Nest is bird's safe haven but that's not what wings are made of

Лихорадка заставила его проснуться. Где он находится, который сейчас час, что происходит — Фёдору понадобилось мучительно долго, чтобы собрать эту мозаику воедино. И даже когда он понял всё это, голова всё равно отказывалась мыслить ясно; да и дышать толком не получалось. Голова раскалывалась, он весь горел, трясся с ног до головы и не мог решить, жарко ли ему или холодно. Сказать, что он чувствует недомогание, было бы преуменьшением. Заснуть снова было невозможно, да и опасно, ибо не факт, что он вообще проснётся. Фёдор понимал, что у него нет выбора, нужно подняться и оставаться в сознании, пока жар хоть немного не спадёт. Несмотря на дрожь и жгучую боль в теле, Фёдор сумел приподняться. Он обхватил себя руками и принялся растирать плечи, не зная, пытается ли согнать озноб или согреться и без того кипящей кровью; быть может, это был просто рефлекс, лишённый всякого здравого смысла, будто у него вообще мог быть здравый смысл, когда с каждой секундой росло ощущение, что он лежит на собственном смертном одре. Голова пульсировала, мир плыл перед глазами, и пот струился по коже. Фёдор втянул воздух и поморщился, когда рёбра пронзила невыносимая боль. Если бы у него была привычка браниться, он бы выругался прямо сейчас. Не просчитался ли он снова? Неужели Николай и правда его отравил? Вероятность, всё же была, ибо с шутами никогда нельзя быть уверенным наверняка, но симптомы не походили на обычное пищевое отравление. Так что да, вполне возможно, пусть и маловероятно… а может, и вероятно, кто же знает, ибо он в таком состоянии Фёдор уже вовсе не мог рассуждать. Что Николай получит, выходив его, только для того чтобы потом отравить? Ничего, но логика ничего не значила, когда в игру вступали прихоти; без смысла и объяснения. Трудно было сказать хоть что-нибудь с уверенностью, было ясно лишь то, что ситуация безнадёжна. Ни бешеный жар, ни близость Николая в момент, когда он столь беспомощен, ничем ему не сулили добра. И всё же поделать он ничего не мог. Крылья по-прежнему подрезаны, птица слишком ранена, чтобы даже мечтать о полёте. Горло пересохло. Ему явно не помешала бы чашка чая или хотя бы воды. После нескольких попыток Фёдор сумел подняться; он едва не рухнул сразу же, но вовремя удержался. Зрение плыло, жар превращал даже элементарную координацию в непосильную задачу, и это ещё не говоря о том, как сильно его трясло. Фёдор никак не мог решить, что хуже, задерживать дыхание или пытаться вдохнуть, когда лёгкие протестуют, а может, дело было просто в том, что он сейчас в бреду, и настолько уязвим. Спустя, казалось, целую вечность Фёдор смог доковылять до кухни, и он сразу же упёрся рукой в панели на стене, чтобы не упасть. Дрожащими пальцами открыл один из шкафчиков и в темноте различил очертания стакана. Он обхватил его обеими ладонями, ибо одной держать было слишком ненадёжно. Он дёрнул кран, вода хлынула, наполняя стакан, но одновременно заливая наружную сторону и делая стекло ещё более скользким. Однако это всё неважно, сейчас утолить жажду было жизненно необходимо. Фёдор поднёс стакан к губам и залпом допил до последней капли. Блаженство, от которого на одно мгновение ему стало чуть легче. Закончив, он попытался поставить стакан на столешницу, но в последний момент тот выскользнул из пальцев и разбился о пол. В таком состоянии, Фёдор осознал, что именно произошло, лишь когда звон раскатился в его затуманенном сознании. Ах, и устроил же лишний бардак… Не то чтобы он сильно переживал, но в нём сидела привычная вежливость, не позволявшая просто игнорировать этот хаос, и особо не раздумывая, Фёдор попытался опуститься на колени, чтобы собрать осколки. Легче сказать, чем сделать, когда он едва мог управлять собственным телом. Когда ноги подломились, Фёдор понял, насколько же отвратительной идеей было пытаться сделать хоть что-то физически требующее усилий, едва стоя на ногах; теперь, ко всему прочему, он ещё и порежет ладони стеклом. Фёдор заранее поморщился и приготовился к неизбежному. Падения он ожидал, но оно так и не наступило. Его подхватили в воздухе, схватив за талию, прямо по ране. Чёрт, как же это больно. Даже при всём желании Фёдор не смог бы сдержать болезненного стона. В следующее мгновение хватка сместилась, и его руку перекинули кому-то на плечи. Не было нужды удивляться, ведь только один человек мог прийти ему на помощь здесь. Вернее, стоило бы спросить, почему его вовсе не встревожило то, что по всем правилам должно бы. — Не переживай, я всё уберу, — прошептал Николай у него под шеей и осторожно поднял его; не имея особого, если вообще хоть какого-то, выбора, Фёдор позволил себя подхватить. Зрение снова поплыло и волна тошноты накрыла его следом. Вместо того чтобы оттолкнуть Николая и заявить, что ему не нужна помощь, и в таком случае он бы соврал, ведь она то была очень нужна, Фёдор был вынужден вцепиться в его рубашку, чтобы не упасть. Будь он хоть в чуть лучшей форме, Фёдор не сомневался, что он бы себя за такую зависимость растерзал. Но руки были связаны, да и ни одной связной мысли не удавалось собрать, лихорадка выматывала до последнего. — Температура, полагаю? — Николай приложил тыльную сторону ладони ко лбу Фёдора, проверяя жар; сначала тихо выдохнул, почувствовав, насколько кожа раскалена, затем утвердительно хмыкнул и сам ответил на вопрос. На этот раз без перчаток, и было непонятно, холодные ли у Николая руки или это он сам слишком горяч, да и неважно, ощущение было всё равно приятным. — Думаю, да — пробормотал Фёдор, пытаясь взять под контроль сбившееся дыхание, но тщетно, он не мог перестать дрожать, не говоря уж о том, чтобы ровно дышать. — Возможно. Я не… — он продолжил невнятно бормотать без толку. И всё же, даже будучи в таком ужасном состоянии, Фёдор понимал, что любые попытки скрыть своё состояние были бы бесполезны, если не глупы. Николай вовсе не дурак, разумеется, он мог всё понять и без слов. Постепенно зрение прояснилось. Комната была тёмной, но благодаря близости Николая Фёдор мог различить большую часть её черт. Фёдор ожидал торжественной ухмылки, веселья в разноцветных глазах, но вместо этого его встретил хмурый взгляд и ничем не прикрытое беспокойство. Или, может, самодовольство всё-таки было, просто он слишком бредил и не понял. И всё-таки то, как Николай держал его и молча смотрел, ничуть не намекало на подобное. Было бы легче, если бы ты ухмыльнулся или посмеялся, тогда бы я хотя бы знал, на каком мы поле. Тогда ты был бы предсказуем. Мелькнула мысль, что он, должно быть, выглядит нелепо беспомощный, с мутными глазами, раскрасневшимися щеками и рваным дыханием. Слишком уязвимым, нестерпимо слабым, разумеется, зрелище не сильно отличалось от того, что Николай наблюдал последние две недели, но теперь всё было иначе, ибо теперь Фёдор был в сознании и до болезненности осознавал эту уязвимость. Хотя сознание не давало никаких преимуществ, как и тогда, у него не было действенных вариантов. Он не мог сделать ничего, кроме как вцепиться в Николая за рубашку и молча требовать… чего-то, чему и сам не мог дать названия. Попутно он отметил одежду Николая, точнее, отсутствие его привычного одеяния. Лёгкие хлопковые штаны и простая рубашка, волосы не заплетены, а собраны в свободный боковой хвост — даже в лихорадке несложно заключить, что Николай тоже спал, пока грохот или шум воды не вырвал его из сна. Что это означало, если вообще можно было делать выводы, а Фёдор в таком состоянии сказать ничего толкового не мог, и никакой выгоды он сейчас извлечь не мог; оставалось лишь собирать осколки головоломки в отчаянной надежде, что позже они сложатся в цельную картину. Ключевое слово — «позже». Сейчас Фёдор не мог сосредоточиться ни на чём, кроме того, как Николай на него смотрит. Взор настолько пронизывающий, что кому-то другому он показался бы парализующим. Но не Фёдору, и он лишь слегка заинтересовался, вместе с тем, что почувствовал раздражение, ведь знал, что просто так Николай его не отпустит. Болен он или нет, Николай чего-то от него хотел, и он не отступит, пока не получит этого. Словно как по часам, он оказался прижат к груди Николая; кончик его пальца подтолкнул подбородок Фёдора, заставляя того поднять взгляд. — Попроси меня о помощи, — голос его был едва слышен, но тон не мог быть тверже. Николай пристально смотрел на него с равной долей строгости и чем-то настолько ощутимым, но пока не поддающимся определению. Если бы Фёдор мог, он рассмеялся бы, но не мог, поэтому сухо пошутил про себя: Какой же ты эгоист. Но с другой стороны, кто же осудит, если тебе на серебряном подносе подают уникальный шанс, раз в жизни? На твоём месте я вряд ли поступил бы иначе. — Попроси меня быть рядом, — повторил Николай и мягко провёл рукой по его плечам, чтобы унять дрожь, но дрожь не утихла, и прикосновение не было успокаивающем. Это не было местью, и Фёдор не мог собрать достаточно красноречия, чтобы придумать выход из положения с сохранением принципов нетронутыми. Легко сказать, но сейчас он должен был быть реалистом и признаться самому себе, что это всего лишь желаемое. Николай настаивал и добавлял соль на его воображаемые раны — настоящие раны мешали Фёдору использовать свои привычные манипуляции. Куклы с собственной волей это палка о двух концах — с одной стороны, идеальные автономные подчинённые, с другой могут обернуться настоящей головной болью. Наглые прихоти, требование не имело реального веса в итоге, но это не означало, что Фёдор не запомнит этот момент и не учтёт его при планировании будущего падения Николая. Эти главы ещё далеко, а пока всё, что он мог сделать, это стиснуть зубы и уступить требованиям, которым он никогда бы не поддался. Фёдор пропитал горло, провёл пальцами по рубашке Николая и выпалил первую мысль, которая пришла в голову. — Отнеси меня обратно в кровать. Не было сомнений, как сильно расширились зрачки Николая и как сбилось дыхание; благодаря близкой дистанции Фёдор заметил, что щёки приобрели розоватый оттенок. Чем же была странна его просьба? Сам Николай попросил его просить о помощи, и именно это Фёдор и сделал. Однако он слегка изменил формулировку, ибо гордость не позволила бы ограничиться прямыми «помоги мне» или «будь со мной», вместо этого он запросил аккуратно калиброванную физическую помощь… Ах, дело было в формулировке, не так ли? Из-за плохого самочувствия Фёдор сразу не понял, насколько эта просьба звучала двусмысленно, но кое-кто, без сомнений, понял. И с этим Фёдор получил ещё один кусочек пазла, только этот он смог сразу же собрать в ясную картину — без споров, Николай хотел его именно так. Если бы не хотел, его разум не скатился бы к развратным мыслям, когда Фёдор более или менее на смертном одре; или может это была его растрёпанная внешность и раскрасневшееся лицо, что усилило эти лихорадочные фантазии. Без разницы, Фёдор лишь надеялся на благо самого Николая, что тот не предпримет ничего, особенно пока он беззащитен и не способен должным образом сопротивляться — потому что он обязательно будет сопротивляться, так или иначе. Единственным разумным способом показать недовольство было бы навсегда избавить его от всех проблем. К счастью, Николай быстро взял себя в руки; оставались ли его мысли в запретных зонах, Фёдор в тот момент не знал и не заботился об этом. На лице Николая засияла блаженная улыбка, Фёдор хотел бы, чтобы она была надменной, чтобы было за что её презирать. Не теряя времени, Николай просунул одну руку под его колени, другую за спину и поднял его и понёс обратно в спальню. На логическом уровне Фёдор понимал силу Николая, но видеть её своими глазами это совсем другое дело; если у него оставалась хоть капля надежды выиграть в физическом противостоянии, она тут же рассеялась. В то же время, в иных обстоятельствах Фёдор бы возмутился, что его так бережно несут; однако сейчас он понимал, что нужно проглотить гордость и вести себя максимально послушно, чтобы его неповиновение не вызвало подозрений, даже если внутри он был совсем не послушен. Николай осторожно уложил его на простыни, принимая во внимание лихорадку и раны; и хорошо, ведь если бы он швырнул его, как мешок картошки, Фёдор сверлил бы его взглядом ещё несколько дней. Фёдор отчасти опасался, что Николай окажется достаточно безумен, чтобы попытаться наброситься на него, но вместо этого тот лишь включил лампу на тумбочке, порылся в ящиках и достал что-то наружу. Из-за лихорадки Фёдор не мог ясно различать предметы, и только когда вещь оказалась рядом с подушкой, он понял, что это градусник. Его затуманенному сознанию понадобилось унизительно много времени, чтобы осознать, к чему его вообще подталкивают. Похоже, привязанность имела способность затмевать эгоцентричные желания — по крайней мере формально, в глубине души Фёдор знал, что Николай делает всё исключительно из собственных корыстных побуждений. Так что нет, это никак не могло быть искренним беспокойством, скорее продуманным действием, призванным усыпить бдительность и подготовить почву для куда более эгоистичных притязаний. Впрочем, сейчас это было не существенно, но тем не менее Николай уже должен был понять, что Фёдор — крепкий орешек, тем более когда речь идёт о чём-то настолько в его стихии, как манипуляции. Фёдор взял градусник и измерил температуру, пока Николай копался в аптечке. Да, он понимал, что в его же интересах следить за тем, что именно Николай ищет и где хранит ключ от этого, но попросту не мог. Он был слишком выбит из колеи, чтобы сосредоточиться хоть на чём-то, слишком болен, чтобы вообще иметь возможность возразить. Печально, но Фёдор лишь мог лежать и надеяться, что он не подхватил сепсис или какую-нибудь подобную гадость; или что всё происходящее не было намеренной уловкой, призванной вновь сделать его уязвимым и зависимым от помощи, лишь бы вернуть себе преимущество. Весы никогда не уравняются, тем более не склонятся в пользу Николая — ему остаётся лишь мечтать о дне, когда Фёдор окажется у него на милости, по собственной воле, без единого козыря. Тело можно сломать, но дух никогда не сломается. Решив, что времени прошло достаточно, Фёдор вынул градусник, прищурился и попытался разобрать цифры. Провально, так в комнате было слишком темно, а цифры слишком мелкими, а сознание слишком мутным, чтобы что-то понять. По правде говоря, измерять температуру и не требовалось, ибо сам факт, что он не мог ничего различить, говорил о многом. О многом, что не сулило ничего хорошего. — Что там? Никаких уворачиваний, ложь здесь обернулась бы катастрофой. Фёдор не питал иллюзий, что угадает удачно, так что оставалась лишь мучительная откровенность. — Я не могу прочитать, — неохотно признался он и отвернулся к стене, лишь бы не смотреть на возможное торжество Николая. Было ли оно или нет, Фёдор не знал, но по тени, скользнувшей по стене, он понял лишь то, что Николай выпрямился и подошёл к кровати, нависнув над ним. — Ох, плохи дела, — прошептал он без хвастовства, лишь с тревогой. Верить, что это беспокойство не прикрывает насмешку, значило бы обманывать самого себя. Николай взял градусник из его руки. Их пальцы соприкоснулись. Фёдор напрягся, должно быть, из-за разницы температур. Николай сначала внимательно посмотрел на шкалу, затем нахмурился. — 39,3 градусов, — устало произнёс он и сел на кровать. Фёдор напрягся ещё сильнее, но непонятно почему: от осознания того, насколько высока температура, или из-за близости Николая. К счастью, Николай держался на расстоянии, казалось, его больше заботило состояние Фёдора, чем какая-либо личная победа. — С такой температурой большинство поехали бы в больницу, — сухо заметил он. — Я явно не в "большинстве", — тут же огрызнулся Фёдор. Поездка в больницу была бы непрактичной, даже если бы он оказался на пороге смерти. Ни одна больница не примет его без каких-либо документов, удостоверяющих личность; разве что частные, и то при условии достаточно крупной взятки, но и тут встаёт вопрос поиска подходящего места. Для этого понадобились бы электронные устройства, которые, как Фёдор прекрасно понимал, ему никто не даст. Подделать документы и все необходимые бумаги было бы делом пустяковым, но опять же для этого ему нужны привычные средства. Таким образом, поход в больницу был практически невозможен, если только он не планировал быть арестованным в ту же секунду, как переступит порог. Разумеется, это при условии, что Николай не устроит что-то столь же сомнительное, как в период его комы, о чём Фёдор до сих пор не имел ни малейшего представления. Впрочем, время ещё будет, так что он докопается до сути и этой загадки. Сейчас же в комнате были куда более насущные «слоны». Ни что иное, как лакмусовая бумажка, испытание, которое покажет истинное лицо николаевской «любви»; хотя у Фёдора уже было предчувствие, что некогда чистое полотно давно пропиталось угольно-чёрными оттенками. Фёдор повернул голову в другую сторону, посмотрел на Николая и тихо произнёс: — Ты позволишь мне? На долю секунды Николай выглядел ошарашенным; очевидно, он не ожидал такой прямоты от человека, славящегося обходными манёврами и уклончивостью. Никаких пояснений не требовалось, никакая «птичка» над головой не пролетела. Николай тихо усмехнулся, его веселье было подпорчено нотками насмешки; он впился в Фёдора таким жадным взглядом, что тот не мог понять, чего именно Николай добивается. Затем Николай упёрся ладонью по другую сторону его талии и наклонился, так и не касаясь. Кончики волос всё равно щекотали грудь; когда тело настолько чувствительно, даже самое слабое прикосновение ощущается остро. — Жар заставляет тебя просить о том, о чём ты обычно и не подумал бы никогда, — поддразнил Николай и снова проверил температуру, будто в этом была необходимость, когда термометр минуту назад уже ясно показал, насколько всё плохо. Не что иное, как предлог прикоснуться, не что иное, как повод наклониться, легко зажать его между руками и матрасом и смотреть в глаза так, словно он колебался между нежностью и звериным желанием разорвать его на части. — Мне это нравится, — прошептал Николай на октаву ниже, и блеск в его глазах потемнел. Фёдор вздрогнул, непонятно от чего, от болезни ли или от откровенной угрозы. Рука скользнула с его лба по левой щеке к челюсти и дала понять, что скорее всего, и от того и от другого. На мгновение Фёдор испугался, что Николай схватит его шею и свернёт её в одно мгновение — по всем признакам стоило бы насторожиться, но жар сделал его слишком вялым, чтобы он вообще мог попытаться дать отпор Николаю; ни интригами, ни тем более грубой силой. К счастью, этого не произошло, и вместо этого Николай провёл большим пальцем по его губам и чуть наклонился ближе. Фёдор непроизвольно снова напрягся отчасти из-за разницы температур и отчасти из-за вещей, которым он не хотел давать названия; после чего пришёл к выводу, что ему ни в коем случае нельзя показывать какую-либо реакцию. Проще сказать, чем сделать, когда он едва ли контролировал поток мыслей, не говоря уже о собственном теле. Поэтому ему оставалось лишь выдерживать пронзительный взгляд Николая настолько невозмутимо, насколько он был способен, и надеяться на лучшее. — Но ты и сам знаешь ответ, Фёдор, — прошептал Николай, не отрывая взгляда от его губ; однако вместо того чтобы наклониться ближе, как Фёдор ожидал, он убрал руку и увеличил дистанцию между ними. Неизвестно почему, но Фёдор не собирался придираться к подаркам судьбы. Умный ход со стороны Николая, попробуй он что-нибудь эдакое, то Фёдор отплатил бы ему не меньшим, когда будет не в таком плачевном состоянии, и обязательно обеспечил бы себе право быть последним смеющимся. Тем не менее Фёдор тихо усмехнулся — разумеется, он всё понимал, разумеется, он видел, к чему всё это идёт. Но нет, он отказывался поддаваться запугиванию, даже имея на это все основания. — Конечно, ты бы не позволил, — фыркнул Фёдор, даже не пытаясь скрыть раздражение. Вот тебе и «исцелённые крылья», их подрежут до крови, лишь бы он оставался в клетке. Николай закрыл глаза и оскалился в улыбке, полной зубов — зрелище было тревожным. К счастью, он сел ровнее, отвернулся и снова начал рыться в тумбочке; только тогда Фёдор выдохнул, осознав, что всё это время задерживал дыхание. Единственное предсказуемое в Николае это его непредсказуемость. Обычно Фёдор наслаждался бы подобными играми разума и борьбой за право быть на "верху", но сейчас руки были связаны. Он играл в шахматы, имея на доске на дюжину фигур меньше. И всё же он не испытывал страха перед демонстративной опасностью Николая, пусть и с примесью нестабильности, всё же его больше злила навязанная беспомощность. Наконец Николай нашёл то, что искал, и протянул Фёдору блистер. — Это от жара, — пояснил он, заметив настороженный взгляд. — Я сделаю тебе что-нибудь попить. Вот уж это точно не сделало Фёдора менее настороженным; возможно, без причины, а возможно оправданно. Мягкая улыбка говорила об одном, закалённый взгляд — совсем о другом, и Фёдор не мог решить, чему верить. Первая обошлась бы ему слишком дорого, если бы оказалась всего лишь дымовой завесой, поэтому он был вынужден держаться более мрачного сценария, при котором Николай снова ведёт двойную игру, надеясь, что зритель купится. К его досаде, единственным зрителем здесь был человек достаточно проницательный и привыкший принимать всё с изрядной долей скепсиса. С неохотой Фёдор принял блистер; покрутил его между пальцами и внимательно оглядел таблетки. На первый взгляд с ними ничего не было, но в конце концов ни в чём нельзя быть уверенным. — Но прежде, полагаю, я должен помочь тебе перевязать рану, — мягко добавил Николай, — скорее всего, именно она и вызывает такую высокую температуру. Он улыбнулся ободряюще, разумеется, это нисколько не успокоило, а лишь добавило подозрений. — И всё? Недоумение мелькнуло на лице Николая так быстро, что иначе как искренним оно быть не могло. Он посмотрел на Фёдора с недоуменным, слегка озадаченным выражением и лишь через пару секунд молчания, очевидно, дошёл до сути. — Ты на что-то намекаешь? — тот прищурился и рассмеялся. Растерянность выглядела подлинной, но с другой стороны Николай был слишком хорошим актёром, от чего Фёдор впервые не знал, как истолковать его реакцию. Осознание собственной неспособности сделать выводы злило сильнее, чем любая притворность. И всё же даже настоящая злость не могла разгореться, ничто не могло, когда он был сведён к дрожащему, задыхающемуся состоянию. Неудивительно, что Николай не сводил с него глаз, должно быть внутри он ликовал, видя, как воплощение сдержанности и хладнокровия оказалось таким сломленным и уязвимым. — Забудь, — Фёдор покачал головой и уставился в потолок; скорее из отчаянной попытки не уделять Николаю внимания, чем из какого-то расчёта. Унижало то, насколько он вёл себя не в своей манере, насколько путаными и нелепыми становились мысли. Он не был новичком в болезни, но Фёдор не мог вспомнить, когда ему в последний раз было настолько плохо. Его жгло изнутри; он едва мог нормально дышать, не говоря уже о том, чтобы мыслить ясно, когда голова пульсировала от боли. Краем глаза Фёдор наблюдал, чем занят Николай. Тот опустился на колени у кровати, по одному доставал предметы и раскладывал их на простыне. Сначала бинты, что сразу прояснило его намерения; верно, раны определённо нужно было перевязать. Затем вата, антисептики и прочие медицинские мелочи, а после ножницы. Несмотря на то, что его лихорадило так, что он едва держался, взгляд Фёдора всё равно прилип к холодной, отражающей поверхности металла, словно зачарованный обыденной вещью, которую он видел бессчётное количество раз. Только теперь это была уже не обыденность, а оружие, способное сыграть ключевую роль. Разумеется не сейчас, сейчас Фёдор был не в состоянии придумать ни одного изящного способа воспользоваться ими, а упустить такой шанс столь безрассудно означало бы серьёзный просчёт в игре доверия. Он понимал, что в его же интересах позволить этой соблазнительной возможности пройти мимо и выждать. К тому же Николай был далеко не беспечен — если он дошёл до того, чтобы избавиться от всех металлических столовых приборов, то уж о ножницах он точно не забудет. Если Николай и уловил, что творится у Фёдора в голове, он никак этого не показал. Он поднялся с ламината и наклонился над кроватью. Рука зависла над ножницами, и взгляд Фёдора тут же приклеился к ним. Тревога была направлена не столько на опасность, исходящую от прихотей Николая, сколько на риск того, что его собственные намерения окажутся слишком прозрачными. Может, так и было, а может и нет. В таком состоянии понять было невозможно. Фёдор наполовину задержал дыхание, надеясь, что если первое всё-таки случилось, Николай спишет его дерзость на жар, но здраво он понимал, что это лишь розовая картинка. — Можно? — прошептал Николай с какой-то странной интимностью в голосе и взглядом указал на его живот. Вопрос был, мягко говоря, странным. Сколько раз Николай уже обрабатывал его раны и прикасался к нему, пока он был без сознания? Фёдор сказал бы, что слишком много, хотя на самом деле не помнил ни одного. Однако это сейчас было не существенно, ибо подобные вещи должны были стать для Николая рутиной. Да и сам Николай никогда не избегал непрошеных прикосновений, будь то мимолётные похлопывания по плечу или откровенно интимные ласки, как минуту назад. Так зачем задавать этот лишний вопрос сейчас? Конечно, оставался фактор его смертоносных способностей, но риск никогда прежде не останавливал Николая от неожиданных прикосновений. Никакого инстинкта самосохранения, лишь одна безумная бравада. Если только вопрос был не о чём-то совсем другом, о чём-то, что в нормальных обстоятельствах не пролетело бы так мучительно мимо его понимания. — Что «можно»? Коснуться меня? — огрызнулся Фёдор, сверля того взглядом. Его раздражение было направлено скорее на унизительность его положения, чем на самого Николая и его нездоровую одержимость. Николай утвердительно промычал, будто давая его ярости зелёный свет. — А что мешало тебе раньше? — выпалил Фёдор, и в тот же миг, как слова сорвались с губ, он понял, о чём была речь на самом деле. — Ничего, — тихо ответил Николай, а потом улыбнулся так, что одновременно стало и легче, и тревожнее. — Поэтому сейчас всё иначе. Ну конечно, вот оно как. Как хитро. Никаких уклонений, Николаю было нужно любое, даже самое крошечное, согласие — малейший знак того, что его чувства могут быть взаимны, пусть даже иллюзорно. Даже если Фёдор ненавидел физический контакт, выбора у него не было, потому что тут стоял вопрос выживания. Ах, если бы это была единственная причина, ему не пришлось бы копаться в этом глубже. Обычно Фёдор не был человеком, тянущимся к прикосновениям — он почти никогда не инициировал их без злого умысла и уж точно не получал удовольствия, когда касались его самого. Так что да, ненужные прикосновения раздражали, но он не мог заставить себя злиться на прикосновения Николая настолько, насколько следовало бы. Если раздражение и вспыхивало, то главным образом из-за самодовольства Николая, его дурных намерений или откровенных угроз, но не из-за самого касания, которое ему, к его собственному сожалению, временами даже нравилось. Трудно было это принять, но Фёдор не из тех, кто обманывает себя, особенно когда правда настолько очевидна. Николай никогда не сдерживался в физическом контакте и его либо не пугала неизвестная смертельная способность Фёдора, либо он сознательно испытывал собственные пределы, существовавшие не без причины. Где-то по дороге Фёдор просто привык к ощущению этих пальцев, скользящих по его телу. Но на этом невезение не заканчивалось, и ко всему прочему, Фёдор и сам не боялся прикасаться к Николаю; почти инстинктивно, совершенно без повода, разве что с осознанием того, насколько отчаянно Николай жаждет хоть крохи внимания. Возможно, именно этим и объяснялись вчерашние поглаживания по волосам и ласки, но границу между макиавеллизмом и рефлексом, порождённым тем, что не следовало бы проговаривать, провести было невозможно. Неужели ты незаметно для меня, с привычным весельем и теплотой, сумел опустить железные стены и приучить меня к своему присутствию? Потому ли… Что за чепуха лезет ему в голову? Должно быть, это лихорадочный бред, не имеющий особого значения. Фёдор вздохнул и уставился в стену, отказываясь одаривать Николая даже взглядом. — Приступай уже, — буркнул он себе под нос, сдвинул одеяло к голеням и дрожащими, слишком неустойчивыми руками расстегнул пару пуговиц на пижаме; несмотря на слабость, он настаивал, чтобы сделать это сам, лишь бы у Николая не было повода настаивать иначе. Он не знал, ликовал ли Николай, получив очередной негласный «разрешающий сигнал», да и знать не хотел: пусть радуется там, где Фёдор этого не видит. Впрочем, он подозревал, что всё было не так: если на губах и появилась ухмылка, то это было бы не показное злорадство от победы, а нечто куда более первобытное. Фёдор чувствовал, как взгляд Николая блуждает по только что обнажённой коже — ничего нового, он видел её уже десятки раз, но сейчас всё действительно было иначе. Сейчас Фёдор сознательно позволял себя видеть, намеренно позволял к себе прикасаться и рассматривать так, словно он единственная причина чьего-то существования. В случае с его скованным пленителем это было недалеко от истины, но Фёдор и представить не мог, что мир, вращающийся исключительно вокруг него, может так сильно обернуться против него самого. Звук резины сообщил, что Николай надел медицинские перчатки; щёлкнули ножницы, подготавливались бинты. Не прошло и минуты, как пальцы скользнули вдоль талии. Первое касание пустило дрожь по позвоночнику. Она растворилась среди прочих ощущений, так же как потная кожа не могла быть однозначно списана ни на страх, ни на желание. Фёдор стоически наблюдал, как Николай делает то, что должен, не одаривая его ни словом, ни даже скромной улыбкой по целому ряду причин. К счастью, Николай, похоже, не возражал или, по крайней мере, умел читать между строк напряжённой тишины; несомненно, напряжение скапливалось и в нём, просто Фёдор подозревал, что окрашено оно было в совершенно иные тона. Старые повязки были сняты быстро. Фёдор приподнялся на локтях и осмотрел рану — не нужно было никакого медицинского образования, чтобы понять, что она выглядит ужасно. Пальцы скользнули по воспалённой коже, и несмотря на осторожность прикосновения, боль всё равно вспыхнула. Фёдор прикусил губу, сдерживая стон и, возможно, пару жалоб, что было ниже его достоинства. Если сейчас он выглядит так, то он даже не хотел представлять, как всё было несколько недель назад, когда он находился на пороге смерти. Как врачи вообще сумели его спасти, какое чудо тогда произошло, Фёдор не имел ни малейшего представления. По всем законам он не должен был быть среди живых. И всё же вот он, живой. Может, Бог всё-таки не оставил его — просто послал хранителя, который был кем угодно, но не святым. Забавные у жизни пути, будь ситуация хоть немного уместнее, Фёдор бы рассмеялся собственной жалкой участи — той самой, что он сам искушал, утверждая, будто предсказуемость и совершенство порождают скуку. Теперь жизнь была чем угодно, но только не скучной. Тягучая тишина затянулась; желание её нарушить стало почти нестерпимым. Фёдор прикинул, какую тему стоит затронуть и как облечь вопрос в слова; болезнь не оставляла пространства для взвешивания, пришлось хвататься за первое, что пришло в голову. — Расскажи мне о враче, — выдохнул Фёдор и рискнул. На мгновение Николай замер. Фёдор ожидал, что его вновь пронзят пристальным взглядом, но глаза так и остались прикованы к рукам. Прошло несколько секунд, и по всем признакам Николай взвешивал «за» и «против», решая, стоит ли посвящать его в эти секреты, касающиеся между прочим его собственного состояния. Справедливость мало что значила, когда имеешь дело с артистом, виртуозно извращающим само понятие таковой, поэтому будучи даже не в форме Фёдор понимал, что апеллировать к честности пустое дело. Оставалось лишь молча лежать и ждать решения, ведь все карты, увы, были у Николая. Фёдор рассчитывал вскоре это исправить. Очень скоро. Руки снова задвигались. Николай методично продолжил обработку раны; движения выдавали опыт и точность. — Он оперировал тебя в одной из клиник неподалёку, — наконец заговорил Николай. Полностью сосредоточенный на деле, Фёдор позволил себе слабую улыбку: крошечная победа, но именно такие шаги ему и были нужны, если он хотел со временем узнать всю правду. — Разумеется, после закрытия, — добавил Николай с сухим смешком, давая понять, какие именно трюки он провернул, чтобы операция вообще состоялась. Значит, без грязной игры не обошлось. Фёдор и так это подозревал, но подтверждение уже совсем другое дело. Оставалось лишь надеяться, что Николай зачистил и концы: Фёдор нутром чувствовал, что тот приложил дополнительные усилия, чтобы обеспечить молчание. — К тому моменту ситуация была критической, и… приподними бёдра немного, — распорядился Николай. Нарочно усложнять не имело смысла, и Фёдор подчинился. Бинты уверенно легли вокруг живота; даже сквозь перчатки ощущение пальцев, скользящих по разгорячённой коже, казалось интимным. Фёдор поморщился и упрямо проигнорировал это; возможно, тело стало слишком чувствительным, а может, чувство уязвимости добавляло нервозности. Тем не менее Николай не отпускал колкостей по поводу дрожи и приглушённых стонов. — Хорошо, теперь повернись на бок, — снова велел он, и Фёдор слегка повернулся, как просили. Ни намёка на самодовольство, ни тени привычного шутовского веселья, напротив, Николай выглядел странно серьёзным и мрачным. Конечно, столь тяжёлая травма не повод для смеха, но раньше это никогда не мешало Николаю отпускать шутки даже о самом жутком. — Подожди мы ещё пару минут… тебя бы здесь уже не было. И мир не остался бы цел после моего… возмездия, скажем так, — в конце Николай тихо хмыкнул, но насмешка была адресована не чему-то конкретному — ну, разве что злой судьбе, осмелившейся их разлучить. Он снова говорил преувеличениями и пустыми угрозами или, возможно, не такими уж пустыми, всё же нет никого опаснее человека, доведённого до отчаяния, а у Николая определённо были средства превратить сказанное в мрачную реальность. Тебя так тронуло, что я был при смерти? Или тебя больше терзает мысль, что ты не в силах удержать меня рядом? Если бы я знал, насколько сильно тобой движут твои порочные чувства, я бы заранее сымитировал собственную смерть прямо на твоих глазах, только чтобы ты сжёг весь мир ради меня. Фёдор молчал. Сказать можно было многое, но сейчас он был не в том состоянии, чтобы что-либо внятно сформулировать, да и благоразумия в этом было мало; вместо этого он надеялся, что тишина подтолкнёт Николая продолжить. И тот, к счастью, после того как закрепил повязки, действительно заговорил. — Потом, по моей настойчивой просьбе, он регулярно приходил тебя осматривать. Я ещё заставил его научить меня основам, чтобы я знал, что с тобой делать. Как Фёдор и предполагал, сначала за ним ухаживал человек с формальным медицинским образованием, а Николай взял всё в свои руки уже позже, вероятно уже когда его состояние хоть немного стабилизировалось. Каким образом Николаю удалось провернуть нечто подобное, он уже обронил отдельные намёки, и остальное Фёдор мог достроить сам. Что стало с тем врачом, оставалось лишь гадать, но в этом и не было особой нужды — кровожадность, так часто проступавшая в Николае, почти не оставляла простора для воображения. — Он был добрым человеком. Почти неделю оставался рядом, пока я не понял, как за тобой ухаживать, — мягко добавил Николай, заканчивая перевязку ран. Если бы не решётки на окнах, Фёдор, возможно, нашёл бы в себе силы выдавить поспешное «спасибо»; но после всех лишних препятствий, которые Николай воздвиг на его пути, тот не стоил и этого. Был добрым человеком. Слова отозвались эхом в голове Фёдора — оставался лишь вопрос, было ли это оговоркой или предельно выверенной формулировкой. Разумеется, Николай избавился от свидетеля; Фёдор лишь надеялся, что вместе с ним исчезли и все улики. Если он пролежал несколько дней в подпольной клинике, велика вероятность, что их засняли камеры или кто-то вышел на след. Последнее, что ему сейчас было нужно, когда он едва способен трезво мыслить, это Агентство или международная полиция на хвосте. Николай не был чужд жестокости, так что Фёдор предпочёл верить, что тот оказался достаточно предусмотрителен и стёр все следы. Что до врача, Фёдор на мгновение задумался, не задать ли вопрос, точнее не озвучить ли очевидное, но решил повременить: пусть Николай говорит, пока расположен на истину, лучше просто слушать и смотреть, что ещё он выдаст. — Когда твоё состояние улучшилось, его присутствие перестало быть необходимым, — добавил Николай и провёл большими пальцами по его бёдрам; жест будто бы был призван расслабить, но Фёдор остро ощущал каждое прикосновение. Намёк, впрочем, мимо не прошёл — врач был в могиле, и Николай явно хотел, чтобы Фёдор это понял. — За исключением первого дня ты всё это время находился в этой комнате, как можно догадаться по оборудованию, хотя от части того, что больше не требовалось, я избавился… — он позволил фразе оборваться, явно подводя итог этим воспоминаниям. Перевязка продолжалась, как и дрожь Фёдора. Жар всё ещё жёг его изнутри, дыхание по-прежнему пересыхало в горле. Без сомнений, Николай всё это отмечал, но по какой-то странной причине не отпустил ни одной шутки. Вместо этого он улыбался с такой мягкостью, которой Фёдор никогда не ожидал увидеть на его лица, и даже не знал, что тот способен на такое. Впрочем, он бы никогда не сказал, что руки, знавшие лишь самую зверскую жестокость, не способны с такой же нежностью обрабатывать раны. Николай на секунду закрыл глаза. Фёдору показалось, что в этот самый миг атмосфера изменилась. Мягкость и забота отошли в прошлое и на их место пришло нечто зловещее. По губам Николая скользнула хищная улыбка — когда он открыл глаза, в них не осталось ничего, кроме животного начала. Если бы не жар, у Фёдора кровь застыла бы в жилах. Нет, жутким было не само безумие Николая, а то, с какой скоростью и безо всякой причины его поведение могло разворачиваться на сто восемьдесят градусов. — Не смотри на меня так, Федя, а то я не удержусь и начну дразнить тебя ещё сильнее~, — протянул Николай опасно низким тоном. Костяшки пальцев скользнули по его щеке, усиливая раздражение. Запах антисептиков ударил в нос и только усугубил состояние. Фёдор и не подумал скрывать досаду и ни на секунду не дрогнул перед театральностью Николая. — Оставь это на потом, — прошипел он, поморщился и отмахнулся от руки. Николай не выглядел ни ошеломлённым, ни рассерженным; ещё один намёк на то, что вспышка безумия была отчасти наигранной. — Ты прав, — гортанно пробормотал он и начал собирать медицинские принадлежности. Вот и ножницы, саркастично отметил Фёдор про себя; что ж, воспользоваться шансом в таком состоянии было задачей почти невыполнимая, тем более когда рядом на кровати сидит неуравновешенный Николай. Вместо этого Фёдор поспешно застегнул пижаму — жизненно важно, когда Николай пожирает взглядом каждый открытый участок кожи, будто мечтая разорвать его на части. Всё оборудование оказалось в аптечке; металлический звон дал понять, что добраться до ножниц теперь не выйдет. — Раз уж ты такой милый, больной и беззащитный… — наполовину насмешливо, наполовину флиртующе бросил Николай, поднимаясь; он расплылся в широкой улыбке и наклонился над кроватью. — Пожалуй, я тебя вознагражу. Глаза его расширились, во взгляде плескалось чистое животное начало, но Фёдор отказался отводить взгляд. Он встретил его столь же неотступно, надеясь, что пылающее лицо и тяжёлое дыхание позволят взгляду передать хотя бы тень раздражения. Улыбка стала шире, но веселья в ней почти не было. Зато явственно ощущались следы давней одержимости и отчаяния — остатки того, что он чувствовал тогда, остатки бури, способной смести всё на своём пути. Чем сильнее подавляешь свои желания, тем яростнее они становятся, но в твоём случае, стоит им вырваться, как плотину прорвёт в одно мгновение, и остановить поток будет невозможно. — Я держал его прикованным в подвале, — признался Николай с леденящей душу холодностью. К чести Фёдора, он даже не дрогнул — не из-за признания в злодеянии, сам он совершал куда более чудовищные поступки, а из-за интенсивности взгляда Николая. Такой пронзительный, такой жаждущий, будто Николай хотел навсегда вжечь в него каждую секунду отчаяния и томления. Жажда крови буквально висела в воздухе, Фёдор только не мог понять, в каком именно смысле Николай желал разорвать его на части. Он надеялся, ради них обоих, что у того ещё хватит самодисциплины держать эти позывы в узде. — Я убедился, что он не сможет навредить тебе шантажом. У него была довольно милая семья, — добавил Николай с мрачным смешком; зловеще улыбнулся и прошептал ещё тише. — От него не осталось ничего, что можно было бы обнаружить. Повисла тишина. Слова были не нужны, ибо даже если Николай и не сказал многого, его звериный взгляд говорил сам за себя. Это была твоя просчитанная борьба за свободу или же, словно животное, ты стал рабом импульса? Если спросить, ты будешь настаивать на первом; на деле, думаю, мы оба знаем настоящий ответ. Несколько вещей стали кристально ясны сразу. Во-первых, Николай гордился своей жестокостью — иначе не делился бы ею с таким смакованием, с тем заворожённым блеском в диком взгляде. Неужели он считал, что это будет плюсом в глазах Фёдора? Как инфантильно, как пошло. Фёдору было совершенно безразлично, ангел он или дьявол во плоти: суждение строилось не на пороках и добродетелях, не на эмоциях и привязанностях, а на холодной логике. Во-вторых, работа была выполнена безупречно. По тем немногим видам из окон, что Фёдору удалось уловить сквозь заграждения, он сделал вывод, что дом стоит в глуши; значит, если заложника похитили и всё время держали здесь, шансы оставить хоть какие-то следы были ничтожны. Доверие всегда будет больной темой для них, но когда Николай заявил, что «ничего не осталось», Фёдор поверил каждому слову; в конце концов, он собственными глазами видел, на какое насилие Николай способен, не моргнув и глазом. И в-третьих, хоть Фёдор уже давно осознавал это где-то глубоко внутри — пределов тому, на что Николай готов пойти ради его «безопасности», не существовало. Нет, это было не совсем верно: не ради безопасности, а ради уверенности, что птица в клетке жива; крылья значения не имели. — Хорошая работа, — коротко похвалил Фёдор и тут же перешёл к делу, не дав Николаю расплыться в самодовольстве. — Уничтожение улик не опция, а необходимость. Любые пояснения были бы излишни. Всё же они слишком давно в этом деле, чтобы не знать основ. Хотя Фёдор и не исключал, что Николай мог что-то упустить не по неумению, а из дьявольского озорства; но, учитывая стремление Николая полностью изолировать его от внешнего мира, Фёдор серьёзно сомневался, что тот оставил хоть что-нибудь. Николай на мгновение уставился на него с озадаченной усмешкой, будто что-то решая про себя. — В числе прочего, да, — прошептал он почти неслышно. — Но это не главная причина, — поправился с садистским смешком. “Тогда что же?” — Фёдор едва не выпалил это сразу, но волна тошноты, смешавшаяся с головокружением, лишила тело сил и перехватила слова в горле. Он задрожал и осел на простыни, уязвимее чем когда-либо. Это не остановило Николая, вовсе нет; напротив, лишь раззадорило. Тот ещё сильнее наклонился над кроватью, заглянул прямо в глаза и сделал так, чтобы Фёдор ощутил всю неистовость его безумия. — Он прикасался к тебе. Что? — Он смотрел на тебя, — подчеркнул Николай, с чистым безумием во взгляде. Если бы Фёдор и без того не дрожал от жара, он был уверен, что по позвоночнику всё равно прошли бы мурашки: не от страха, а от простого и эффективного инстинкта самосохранения. Слова не складывались в смысл, намёки не выстраивались в целое — замешательство ничуть не смущало Николая, напротив, он продолжал извергать безумие, понятное лишь его поражённому разуму. — Он всегда бы помнил, как ты выглядишь в своей наибольшей уязвимости, — заявил Николай так, будто это смертный грех, а не нечто неизбежное для врача. Глаза сузились, губы всё так же были изогнуты в хищной улыбке, тронутой тоскливым оттенком. — Я не мог позволить ему жить с этим воспоминанием, — добавил Николай на октаву ниже, тем самым проливая свет на причину недоумения. Пара вещей стала очевидной сразу, но мысли оставались в беспорядке, и потому откровение всё ещё ускользало. Единственное, что Фёдор понял мгновенно: ярость и сила желания Николая это нечто, что можно обратить в оружие. Главное лишь действовать предельно осторожно, если не хочешь сгореть в этом процессе.

***

На этот раз его разбудило щебетание птиц. Обычно их песни свободы приносили радость — сейчас же вызывали лишь самую едкую зависть. Глаза болели, а тело всё ещё было измотано до предела. Любые попытки уснуть снова были бы тщетны, так как он уже окончательно проснулся; не говоря уже о том, что жар делал возвращение ко сну почти невозможным. Ночь прошла в метаниях, на грани бреда и забытья. Никакой загадки тут не было, неудивительно, что он не сомкнул глаз — точнее, немного всё-таки удалось под утро, скорее всего благодаря тем лекарствам, которые дал ему Николай. Оглядываясь назад, Фёдор решил, что, наверное, должен быть благодарен — хотя единственное, за что он действительно был благодарен, так это за то, что его не накачали препаратами и не тревожили больше необходимого. Бог знает, как Николай рвался просидеть рядом с ним всю ночь, но поняв, что Фёдор отказывается даже предпринимать попытки заснуть, пока тот «следит за ним», Николай в итоге решил уйти. Правда, не раньше чем сообщил, что в случае нужды или ухудшения самочувствия Фёдор должен трижды постучать по столу. Он мог бы уже стучаться в небесные врата — достоинство всё равно не позволило бы ему звать на помощь. К счастью, ни тогда, ни сейчас он не был при смерти. Тяжело вздохнув, Фёдор сел и провёл ладонями по лицу, мечтая, чтобы ясность ума наконец вернулась. Рана на животе всё ещё болела, зато раны на руке и плече почти зажили. В животе заурчало, давая понять, что не вся боль от травм — доносящийся из кухни запах подсказывал, что эту потребность скоро удовлетворят. Тут и гадать было нечего даже сонный Фёдор мгновенно сложил два и два. Значит, Николай всё-таки бродил по дому, пока он спал, несмотря на все обещания? Как хитро. И, что редкость, как предсказуемо. Фёдор усмехнулся с одинаковым раздражением и смутным развлечением от мысли, что ему не дадут ни минуты покоя. По крайней мере до тех пор, пока Николай не обретёт хоть какое-то душевное равновесие, достаточное, чтобы оставить его одного хотя бы на пару часов. Ты боишься, что я проснусь и возненавижу один только твой вид или что я вообще не проснусь? Не было смысла валяться в постели и бесконечно предаваться размышления. Фрагментов мозаики всё ещё не хватало, чтобы пришло хоть какое-то новое озарение. Фёдор поднялся слишком резко. Комната качнулась и ему пришлось опереться о стену. Моргание, ещё одно; зрение стабилизировалось. Он направился к шкафу, быстро переоделся в тёмные брюки и толстовку; предпочёл бы что-нибудь более облегающее, но было ощущение, что это только сильнее раздражит рану на животе. Фёдор взял пропотевшую пижаму, зашёл в ванную, чтобы бросить её в корзину для белья и заняться самыми базовыми нуждами. Тянуть не имело смысла, будто Николай не услышал бы, как он ходит по дому. Закончив, Фёдор вышел и направился на кухню. У двери он остановился, прислонился к косяку и окинул сцену взглядом. Николай стоял лицом к столешнице и, судя по всему, что-то резал на разделочной доске. Простые штаны и лёгкая рубашка на пуговицах, фартук с мультяшным рисунком, закрывающий почти весь торс, волосы уложены как обычно — всё говорило о домашней идиллии. Если бы только. Истина была бесконечно далека от этих приторных штампов. Для них обоих это было не более чем несбыточной мечтой о «нормальности» или даже о способности сближаться с людьми «нормальным» образом. Так что всё, что они делили под этой крышей, было скорее извращением быта, где близость лишь иллюзорная. Я не мог позволить ему жить с этим воспоминанием. Если бы Фёдор был хоть немного более склонен к сомнениям, он бы решил, что прошлая ночь — всего лишь сон. Точнее, кошмар. Иначе как объяснить разрыв между почти обезумевшим Николаем тогда и нынешним, таким легкомысленным, почти ручным? Он бы сказал это с полной уверенностью, если бы не знал, насколько противоречивы человеческое сердце и разум. Так что да: и тот сорвавшийся с цепи Николай, и этот внешне укрощённый одинаково «настоящие». Равно как и его противоречивые желания удержать Фёдора любой ценой и одновременно подавить инстинкт, отчаянно рвущийся к свободе. Они могут сосуществовать — но не в гармонии. Именно поэтому Николай никогда не будет в мире с той частью себя, что постоянно тоскует; не обязательно по нему или по чему-то конкретному, а просто тоскует помимо собственной воли. Не видя смысла дальше медлить у двери, Фёдор вошёл в комнату. — Доброе утро, — обозначил он своё присутствие, хотя в этом и не было нужды. Николай наверняка почувствовал его ещё в тот момент, когда он встал с кровати: старые дома выдают все свои тайны скрипами. — Федя! — щебетнул Николай, оборачиваясь, с блаженной улыбкой на губах; контраст с прошлой ночью был разительным. — Не ожидал, что ты проснёшься так рано. Фёдор и сам не ожидал, отдых ему бы не помешал, но что уж теперь. Он уже проснулся и, разумеется, не собирался возвращаться в постель, пока Николай поблизости. Краем глаза Фёдор заметил, чем тот занят: он нарезал овощи и рыбу; по количеству явно на двоих, если не с расчётом на остатки к обеду. На пустой желудок он не поправится, так что Фёдор рассудил, что в его же интересах не пропускать приёмы пищи. — Жар спал? — спросил Николай. — Мне лучше, — устало пробормотал Фёдор, по-прежнему держа дистанцию. — Рад это слышать. — Николай скромно улыбнулся, возможно, даже искренне. Пока что всё шло слишком гладко — подозрительно гладко. Слишком нормально, чтобы подходить кому-то из них. Домашняя идиллия обязана была рассыпаться, как и любая фантазия, всё остальное было бы самообманом. Фёдор не тешил себя надеждой, что что-то не пойдёт не так в следующий же миг — он чувствовал это нутром. И именно так и произошло, когда Николай шагнул к нему. Тревогу в голове подняла не столько перспектива близости, сколько то, что Николай держал при себе. Теперь, когда жар не так мутил сознание, Фёдор без труда держал импульсы под контролем. Внутренне он оставался настороже, но не дал сомнениям проступить наружу. И всё же он колебался, был ли жест Николая был случайным или намеренным? Если второе, то Фёдор был уверен, что это чисто символический ход, отчаянная попытка утвердить хоть толику доминирования, когда он и сам глубоко внутри знал, что власть всегда будет не в его руках. В этом и заключалась суть проблемы — даже если он был на 99,99% уверен, что Николай просто поигрывает ножом, оставшиеся 0,01% всё равно держали его в напряжении. Фёдор не мог привыкнуть к тому, что у него нет ни козырей в рукаве, ни последнего выхода на крайний случай. Лишённый оружия, информации и даже физической силы, он попросту не имел средств защитить себя, если всё пойдёт совсем не по логике. С рациональностью он мог просчитать десять ходов вперёд и закрыть все бреши, но когда противник играет без смысла и причин, любая стратегия может рассыпаться в самый неожиданный момент. Неудивительно, что он чувствовал себя обнажённее, неудивительно, что даже то, в чём он был уверен как «лает и не кусается», всё равно вызывало тревогу. Как и ожидалось, Николай не стал комментировать угрожающий жест. Он остановился в паре шагов и широко улыбнулся. — Надеюсь, овощи и лосось на завтрак тебя устроят, — кивнул он в сторону кухонной стойки. Не сводя глаз с движений его рук, Фёдор не удостоил еду ни единым взглядом. — Это не совсем японская кухня, к которой ты привык, — пояснил Николай с тёплой улыбкой, — но что-то близкое. Улыбка должна была означать расположение, но Фёдор был достаточно умён, чтобы на это купиться. Пока Фёдор жил в Йокогаме, он пристрастился к японской кухне; что-то иное, более лёгкое для желудка, чем то, к чему он привык, так что неудивительно, что симпатия возникла с первого же дня. Но это было несущественно, потому что игра, в которую играл Николай, была совершенно очевидна. Если он продолжит подкупать Фёдора вещами, которые тому нравятся, рано или поздно тот ослабит бдительность… И получит нож в спину. Невозможно предугадать, когда и зачем Николай может вмешаться в еду, но у Фёдора не было ни малейших сомнений, что этот день однажды настанет. К тому же кем он его возомнил? Девицей в беде, неспособной позаботиться о себе? Пусть избавит его от такого унижения, ибо любая ненужная помощь была ниже его достоинства. Так же как Николай демонстративно размахивал угрозой, утверждая своё превосходство, Фёдор мог отвергнуть его попытки сблизиться, давая понять, что доверия здесь не будет. — Мне этого достаточно, — он качнул головой и вежливо улыбнулся; формальная дистанция должна была задеть хоть немного. — Спасибо за еду, но в этом нет необходимости. Я в состоянии приготовить сам, просто оставь мне продукты. Выражать благодарность было небольшим ударом по самолюбию, но несоизмеримо меньшим, чем тот, который он получил бы, угодив в ловушку в самый неподходящий момент. И всё же Фёдор прекрасно понимал, что полностью устранить угрозу невозможно, в конце концов, именно Николай поставлял продукты, и он вполне мог с ними что-нибудь сделать. Этот отказ был скорее символическим — знаком того, что он не поднимает ни щит, ни белый флаг. Впрочем, Фёдор вынужден был признаться, хотя бы исключительно самому себе, что кулинария никогда не была его сильной стороной; он не был совсем уж беспомощным, но и дальше базовых навыков развиваться не стремился. И да, ему приходилось признавать, что еда у Николая приятно пахла и на вкус была хороша, но это не означало, что он откажется от принятого решения. Он лишь осознавал, что у необходимости делать всё самому есть свои минусы. Что ж, он сожжет этот мост когда перейдёт его; нет смысла зацикливаться на такой мелочи и гедонистической ерунде, как вкус еды. Глаза Николая сузились, губы вытянулись в ровную линию. Он выглядел не раздражённым и не угрожающим, скорее сожалевшим. Слишком поздно для раскаяния, всё происходящее было исключительно его собственным творением. Он наклонил голову набок и вздохнул, но нож так и не отложил. — Ты насторожен, — это было не вопросом, а констатацией факта. Из-за ножа, возможного отравления или вообще из-за него самого? Николай не уточнил, возможно, в этом и не было нужды. Но это не означало, что Фёдор отступит. — Тебе придётся уточнить, — он изобразил недоумение и прикинулся наивным. — Правда? — хмыкнул Николай в ту же секунду, с голосом пропитанным сарказмом. Значит, тактика не сработала? Небольшая неудача, но у Фёдора всегда имелся запасной козырь. Пусть и не заранее заготовленный, но именно здесь вступала в игру находчивость. Когда тебя загоняют в угол, нужно сменить подход, не отступать, а уверенно пойти навстречу противнику и загнать в угол уже его самого. Фокус, доступный не каждому, но для него это детская забава. Оставался лишь вопрос, на какую тему надавить. Хм… это должно быть что-то достаточно взрывоопасное, чтобы отвлечь Николая и позволить настоящему манёвру остаться незамеченным, и при этом достаточно неудобное для него. Например… На мгновение Фёдор вспомнил выводы, до которых не успел дойти прошлой ночью, когда был буквально на пороге смерти. — Ты живёшь где-то рядом, — заявил он с нервной улыбкой и вызывающе вскинул подбородок, словно осмеливаясь заставить Николая выкручиваться. Загадки тут больше не было. Фёдор уже догадался, что Николай либо обитает в подвале или на чердаке, если он вообще есть в этом доме, либо расставил повсюду камеры и находится где-то неподалёку, но во второе он искренне не верил, ибо прошлой ночью Николая разбудил именно звук. Единственный оставшийся вопрос заключался в том, признается ли он или попытается замять тему. По кривой усмешке, отразившейся в ответ, Фёдор понял, что будет второе, ещё до того, как Николай открыл рот. Для артиста ты временами поразительно предсказуем. — Не просветишь ли меня, Дос-кун, что навело тебя на такую мысль? — протянул Николай приглушённо, тем самым сам шагнув в расставленную ловушку. Фёдор поднял подбородок и указал на полку над кухонным шкафом, а точнее, на пустующее место между двумя стаканами. — Ты пришёл сразу же, — утвердительно произнёс он и выждал, пока Николай проследит за его взглядом; намёк был предельно ясен, события прошлой ночи отрицать было невозможно. На долю секунды Николай выглядел совершенно помрачневшим: блеск в глазах потух, но злобы не появилось — лишь обречённость, будто он понял, что любые попытки увильнуть теперь не сработают, раз у Фёдора достаточно ясности рассуждать. — Пожалуй, да… — Николай прикрыл глаза и вздохнул. Небольшая победа — нет, не само признание заставило Фёдора улыбнуться, а осознание, что таким образом он сможет вытянуть из Николая любую информацию. Вопрос лишь во времени и тонкости подхода. Титул демона он носил не зря, Фёдор не сомневался, что холодный ум и острый язык способны вытащить его из любой передряги и дать верх над кем угодно, возможно лишь за редчайшими исключениями. К его счастью, или несчастью, Николай к ним не относился; рано или поздно он сдастся собственным саморазрушительным убеждениям и мучительному инстинкту, которые с самого начала и вели его к краху. Ситуация была парадоксальной до абсурда — он пленник, и при этом оставался наверху и был окружён заботой, тогда как его тюремщик добровольно запер себя в подвале. Метафора была почти слишком очевидной, особенно если вспомнить вчерашние сетования Николая о том, как он сам чувствует себя в ловушке. Возможно, Фёдор и вправду сможет обрести свободу, освобождая Николая — освобождая от терзающих эмоций и болезненной фиксации, которые и привели их в этот тупик. Впрочем, человеческие привязанности никогда не были его сильной стороной. Они слишком иррациональны, потому то Фёдор заранее знал, что добраться до сути одержимости Николая будет непросто. Но если он ухватит сам корень этого безумия, сможет вырвать его с корнем, отсечь навязчивость и найти путь к собственной свободе через освобождение чужой, искажённой души. Звучало убедительно в теории, и всё же сама мысль о Николае, который больше не крутится вокруг него, казалась странной, почти невыносимой. Впрочем, это были лишь умозаключения, а не чёткий план — если он разрубит тот узел, что спутал Николая с ним, ничто не помешает последнему задушить его освободившимися концами. Тишина затянулась — хоть иголку урони. Напряжение в воздухе было столь осязаемым, будто в комнате появился третий. Они не отводили взгляда, ни один не сделал ни шага. Нож всё так же крепко лежал в руке: Николай не предпринимал ничего, а Фёдор не комментировал. Очевидно, дело зашло в тупик, и им обоим требовался повод — любой — чтобы разрядить обстановку, не признавая поражения. Бог, по-видимому, всё ещё внемлил его молитвам. Слева раздалось шипение, и оба одновременно обернулись. Синхронно они разорвали зрительный контакт и посмотрели туда, откуда доносился звук. Увлёкшись психологическими играми, они совсем забыли о еде на плите — в результате вода выкипела, а рыба слегка переварилась. Момент был тут же разрушен. — Только не мои овощи! — театрально вскрикнул Николай и метнулся к плите. — Мои глубочайшие извинения, Федюшка, обещаю, я куда более перспективный муж! — он всё ещё умудрялся поддразнивать, пытаясь исправить нанесённый ущерб. Не то чтобы Фёдору было важно, каким в итоге окажется вкус еды, в его системе ценностей это не было ни плюсом, ни минусом, но если это делало Николая спокойнее, пусть так. — Это твоя красота меня сразила и отвлекла от обязанностей! — Николай оглянулся через плечо, подмигнул ему и снова сосредоточился на готовке. Фёдору пришлось подавить желание выдохнуть или раздражённо фыркнуть. Какая ещё красота? В последний раз, когда он смотрел на себя в зеркало он выглядел как крушение поезда. Вполне ожидаемо, учитывая, сколько раз за последнее время он оказывался на пороге смерти, неудивительно, что он стал ещё более исхудавшим. Но всё это было вторично. Главное — Николай пытался разрядить обстановку шутками и заигрываниями. В другое время Фёдор, возможно, позволил бы этому сойти ему с рук, но раздражение настаивало: нужно давить дальше. К тому же у него была тысяча и одна причина быть в ярости на Николая; одного взгляда на забаррикадированное окно хватало минимум на сотню. — Николай. Реакции не последовало, но Фёдор видел, что тот напряжён и полностью погружён в процесс. Он подошёл к кухонной стойке, опёрся о неё, посмотрел прямо на Николая и, не дожидаясь, пока тот обернётся, произнёс: — Говори. В ту же секунду Николай перестал мешать и вытащил половник. Он по-прежнему стоял лицом к плите, но Фёдор чувствовал, как за ним наблюдают краем глаза. Играть можно было вдвоём — вопрос лишь во времени, прежде чем Николай поймёт, что эта партия с самого начала была проигрышной. Даже со связанными руками Фёдор всегда находил способ не только освободиться, но и заставить противника поверить, будто в ловушке именно он: вплоть до момента, когда это действительно становилось правдой. — Многие вещи мне по плечу, но чтение мыслей не из их числа, Дос-кун, — спокойно, но ровно уклонился Николай. Он так и не обернулся, будь он менее упрям, заметил бы высокомерную улыбку Фёдора, означавшую победу. Николай просто тянул время. Однако никакое количество времени в этом мире не дало бы ему «карты освобождения» из той каши, которую он сам же и заварил. Фёдор допускал, что некоторая растерянность естественна: между ними висело слишком много недосказанностей и вопросов без ответов. Чтобы выстроить очередную многоходовую схему, ему нужны были факты — а значит, сначала их следовало собрать. В реальности же Фёдор оставался в неведении почти обо всём. Первым пунктом было разобраться с этой головоломкой. Он одарил Николая понимающей усмешкой, наклонился сильнее к стойке, так чтобы попасть в его поле зрения, и потребовал. — Расскажи мне, что произошло в Мерсо. К чести Николая, он ни вздрогнул, ни поморщился от неожиданного вопроса. Однако Фёдор, умевший читать людей, и именно поэтому столь преуспевший в своём деле, ясно видел: вопрос ему категорически не нравился. Это уже давно было не «произошло ли что-то серьёзное», а что именно. Сам факт, что Николай уклонялся от прямого ответа, говорил больше, чем любая ложь, которую он попытался бы выдать, когда молчание перестанет работать. У него было право пытаться, а у Фёдора было право разбить эти попытки вдребезги. Тихая улыбка, без радости, лишь с оттенком иронии. — Боюсь, тебе придётся быть чуть конкретнее, — пробормотал Николай, скосив на него взгляд, явно недовольный тем, куда сворачивает разговор. “Правда?” — Фёдор уже почти парировал, собираясь расплатиться с Николаем его же монетой, но тут он уловил собственное отражение на поверхности ножа. Поразительно, с какой скоростью ум выстраивал решения, впрочем, сама идея не была чем-то новым. Механизмы пришли в движение, и Фёдор понял, что именно нужно сделать. Без малейших колебаний, да они и не требовались, он шагнул ближе и опустил ладонь над рукоятью ножа. Он не сжал её в кулак и не поднял нож, лишь удерживал ладонь в паре сантиметров, обозначая намерение. Он знал, что после готовки Николай уберёт нож, здесь не о чем спорить. Но сейчас это не имело значения, Фёдор и не собирался прятать его «на потом», он собирался использовать его прямо сейчас. Как и ожидалось, взгляд Николая упал на его руку; самодовольная ухмылка была бы предсказуемой, но вместо неё Фёдор увидел хмурый взгляд. Вместо очарования перспективой вызова Николай выглядел слегка раздражённым, более серьёзным, чем Фёдор помнил его когда-либо, за исключением, разумеется, той ночи; воспоминания о ней всё ещё были туманны, но общий смысл ситуации он уловил. К несчастью для Николая, Фёдор прекрасно знал, что породило такую нехарактерную реакцию, знал тогда и, без сомнения, знает сейчас. Его радовало осознание, что одержимость, запершая Николая здесь, может обернуться и ключом к освобождению; вопрос лишь времени, прежде чем будут дёрнуты нужные струны и тюремные прутья расплавятся под давлением суровой реальности. Угрожать Николаю каким бы то ни было оружием было бы абсурдно — он не только несравненно ловок и быстр, но и сам Фёдор был не в том состоянии, чтобы вступать в бой. Попытайся он сделать что-нибудь, его обезвредили бы ещё до того, как он успел бы моргнуть, и это его вполне устраивало, всё же в его плане не было места физическому столкновению. Вместо этого у него было нечто совсем иное на уме — и, судя по мрачному выражению лица Николая, тот прекрасно это понимал. В игры, в конце концов, играют вдвоём. Если ты можешь делать вид, что угрожаешь мне, то и я могу притвориться, будто угрожаю себе. Только я то знаю, что ты просто играешь, но я сомневаюсь, что ты можешь сказать то же самое обо мне. Время тянулось мучительно медленно. Фёдор не задерживал дыхание, но он вовсе не нервничал, напротив, он чувствовал себя потрясающе. Он ещё не чувствовал себя так хорошо, после того, как его эгоистично лишили свободы. Для верности он скользнул пальцем вдоль лезвия к острию, затем обратно к рукояти и наблюдал, как тёмнеют разного цвета глаза. Да, будь на взводе. Бойся худшего. Сомневайся в собственных решениях. Спустя то, что показалось вечностью, Николай наконец закрыл глаза и вдохнул; нахмурился ещё сильнее, выдохнул и признал поражение. Ещё до того, как он что-либо произнёс, Фёдор уже знал, что эта партия за ним. Если торг и манипуляции и дальше будут работать так же гладко, то и война сложится в его пользу. — Завтрак будет готов через десять минут. Тогда я тебе всё расскажу.