал пленником того самого человека, которого сам держал в оковах, пусть и метафорически, тоже добавляло стресса. Обычно нарушения в планах его радовали, всё же совершенство надоедает, но конкретно это было не нарушением, а полной катастрофой. Фёдор провёл ладонями по лицу; поморщился, когда вода попала в глаза. Он нахмурился, опёр локти о колени и наклонился вперёд. Лишь в одиночестве он мог позволить усталости проявиться в такой степени, лишь в одиночестве он мог опустить защиту достаточно низко, чтобы размышлять о причинах и следствиях. Лишь в одиночестве мог быть собой. Что же делать — ответ очевиден. Ему нужно бежать и больше никогда не оглядываться. Если удастся избавиться от Николая и как следствие от проблемы того, что тот будет разыскивать его в будущем, тем лучше. Если нет, если это не выйдет во время побега, Фёдору не останется ничего иного, кроме как спать в полглаза, пока он это не исправит. Как он собирался этого добиться — идей было множество, хотя все пока были не более чем смутными набросками. Однако сейчас этого было достаточно, дальнейшее развитие ситуации определит, как ему действовать. Лучше не растратить шансы из-за поспешности и нетерпения; он выждет. Когда он сможет сбежать — целиком зависит от физического состояния. Поэтому Фёдор был намерен отдыхать настолько, насколько возможно, ибо это лишь пойдёт ему на пользу. Но он полагал, что речь может идти о неделях, если без должного медицинского ухода, разумеется, если подвернётся удобная возможность, он её не упустит. Одно было несомненно — Николай держал его здесь исключительно по личным причинам. Никакой великой схемы или порыва мести, он лишь внушил себе, что делает это из любви. Но любовью это не было, ведь Николай любил не его, а собственное искажённое представление о нём. Он должен был, по всем признакам, ненавидеть того, кто держит его взаперти по столь нелепым причинам и, с одной стороны, конечно, ненавидел. Однако Фёдор не мог искренне утверждать, что презирает Николая, если бы так, то откуда взялись те непрошеные похлопывания и ласковые прикосновения? Эти воспоминания не исчезали. Возможно, это было, пусть и подсознательно, частью более крупного замысла подать Николаю на серебряном блюде то, чего тот жаждет сильнее всего, чтобы соткать вокруг него сеть покрепче. А возможно, и нет. Фёдор всё ещё не мог вспомнить события той злополучной ночи с достаточной ясностью, однако он помнил нежность — ту, что читалась в заплаканных опухших глазах Николая, когда тот думал, что потерял его; ту, с которой он сам коснулся щёки Николая и прошептал его имя. Что породило такую мягкость, не лживую, надо сказать тогда, Фёдор не мог определить. Он попытался представить, будто умирает на руках у кого-то другого и проявляет подобную нежность, но не смог, ни представить себя делающим подобное, ни того, кто бы так же отчаянно прижимал его к себе. Определённо загадка. Фёдор решил, что не стоит слишком задумываться над нехарактерным поведением той ночи; в конце концов, он был не в самом ясном уме, истекая кровью. Всё это ничего не значило в большем раскладе — Николай подписал себе смертный приговор, вне зависимости от того, убьёт ли его Фёдор с улыбкой или с холодным выражением. Фёдор глубоко вдохнул, затем выдохнул. Грудь жгло, простое дыхание причиняло боль. Он нахмурился и сжал кулаки, чтобы подавить вспышку боли. Незначительная по сравнению с ударом по самолюбию, причинённым лишением выбора. Ему придётся приучить гордость к унижению, по крайней мере на время. Ничего не было в порядке, и всё же было. Если всё пойдёт прахом, если каждый побег провалится, если все двери окажутся закрыты, у него всё ещё останется козырь. Отчаянное решение, рискованное, но это туз в рукаве, который Николай не может у него забрать, не нарушив самой цели своего заточения. По губам скользнула хитрая усмешка. Фёдор бы рассмеялся, если бы не боль в груди. У него есть план.