Nest is bird's safe haven but that's not what wings are made of

— Агентство в итоге победило? Фёдор выждал примерно пять минут завтрака, прежде чем наконец задать вопрос, который крутился у него в голове всё утро; выждал пять минут за пустой болтовнёй, так как нужно было слегка усыпить бдительность Николая, ровно настолько, чтобы нанести удар. Он не питал иллюзий, что прямой вопрос вызовет прямой ответ, но не сомневался, что сегодня он всё-таки вытянет из Николая хоть какую-то информацию. Дебют уже был сыгран блестяще: возможно, до мата ещё далеко, но Фёдор держал его в уме. Николай скорчил кривую гримасу: предсказуемо, — конечно, как же без театральности. — Почему всегда "Агентство то..", "Портовая мафия это.."?! — возрасил Николай и театрально прижал ладонь к груди, изображая разбитое сердце. — Почему никогда не “еда потрясающая, мой любимый” или “Коленька, я так по тебе скучал”? Я убит горем! — продолжил он, утирая несуществующие слёзы. — Еда пресная, а единственное, почему скучаю, так это свежий воздух, — моментально огрызнулся Фёдор и всё же откусил кусок этой самой «пресной» еды. Если быть честным, еда-то была хороша, но признаваться в этом значило бы лишь потешить самолюбие Николая и дать ему реальный повод для самодовольства, так что он обойдётся. Мелодрама набирала обороты. — Выстрел в сердце был бы менее болезненным! — простонал Николай и наигранно хлопнул кулаком по столу. Доверяй шуту шутки. Поправка, шутки с долей правды. Нет сомнений, что Николай был бы на седьмом небе от счастья, если бы Фёдор хоть раз ответил флиртом; если бы вернул хотя бы йоту чувств, которых испытывает он, то тот был бы обречён. Однако стоило задаться вопросом, был бы Николай настолько глуп, чтобы по-настоящему влюбиться в дым и зеркала, лишь бы туман был приторно-розовым, а отражение показывало только его сокровенные желания, что, как он уже должен был бы понимать, не сбываются без скрытого умысла. Возможно, глупо предполагать, что Николай настолько глуп. Раз-другой он может позволить нитям дёрнуть его сердце, но в долгой перспективе он сам будет отбиваться от этих коварных проводов. Даже если Николай клюнет на приманку и ответит, нет никакой гарантии, что его сердце тоже обманется, а неопределённость порождала больше опасности, чем надежды на мат. На мгновение Фёдор вспомнил события прошлой ночи. Он прикасался к тебе. Он смотрел на тебя. Такая степень собственничества была не просто неоправданной и недопустимой — она была безумной. Порой в Николае что-то действительно ломалось, а затем соединялось обратно и работало безупречно, без видимых дефектов до тех пор, пока что-нибудь снова не шло наперекосяк и самые ядовитые призраки не вырывались из его больного сердца. Если Николай действительно первым делом убрал врача за то, что тот «коснулся» и «посмел посмотреть», то спорить с таким человеком было бы бесполезно. Он не вещь, которой можно обладать, и ад замёрзнет раньше, чем он будет принадлежать кому-то; это ниже достоинства, оскорбление всего, за что они оба стояли, и самой жизни. Впрочем, Фёдор чуял, что в эти кажущиеся мирными времена лучше держать подобные возражения при себе, просто чтобы не разжигать ещё больший разлад. Не буди лихо, пока оно тихо, если Николай хоть на секунду решит, что вправе диктовать условия, Фёдор с удовольствием поставит его на место. Но ему бы не хотелось доводить до прямого конфликта. Когда противник не руководствуется логикой и может в любой момент сорваться, остаётся лишь осторожно идти по тонкому льду. Очень осторожно. С другой стороны, было очевидно, что Николай предпочёл бы, чтобы Фёдор вовсе не интересовался внешним миром, чтобы тот перешагнул через саму аксиому бытия ради поддержания хрупкого иллюзорного мира. С логической точки зрения не было разницы, знает ли он о мире за пределами клетки, если та остаётся запертой, — к такому выводу пришёл бы человек с куда меньшим умом и проницательностью. Но если он узнает что-то любопытное, то будет снова и снова это прокручивать, тратить часы, думая о вещах и людях, которые не являются Николаем. Это не было бы проблемой, если бы одержимый разум Николая не воспринимал это как проблему, и притом очень серьёзную. Фёдор отложил еду, опёр щёку на ладонь и стал изучать поведение Николая. Да, артистизм всё ещё считывался, но теперь она была окрашена чем-то куда более зловещим. С самого начала Фёдор знал, что маска существует не просто так, но Николай уже должен был понять, что Фёдор будет подыгрывать только тогда, когда это будет выгодно ему. — Думаю, в твоих же интересах протрезветь, Коля, — съязвил Фёдор, и его глаза заблестели, и блеск был совсем не шутливым, а скорее насмешливым, называющим вещи своими именами. На секунду Николай словно поплыл от уменьшительно-ласкательной формы его имени, губы выдали внутренний восторг, сложившись в улыбку — дрожащую, но всё же улыбку. Однако он быстро сообразил, что нельзя слишком долго зацикливаться на мелочи, призванной замылить глаза. Блеск в глазах погас, губы остались изогнутыми, но с оттенком иронии. Было кристально ясно, что Николай решал, уступить или нет. Отлично, пусть поразмыслит, Фёдор не собирался его торопить. — Я бы не сказал, что они “победили” в полном смысле, — наконец пробормотал он, и тон его был ни лёгким, ни раздражённым. Николай сделал ещё одну, более короткую паузу, явно подбирая формулировку. Фёдор и тут дал ему время: горькая пилюля, но другого выхода не было, давить и показывать нетерпение не стоило. Наконец Николай ухмыльнулся, и Фёдор сразу понял, что сейчас будет очередной уход от ответа. — Мир снова стал прежним, каким он был, если тебе это интересно, — добавил Николай с непривычной осторожностью и откусил кусок рыбы. Да, интересно, но такого расплывчатого объяснения было недостаточно. Фёдор пронзил его ледяным взглядом, — тем самым, который означал не только раздражение, но и то, что он не примет уклончивых формулировок. Только прямые ответы. Поначалу Николай делал вид, что его это не задело, будто бы он слегка отвлёкся. Но после ещё пары ложек он бросил саркастическую улыбку. — А вот люди прежними уже не будут, — хмыкнул он. — Как им жить с осознанием того, насколько близко они были к тому, чтобы потерять всё? Насколько на самом деле хрупко это их чувство безопасности? Это было правдой, и, конечно, эта тирада была не просто абстрактным наблюдением; слова звучали слишком подчеркнуто, голос колебался без малейшей попытки оправдаться, а блеск в глазах был слишком острым, чтобы Фёдор не уловил намёк и не начал читать между строк. Сразу стало ясно, что Николай говорит о себе и разбрасывает крошечные подсказки, ведущие к пониманию того, как он вообще умудрился так сорваться с катушек. Размышлять о Николае и его целях Фёдор привык на ежедневной основе — приходилось, помимо прочего из-за его любви к интеллектуальным головоломкам; однако сейчас у него были более насущные вопросы, над которыми стоило поразмыслить. Вопросы более насущные: если угодно, те, что станут жизненно важными, как только он снова вкусит свободы. Значит, Фукучи и его псы не сумели одолеть Агентство? Разочаровывающе, конечно, но Фёдор не мог сказать, что это его сильно удивило. При всей влиятельности, проницательности и закалке, заработанной дорогой ценой на поле боя, этот человек всё равно оставался слишком мягким в душе — слишком отчаянно жаждущим успеха; настолько отчаянно, что заключил сделку с дьяволом. Фёдор и сейчас не удержался от усмешки при воспоминании. Воистину фаустовская сделка, но исключительно проблема Фукучи в том, что он не понял: никакая власть в этом мире не спасёт его от того, чтобы им пользовались, пока он продолжает желать, что он сам вымостил дорогу к тому, чтобы кукловоды попытались сыграть на этих желаниях. И подумать только, что именно этот человек отправил его в Мерсо, чтобы «держать демона под контролем», не ведая, что тем самым угодил прямо в ловушку Фёдора, обеспечив ему место, где можно дёргать за нити, не оглядываясь по сторонам. Краем глаза Фёдор заметил, как Николай бросает на него скептические взгляды. Глаза чуть прищурены, в них отражается подозрение, рот искривлён, хватка на вилке сжалась чуть сильнее, чем Фёдору хотелось бы. Нет, лучше поделиться крупицей своих размышлений и разрядить обстановку, потому что именно в этом теперь и заключалось общение с новой, пугающе нестабильной версией Николая: иметь дело с бомбой, которая может рвануть в любую секунду безо всякого предупреждения. — Босс в восторге точно не будет, — с этим Фёдор закрыл глаза и фыркнул, сарказм ясно звучал в голосе, чтобы подкормить зверя, лишь бы он не бросился. Это привлекло внимание Николая. Хмурость исчезла, усмешка появилась в ответ, и атмосфера вновь приобрела игривый оттенок. Николай опёр подбородок на ладонь и наклонился к нему, в разномастном взгляде мелькнул интерес. — А наградить меня и раскрыть личность нашего бывшего босса не хочешь? — бархатное мурлыканье, игривый наклон головы, дающий понять: это не совсем уж игра. Хм… раскрыть Николаю этот маленький секрет, пожалуй, не повредит, решил Фёдор. Прошло две недели, так что Фукучи либо уже мёртв, либо его план рассыпался по швам. Фёдор подозревал, что верно и то, и другое, но недооценивать противника было бы ошибкой. Следовательно, весьма вероятно, что Николай и так уже знает, в чём дело, и скрывать эту, теперь уже пустяковую, информацию бессмысленно. И всё же оставался тот самый один процент сомнений — зачем раскрывать нечто, что при достаточно удачном стечении обстоятельств может стать козырем? Любая информация ценна, и ни одну карту не стоит вскрывать, если жертва ничего не даёт. Пусть любопытство Николая будет удовлетворено и, возможно, избавит его от лишней головной боли в будущем, Фёдор сомневался, что личность Фукучи — настолько лакомый интеллектуальный кусочек, чтобы Николай стал давить на эту тему всерьёз. Поэтому Фёдор решил сыграть на лисьей хитрости и намеренно уклониться от ответа. — Пища для размышлений, — протянул он, скопировал прикованный взгляд Николая и поддразнил в ответ. — Думаю, оставлю тебя в любопытстве ещё ненадолго. Возможно, Николай и не был особо расстроен отсутствием ответа; во всяком случае, не выглядел таковым, когда его улыбка приобрела озорной оттенок. — Какой же ты дразнила, Федя~, — он откинулся на спинку стула, закинул руки за голову и заговорил тоном, который лишь формально был беззаботным. Фёдор — отнюдь не простак, уловил в нём нечто куда более тёмное, но не менее увлечённое. — Как жестоко с твоей стороны оставлять меня в таком напряжении, — добавил Николай легко, хотя голос его был каким угодно, но не простодушным. На губах появилась тонкая улыбка, однако томность во взгляде выдала его с головой, вместе с едва прикрытым намёком. Забавно, отметил про себя Фёдор, насколько проще стало читать Николая без повязки на глазу; хотя назвать его открытой книгой было бы преувеличением даже для взгляда Фёдора, всё же некоторые страницы оставались запечатанными. Как бы это ни раздражало, это допустимая потеря, ведь для тебя я всегда буду большей загадкой, чем ты для меня. Тем не менее он распознал флирт, когда его в него втянули; оборвать нить напряжения между ними значило бы признать поражение, но и подливать масла в огонь было нельзя, так что оставался единственный вариант — поддерживать игру на безопасной дистанции. Фёдор ответил Николаю такой же кокетливой, но угрожающей улыбкой и усмехнулся. Даже если его намерения были вовсе не “розовыми”, он всё равно съязвил. — Смелые слова для человека, который каждый день изобретает новые способы уходить от самых простых вопросов. На долю секунды Николай будто опешил, но тут же фыркнул и пожал плечами. — Но с тобой нет ничего простого, дорогой, — и тут он был прав, хотя Фёдор предпочёл бы, чтобы Николай время от времени забывал о масштабах его коварства. — Я не сомневаюсь, что ты держишь в уме каждую мелочь. О да, безусловно; ещё одна вещь, о которой Фёдор хотел бы, чтобы Николай забывал почаще. Увы, прежде чем он успел ответить, Фёдор почувствовал что-то скользящее вверх по его ноге; ощущение щекотало, вызывая мурашки. И в тот момент, когда он уловил, насколько более глухо и тяжело зазвучал смешок Николая, он понял, что это была нога Николая, медленно скользящая по его голени. — И ещё, — пробормотал Николай убийственно тихо, полуприкрытые глаза ничуть не скрывали истинных намерений. — Разве у тебя нет таланта к играм разума? Вот до чего дошло? Как хитро с твоей стороны. Впрочем, не стоило сожалений, всё же Фёдор легко мог приспособиться. Игры подобного рода были естественной стихией для ума его калибра. Даже если Николай, сидящий рядом сейчас, уже не тот, кого он знал месяцы назад, это вовсе не означало, что он изменился полностью. Фёдор по-прежнему знал, что лучший подход к нему — это не кормить шута, не аплодировать и не освистывать его представление. Однако такой подход мог и не сработать, ведь Николаю нужна была именно его реакция, поэтому вместо напускного равнодушия Фёдор улыбнулся в ответ и пассивно признал заигрывание: ни ответного движения, ни попытки убрать ногу. Хуже всего было то, что эти заигрывания действительно вызывали тепло, действительно заставляли его на мгновение затаить дыхание, где-то за пределами осмысления, пока пыль оседает. Фёдор подозревал, что это лишь побочный эффект чистого напряжения, однако утешения в этом было мало — больше соли на рану. Терзаться подобными воздушными пустяками сейчас не имело смысла, поэтому Фёдор предпочёл ограничиться лёгким, почти церемонным поклоном и вовсе сменить тему. — В этом ты прав, — он слегка наклонил голову и признал это с оттенком показной учтивости, затем выпрямился на стуле, заострил черты лица, обозначая серьёзность, но продолжил как бы между прочим: — Но это не значит, что мне не хочется знать, что стало с Дазаем. Мы не зря провели вместе целые недели. И именно в этот момент Фёдор понял истинный смысл выражения «напряжение в воздухе можно резать ножом». Если раньше в комнате было душно, то теперь здесь можно было задохнуться. С первых же секунд стало ясно, что он переступил какую-то невидимую черту, которую переходить не следовало. Самое абсурдное заключалось в том, что внешне ничего не изменилось. Николай всё так же смаковал завтрак, всё так же улыбался, всё так же что-то мурлыкал и… нет, дело было в глазах. Настоящее зеркало души, так что одного взгляда хватило, чтобы понять, что «второй башмак» всё-таки упал. Глаза Николая не только не поддерживали теперь его очевидно искусственную улыбку, но и скрывали под поверхностью нечто пугающе первобытное. Что именно, Фёдор определить не мог, однако был уверен: то, что удерживается на поводке, удерживается не зря. Неужели ты настолько глубоко неуверен в себе, что одного упоминания мира вне тебя уже достаточно, чтобы так ты всполошился? Фёдор отложил еду и сосредоточился на едва уловимо изменившемся поведении Николая, достаточно долго, чтобы дать тому осознать, что его раскусили, что Фёдор видит сквозь дым и зеркала. Вскоре Николай опустил вилку на стол, выдохнул и отбросил притворство. Повернувшись к нему, он снова замурлыкал: — Ох, мой Дос-кун… Одной лишь интонации хватило, чтобы по коже пробежали мурашки, в сочетании с пугающе натянутой улыбкой это стало настоящим испытанием на выдержку, возможно, для обычного человека. Фёдор же отказался поддаваться капризам Николая и его чрезмерно демонстрируемым «клыкам». Впрочем, невозмутимость ничуть не смутила шута, и он продолжил ещё более низким голосом: — А я-то думал, что ты тот самый гений, какого эта вселенная ещё не видывала, — уколол Николай, играя с едой; выждал пару мгновений и лишь затем поднял взгляд. Губы изогнулись и улыбка стала ледяной. — Прямо как один хорошо знакомый нам человек, — произнёс он медово-мягко, с ядом в каждом слоге. Не было никаких сомнений, кого он имел в виду, хотя почему Николай прибег к этому приёму вместо привычной словесной эквилибристики, оставалось загадкой. Этот выпад был совершенно излишним, по крайней мере, с точки зрения Фёдора. Если бы голос Николая не был столь демонстративно пропитан фальшивым ядом и звучал чуть менее напористо, Фёдор, возможно, даже разозлился бы. Но стало очевидно, что Николай сорвался, а значит, внутри он истекал кровью как раненый зверь. Что-то в этом, на первый взгляд безобидном, вопросе задело его слишком сильно, но что именно Фёдор понять не мог. Что ж, он никогда не подбирал слова, чтобы щадить чужие чувства, только для того, чтобы сплести вокруг собеседника паутину обмана; начинать делать исключение для Николая он не собирался. Поэтому Фёдор ответил ему собственным холодным взглядом, отразив враждебность. — Прошу прощения, если в данных обстоятельствах я лишён своих обычных способов добывать информацию. Признание зависимости неприятно царапнуло, однако язвительность здесь была неуместна, ситуация была навязана ему извне, а не являлась следствием его собственных просчётов или слабостей. Забитые окна ясно указывали на его, возможно не единственную, но уж точно крупнейшую ошибку — он списал увлечение Николая на пустяк, на проблему, с которой можно разобраться позже, когда более срочные вопросы будут решены. Проигнорировав нынешнюю несоразмерную вспышку Николая, он лишь повторил бы собственные ошибки, а этого Фёдор допускать не собирался. Поэтому он решил действовать осторожно и прощупывать почву, выяснять, что именно приводит Николая в движение. Тягостная пауза. Ни на секунду взгляд Фёдора не оторвался от лица Николая — он отказывался быть запуганным, отказывался уступать. Вместо этого он впитывал каждую гримасу и каждый злобный взгляд, которые Николай пытался скрыть. Ты правда пытаешься что-то от меня утаить? Моя слабость убедила тебя, что я утратил хватку? Какое самонадеянное предположение. Ведь всего минуту назад Николай утверждал прямо противоположное, и потому Фёдор пришёл к выводу, что эта попытка обмана, больше отчаянная, нежели продуманная, вызванна исключительно переполненными эмоциями: и всё из-за одного безобидного вопроса. — Значит, твой дорогой сокамерник, а? — наконец фыркнул Николай, голос был достаточно лёгким, чтобы сойти за шутку, но Фёдор не мог поддаться на уловку. Горечь выдавала его с головой, однако понять, что скрывается под этой очевидно показной маской, было непросто. — После месяца ментальных шахмат с ним, готов поспорить, ты наверняка соскучился по своему заклятому врагу, — поддел Николай с странной язвительностью; губы растянулись в самой нарочитой пластиковой улыбке из всех, что Фёдор видел за последнее время, обнажив острые края зубов. Ирония была настолько осязаемой, что это выглядело бы смешно. Если это было лучшим номером Николая, то ему явно стоит подточить мастерство. Хотя Николай и не сказал больше ни слова, Фёдор уже уловил суть. Ладно, Дазай у нас проблема. Минутами ранее Николай и близко не реагировал так на упоминание Фукучи. Фёдор сделал паузу и обдумал это, выводы сложились быстро и все сводились к ядовитой, болезненной опеке Николая. Без всяких увиливаний, Дазай действительно представлял угрозу его безопасности, очевидно, хотел его одолеть и увидеть в могиле. В этом аспекте Фёдор мог отчасти понять неприязнь Николая. Кусочки пазла были у него на руках, но целостная картина всё ещё не складывалось. По крайней мере, пока. Потому что сейчас не было никакого смысла считать Дазая угрозой, — вероятно, он находился за тысячи километров. А если бы это была простая неприязнь из-за несовместимости характеров, если уж говорить прямо, Николай бы отшучивался, а не скрывал кипящую внутри ярость. К тому же не было очевидных причин для такой враждебности, учитывая, что, насколько Фёдор знал, эти двое не общались достаточно долго, чтобы оправдать столь сильную ненависть. Не говоря уже о том, что Николаю в принципе несвойственно испытывать сильные чувства, будь то положительные или отрицательные. С учётом этого Фёдор пришёл к выводу, что состоятельны лишь две версии. Во-первых, у него пробелы в памяти. Кто знает, что произошло между Николаем и Дазаем после того, как он отключился от потери крови. К тому же Фёдор знал по собственному опыту, насколько ловко такой манипулятор, как Дазай, умеет лезть под кожу, и, возможно, Николай действительно возложил на него ответственность за произошедшее, даже если вопрос: "кто виноват?" мог бы тянуться вечно. Вторая версия… откровенно говоря, была слишком нелепой, чтобы всерьёз её рассматривать. Слишком нелогичной, слишком эмоциональной, слишком одержимой, слишком бредовой, и от этого до ужаса точно подходящей этому влюблённому дураку. И всё же, если дело действительно в этом, становилось тревожно, насколько в своей одержимости Николай утратил связь с реальностью. И всё же эта пассивная агрессия… она была слишком инфантильной. Опускаться до такой пикировки — не его уровень. Фёдор закинул ногу на ногу, собрался и ровным тоном начал: — Я спросил что-то не то? — ни чрезмерной защиты, ни нападения, лишь оттенок искусственного недоумения. Когда Николай взглянул на него с таким же недоумением, но окрашенным раздражением, Фёдор сделал взгляд жёстче и повторил. — В чём проблема хотеть это знать? Без хождения на цыпочках, простой и прямой вопрос. В глубине души Фёдор понимал, что прямого ответа не получит, но сейчас это было скорее для того, чтобы выбить Николая из колеи и дать понять, что его припадки неприемлемы. Смена тона возымела эффект, и на мгновение Николай действительно заколебался. Однако раздражение никуда не делось, лишь приобрёло иные формы: формы надвигающейся бури, которые Фёдору совсем не хотелось уметь различать. — Ни в чём, Дос-кун, — наконец пробормотал Николай, и в его голосе щемящая горечь и едва прикрытая злоба сплавились во что-то разрушительное. Он покачал головой, выдавил ещё одну натянутую улыбку и пропел: — Абсолютно ни в чём~ Нет, что-то определённо было. Слова Николая со вчерашней ночи всё ещё звенели в голове Фёдора; преследовали его, потому что он не мог понять, как он оказался рабом того самого импульса и желания, которых клялся избегать. Если это действительно так, если Николай болезненно и ошибочно ревнует ко всем, кто занимает мысли Фёдора, тогда… тогда что? Очень-очень хороший вопрос. Пока что Фёдор мог сказать лишь одно: ему придётся пересмотреть весь свой подход к этой ситуации, а возможно и отношение к самому Николаю, потому что тот явно ушёл в разнос. И всё же Фёдор сразу понял, что давить сейчас бессмысленно, ибо Николай был странно немногословен и закрыт. Горькая пилюля, но, возможно, на данный момент лучше не размахивать битой над осиным гнездом, сплетённым из неуверенности и безумной одержимости Николая. — Хорошо, — тихо протянул Фёдор, позволив кроткой улыбке коснуться губ для того, чтобы разрядить обстановку. — Если так, то прошу, продолжай, — добавил он прежде, чем Николай успел бы вставить слово. К счастью, на этот раз без проволочек, видимо, у Николая уже было время подготовить свою маленькую речь. Разумеется, оставалось только гадать, сколько в ней будет умолчаний, искажений и откровенной лжи, но пока Фёдор решил не вмешиваться. — Боюсь, остальная часть истории скучна, — безучастно пробормотал Николай, подпёр щёку ладонью и сделал вид, будто дуется. — Дазай-кун и его коллега из мафии сумели тебя провести, я отвлёк их достаточно надолго, чтобы вытащить тебя из Мерсо, — в голосе слышалась тень сожаления, та ночь всё ещё была больной темой. — Это было для меня приоритетом, так что я оставил их разбираться самим. Фёдор слегка нахмурился. Да, он и так это знал или, по крайней мере, догадывался. Но даже простое подтверждение оставило неприятный осадок. Впрочем, он был слишком недоверчив, чтобы принимать слова Николая без изрядной доли скепсиса. Очень изрядной. В конце концов, причин точить зуб у того было более чем достаточно. — Они забрали Сигму-куна и направились в Йокогаму, — пауза, — по крайней мере, я так полагаю, — добавил он чуть резче и подчеркнуто, словно только сейчас вспомнил, что должен именно предполагать, а не знать наверняка. Он одарил его сдержанной, почти раскаявшейся улыбкой, будто сожалел о том, что всё обернулось так трагично, будто Фёдор купился бы на такую очевидную фальшь. Всё шло по сценарию — даже слишком гладко, чтобы Фёдор мог принять рассказ без оговорок. Но одно дело — подозревать, и совсем другое — выносить это на поверхность. К тому же Фёдор предполагал, что Николай и сам чувствует, что его спектакль трещит по швам, так что не было нужды подливать масла в огонь, подтверждая это вслух. Поэтому Фёдор изобразил растерянность: фыркнул, нахмурился и задумчиво пробормотал, прикрыв рот рукой. — Как и следовало ожидать… — Я же говорил, ничего интересного не произошло~ — тут же расцвёл Николай и пропел. Он явно почувствовал облегчение от смены темы, что означало либо сокрытие чего-то важного, либо то, что он настолько одержим, что его раздражает любой интерес Фёдора к миру за пределами этих удушающих четырёх стен. А возможно и то, и другое в какой-то мере. «Тогда к чему такой переполох?» — спросил бы Фёдор, будь у него хоть тень надежды получить честный ответ без увиливаний. Но ожидать, что воздух когда-нибудь перестанет быть таким тяжёлым, было бы наивно. Поэтому он решил, что лучше всего сменить тему окончательно. Рим строился не за один день, так что глупо надеяться вытащить правду из человека, который не намерен её раскрывать, да ещё и без всякого козыря для обмена. В этом отношении Фёдор знал, что нужно выжидать и действовать осторожно, и, к несчастью для Николая, он умел и то, и другое. Но в то же время всё, что он мог сделать сейчас — так это хоть как-то себя развлечь; слегка поддеть Николая, взъерошить ему перья, не столько от скуки, сколько как тонкое напоминание о том, у кого здесь на самом деле карты в руках. — К слову о скуке… — промурлыкал Фёдор достаточно хрипло, чтобы привлечь внимание Николая совсем иным образом; тем самым, от которого дураки замирают, затаив дыхание, хотя в глубине души знают, что это всего лишь иллюзия. — Если уж ты собираешься держать меня здесь, то мог бы хотя бы развлекать, — он опёр щёку на ладонь, закинул ногу на ногу и посмотрел на Николая из-под полуприкрытых век, дразня ровно тем ядовитым вниманием, которого тот жаждал. Атмосфера снова развернулась на сто восемьдесят градусов. Фёдор не сомневался, что Николай клюнет, даже если прекрасно видит подвох. В конце концов, когда лихорадочный сон почти готов стать явью, отчаявшаяся душа предпочитает ещё немного не открывать глаза на болезненную правду. Именно поэтому такие, как он, всегда будут фигурами, а не игроками. — Вот как? — промурлыкал Николай, изобразив растерянность, которую тут же выдало искрящееся возбуждение в глазах. Ровно там, где нужно. Он скопировал позу Фёдора, оперевшись на ладонь, и впился в него приторно-влюблённым взглядом, губы его задрожали и вот-вот растянутся в хищной, самодовольной улыбке. — Ты намекаешь, что моё представление стало утомительным? Нога снова скользнула вверх по голени, в этот раз без дрожи. Фёдор ожидал этого. Словно мотылёк на пламя, в нём самом едва не прорвалась хищная усмешка, но по совсем другим причинам. Дураком он не был, и Фёдор прекрасно понимал, что играет с огнём, дергая Николая за цепь столь чувственным образом. Но где же веселье, если всё время идти по безопасной стороне? Риск — это то, что делает игру стоящей. Финал у него в голове был уже определён, меньшее, что он мог сделать — это приправить путь к нему и заодно не дать себе заскучать. — А что бы ты сделал, если бы я сказал «да»? — он посмотрел Николаю прямо в глаза и поддел того. Хитрый смешок, даже сквозь флирт и насмешку Фёдор различил в нём неподдельную радость, возможно, именно эта чрезмерная эйфория и царапала где-то внутри. Ступня Николая едва заметно дрогнула у его голени: наглядный знак того, как много для него значил такой пустяковый ответ. Какая же на самом деле власть у меня над тобой. Будь я несдержаннее, сказал бы, что это почти пьяняюще. Фёдор понимал, что эта болезненная одержимость пустила глубокие корни, но видеть, до какой степени оголены эти желания и как легко их задеть подобной мелочью, было тревожно, разумеется, но он не подал виду: любая уязвимость, любой намёк на чувство дал бы Николаю преимущество. Он лишь отложил это в памяти на потом. Какими бы навязчивыми и опасными ни были эти эмоции, это всё ещё эмоции, то есть оружие, которое можно использовать. Сначала лишь следовало понять, откуда тянутся эти запутанные нити, опутавшие его больное сердце. — Как артист я просто не могу этого допустить, — произнёс Николай с показной игривостью, бархатным тоном; глаза вновь выдали его. Он откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и лениво ухмыльнулся, опьянев от преждевременной победы; взглядом скользнул по телу Фёдора, словно помечая территорию: не столько разглядывая, сколько давая понять, что его не стоит списывать со счетов. Он хихикнул, наклонил голову и облизнул губы. — Я с радостью буду развлекать тебя хоть весь день, — короткая пауза, и голос Николая опустился на октаву ниже. — …и даже ночью, если выдержишь, — поддразнил он и резко провёл ногой вверх до бедра Фёдора. Это не вызвало дрожи, но заставило Фёдора на миг задержать дыхание, лишь чтобы непредвиденный жар успел схлынуть. Фёдор уже собирался холодно одёрнуть его и предупредить, что тот переходит границы, но, к счастью, Николай убрал ногу раньше, чем прозвучало хоть слово. Не потому что не хотел, — боже упаси, он бы зашёл куда дальше, не опасаясь последствий, — а потому что понимал, что отказ неизбежен, а он спровоцирует слишком резкую реакцию. Это не означало, что Фёдор был ему благодарен: следовало бы иметь достаточно ума, чтобы вовсе не прикасаться к нему. Но этот идиот никогда не боялся играть с огнём, он всегда давил дальше и дальше, жаждая реакции. Никакой тайны тут не было, к этому моменту он уже тысячу раз понял, что привязанность Николая давно ушла в плотскую плоскость; по своей сути одержимость была предельно первобытной, а сексуальное влечение лишь естественным продолжением, как бы чужда ему ни казалась сама мысль о том, что кто-то может желать его именно так. Но что ж, одержимость Николая уже давно утратила всякую связь с реальностью, так что искать в ней логику или смысл Фёдор считал делом бесполезным. Тем не менее поддаваться его соблазну и провоцировать что-то из разряда телесного было последним, о чём он думал. Это стало бы не только невосполнимым ударом по самолюбию, но и капитуляцией, уступкой под давлением ради чего-то, не приносящего никакой выгоды; уж точно Николай не отпустил бы его после того, как «попробовал». К тому же существовала и куда более опасная сторона — иррациональность. В своём бредовом сознании Николай мог в итоге принять дым и зеркала за чистую монету и всерьёз решить, что его чувства взаимны. Такая ошибка открыла бы дверь к новому этапу их шатких отношений, тому, который Фёдор предпочёл бы держать запечатанным навсегда. Не за что ухватиться, когда тонешь в мутной, бурной воде; потеряв ориентиры, остаётся лишь слепо верить в прыжок веры. И всё же уступка создала бы прецедент, доказательство, что его можно продавить и подчинить. Поэтому Фёдор без колебаний продолжил игру. Он взял вилку и принялся ковыряться в остатках еды, игнорируя присутствие Николая несколько секунд, — ровно столько, чтобы держать его в напряжении. Когда ожидание стало почти осязаемым, Фёдор резко поднял взгляд и поддразнил: — Это зависит от того, что ты готов дать. Блеск в глазах Николая померк или, скорее, приобрёл опасный оттенок. Трудно было сказать, был ли он действительно соблазнён, верил ли всерьёз во флирт или же эта опасность служила предупреждением, что пора остановиться. Возможно, грань уже не была столь чёткой: по всем признакам, даже сам Николай не до конца понимал, чего именно он хочет. Конечно, он хотел его, но какой ценой? Самообмана? Того самого притворства, которое он якобы презирал больше всего? Как лестно было бы, если бы именно он стал причиной, по которой Николай переступит через собственные разрушительные принципы. — О, чего бы я только не сделал, — промурлыкал Николай, впившись в него взглядом, который одновременно раскрывал всё и ничего; это лишь подтвердило, что он полностью околдован, ровно так, как Фёдор и рассчитывал. Пересчитай свои дары: соблазнять тебя ниже моего достоинства, и, судя по тому, насколько ты захвачен одной лишь перспективой внимания, это было бы детской забавой. Хватит. Пора было ставить мат и лопать мыльный пузырь Николая. — Хорошо, — усмехнулся Фёдор и одарил его своей лучшей «соблазнительной» улыбкой. В ней не было ничего, кроме лжи, но она действовала. Убедившись, что Николай попал не столько под его чары, сколько под власть собственных ядовитых ожиданий, Фёдор решил вернуть его с небес на землю жестокой правдой. — Тогда мне понадобится ноутбук и радио. Николаю потребовалось несколько ударов сердца, чтобы осознать резкую смену атмосферы и укол, который он только что получил. Когда до него дошло, он выглядел не столько обиженным, сколько растерянным: было трудно удержать невозмутимость. Фёдор же знал, что открыто наслаждаться нанесённым ударом значит рисковать тем, что всё обернётся против него, а этого сейчас допускать нельзя. Он сделал вид, что стряхивает что-то с лица, лишь бы скрыть хищную улыбку. Забавно, как плутовская ухмылка исчезла с лица Николая. Почти умилительно, если бы Фёдор не предвкушал боль, которой ещё предстояло всплыть. Николай неловко потёр затылок, слегка покраснев. — Дос-кун, это… — Тогда без музыки? — с наглостью наклонил голову Фёдор, изображая недоумение, словно не понимал, что делает. Речь шла вовсе не об электронике, которую он всё равно вряд ли получил бы. Это было солью, втираемой в рану, куда он только что ткнул пальцем. Больно, правда? Напоминание о том, кто здесь на самом деле в ловушке. Прошло несколько мгновений, прежде чем прояснение наконец настигло Николая. Его выражение лица представляло собой комичную смесь растерянности, остатков похоти и раздражения. Резкая смена темы была подана как шутка, но ничего из того, что делал Фёдор, не было лишено десятков скрытых смыслов. Несмотря на поверхностную игривость и редкие вспышки безумия, Николай должен был понимать, что у Фёдора талант к манипуляциями, значит к этому моменту он уже сложил два и два и понял, что пять не получится, что столь сладкой бывают только ложь, и что его оставили в дураках. Разумеется, Фёдор задувал его воздушные ожидания лишь затем, чтобы с треском их лопнуть. Порой Николай позволял себе слишком много, был слишком самоуверен, естественно, Фёдор чувствовал необходимость преподнести ему отрезвление на серебряном блюде. Хотя он и признавал, что поддевать Николая таким образом было весело, и быть желанным было даже приятно, это мимолётное удовольствие не шло ни в какое сравнение с самой одержимостью, из-за которой птица добровольно калечит собственные крылья. Тебе больно от того, что я играю твоими чувствами, не моргнув глазом? Или ты всё же ликуешь от того, что я вообще вступил в твою игру, пусть даже ты в глубине души знаешь, что мои намерения никогда не были искренними? Николай сжал кулаки, заметно сглотнул и глубоко вдохнул. Напряжение подползло и к Фёдору: если было в Николае что-то предсказуемое, так это его непредсказуемость, а в сочетании с взрывной силой его чрезмерных эмоций катастрофа могла случиться в любой момент. В такой ситуации Фёдору оставалось лишь сидеть и терпеливо ждать плодов своего труда — будет жаль, если сок внутри окажется не густым и кроваво-алым. — Я посмотрю, что можно сделать с граммофоном, — выдохнул наконец Николай, голос его был натянутым, но явно направленным на разрядку ситуации, будто было не очевидно, что внутри него что-то сворачивается в узел. Значит, он сдерживается? Наверное, к лучшему, хотя в каком-то смысле это разочаровывало. Фёдору оставалось лишь поаплодировать его выдержке: на секунду он всерьёз ожидал взрыва. Ну что ж, в другой раз, вероятно, когда он разозлит Николая чуть более агрессивно; огонь против огня, и всё сгорит дотла. Как же он был готов к этому Армагеддону. — Тогда уж лучше виолончель, — пожал плечами Фёдор и усмехнулся. — Я сам буду создавать музыку. Если быть честным, он действительно скучал по игре, по виолончели или хотя бы по любому звуку, отличному от зловещего скрипа прогнившего ламината. — Она слишком тяжёлая для тебя в таком состоянии, — тут же рассудил Николай без тени легкомыслия, лишь с тревогой, смешанной с раздражением. — Дай себе пару недель, и я достану её тебе, — быстро добавил он и оскалился в улыбке, полной зубов; тонкое напоминание о том, как близко он был к укусу, сунув руку в клетку со львом. Не то чтобы Фёдору было дело до опасности, ибо он заигрывал с ней на регулярной основе. Потому вместо того, чтобы уступить, он усмехнулся и ответил: — Я сам решу, на что способен, а на что нет. Большое спасибо за беспокойство, — продолжил провоцировать Фёдор; на этот раз именно он протянул ногу вдоль ноги Николая. Забавно, как быстро лицо того озарилось, как даже артист его уровня не смог удержать восторг и расплылся в улыбке от уха до уха. Придурок. Фёдор не стал тянуть и тут же разрушил иллюзию, отдёрнув ногу, то ли в ответном флирте, то ли в насмешке, — сложно было сказать даже ему самому. Размышления на эту тему сулили лишь головную боль, так что прежде чем Николай успел поддеть его за «дразнилки», Фёдор перешёл к требованиям. — Книги? Слегка уязвлённая улыбка расползлась по губам Николая; глаза дёрнулись, но за трещинами в маске отчётливо чувствовалось ликование. Комментировать происходящее под столом он не стал, выражение лица говорило само за себя, вместо этого он выбрал подкол. — Английские для тебя слишком сложные? — произнёс Николай по-английски, без малейшего намёка на акцент. Разумеется, это не так, просто он прочёл всё с той полки. — Нелепость, я не это имел в виду, — не раздумывая, парировал Фёдор тоже на английском, однако лишь когда слова сорвались с губ, он уловил густой славянский акцент и поморщился, невольно позавидовав Николаю, который, должно быть, продал дьяволу долю души, чтобы говорить на любом языке без акцента. Несомненно, это пригодилось ему, когда он месяцами работал под прикрытием секретарём министра. И Николай ещё имел наглость рассмеяться. Фёдор бы, пожалуй, обиделся, если бы смех не был таким искренним; самодовольным он бывал, но не настолько, чтобы не уметь смеяться над собой. К несчастью, смех Николая оказался заразительным и Фёдор тоже тихо хмыкнул. Обычно для него это не проблема, особенно если он сосредоточен, но стоит застать его врасплох резкой сменой языка и акцент тут как тут. Ну что ж, по крайней мере, напряжение, которое ещё недавно можно было резать ножом, слегка спало: ровно настолько, чтобы можно было вздохнуть. Возможно, деэскалация и правда была к лучшему для них обоих, даже если катастрофа лишь отложена. — Ладно, напиши, что тебе нужно, и я достану эти книги, — поддел Николай снова по-английски и вынул из пальто листок бумаги с ручкой; приподнял подбородок и молча бросил вызов, озорство в глазах — напоминание о беспечном шуте, которого Фёдор знал прежде, до того, как колючие лозы оплели его сердце и познакомили с настоящим безумием. Весело, конечно, но Фёдор не собирался клевать на приманку хотя бы из гордости, а может, и ради старых времён. — Ты меня балуешь, — отшутился он по-русски и покачал головой с притворным изумлением. Его поддёвка, похоже, снова очаровала Николая, тот был слишком занят, до смешного увлечён тем, что смотрел на него, чтобы съязвить в ответ за отвергнутый вызов. Но Фёдор вошёл во вкус и останавливаться не собирался. Он одарил Николая дьявольской улыбкой, намотал прядь собственных волос на палец и продолжил поддразнивать. — Жил бы я меньше, решил бы, что нахожусь в роскошном отеле, а не в пле— Пронзительный визг оборвал фразу; загадки тут не было, то были лишь птицы — объявляли о своей свободе. Укол зависти, затем мимолётная мысль — а почему, собственно, и нет? Время шло бы быстрее с ещё одним живым существом рядом, пусть даже животным, и к тому же появился бы ещё один козырь в рукаве. Рано судить какой именно, но Фёдор доверял собственному уму: план он сумеет придумать, а шанс ухватить — как только заметит. Иными словами, питомец убил бы двух зайцев одним выстрелом: и время скрасил бы, и, возможно, послужил бы его интересам. Поэтому Фёдор решил испытать удачу. — Полагаю, в отель с питомцами нельзя? — задал он невинный вопрос с тихим смешком, глядя Николаю в глаза, изображая непринуждённость. Не то чтобы идея была для него жизненно важной, даже если Николай откажет, он как-нибудь переживёт это, но просто хотелось подать её как можно более буднично. Хотя Фёдор и предполагал, что даже если каким-то чудесным образом, Николай согласится и принесёт ему животное, ему всё равно придётся выстраивать план с удвоенной осторожностью. Каким бы капризным и слетевшим с катушек тот ни был, по сути Николай оставался исключительно сообразительным; в лучшем случае он просто отнёсся бы ко всей затее с подозрением. Поэтому Фёдор заранее знал, что придётся действовать тонко: и как будто это не было дополнительным вызовом. Если же отбросить расчёт, мелкое животное вполне могло бы выбить из него пару улыбок. Существо рядом, возможно, немного подняло бы настроение настолько, насколько это вообще возможно в этой уютной клетке. Однако и здесь был подвох. Привязанность стала бы палкой о двух концах — не для него, а для самого существа. Потому что, учитывая все крошечные признаки безумия, которые он успел подметить, Фёдор не стал бы исключать, что Николай способен на— Скрипнул стул. Николай выпрямился и направился к нему. По спине не пробежал холодок, но Фёдор устремил взгляд к его рукам; осторожность никогда не бывает лишней, а с причудливым характером Николая нельзя быть уверенным ни в чём. В этом вопросе не было ничего, что могло бы вызвать заслуженное возмущение, однако Николай давно уже балансировал над пропастью; здравый смысл мало что значит, когда птица начинает биться в клетке собственного изготовления и ломает последние остатки крыльев. Николай присел в паре шагов от его стула и широко улыбнулся. — Зачем тебе питомец, если я могу быть твоим маленьким кроликом~ — пропел он и поднял руки к голове, изображая кроличьи ушки; дошёл даже до того, что издал пару писклявых звуков. Такая инфантильность выглядела сюрреалистичным контрастом с чистой жаждой крови, которую он излучал всего несколько минут назад. Так ни «да», ни «нет», да? Прошло лучше, чем Фёдор ожидал. Впрочем, за поверхностным флиртом он ясно видел явное «возможно», а значит, Николай об этом задумается. — Кролик? — фыркнул Фёдор и вытянул руку вперёд. — Я вообще-то рассчитывал на собаку, — он сделал ладонью движение, будто собирался погладить Николая по голове, но так и не коснулся его. Задумано это было как насмешка, укол в адрес мнимой «послушности» Николая, прикрытый приторной мягкостью. Только дурак назвал бы её безусловной или хотя бы постоянной: он был послушен лишь тогда, когда это шло ему на пользу. Более того, эта показная покорность и кажущаяся бессмысленной преданность служили фарсом, не более чем пылью в глаза, способной сбить с толку кого-нибудь попроще. Фёдор слишком хорошо знал, что не всё золото, что блестит, и что вещи, кажущиеся слишком хорошими, чтобы быть правдой, чаще всего таковыми и являются. Я ведом разумом, а ты сердцем, к твоему несчастью, мне куда проще отличить удачу от воздушных замков. Однако Николая эта реплика ничуть не задела. — Может, озорного, — поддразнил он и сверкнул дьявольской улыбкой; закрыл глаза и попытался прижаться к ласке, до которой не дотягивался. Похоже, он был в хорошем настроении, несмотря на то, что напряжение последние полчаса скакало как на американских горках, так что укол он просто пропустил мимо ушей. — Посмотрю, что можно сделать, — добавил Николай уже чуть твёрже и поднялся; игривый оскал остался, но он уже был немного более собранным. — Кошкам и собакам нужно выходить на улицу, так что за ними будет сложно ухаживать. “А людям значит нет?” — едва не бросил Фёдор, но вовремя прикусил язык. Не стоило подливать масла в огонь; выбор болезненных тем у него был обширен, и эгоистичное желание Николая держать его взаперти лишь одна из них. Поэтому он лишь мельком посмотрел на Николая, бросив краткий, недоверчивый взгляд, затем вздохнул и окончательно оставил эту тему; лучше не давить, иначе он сам же разрушит шанс на успех, придав на вид безобидной просьбе подозрительный оттенок. — Я учту твою просьбу, Дос-кун~ — пропел Николай, наклоняясь над ним, по-видимому не подозревая о его скрытых мотивах; на этот раз без флирта, он лишь забрал тарелку и приборы. И впрямь как в отеле, разве что там никто и бровью бы не повёл, если бы он попытался пронести хотя бы нож. Здесь же он не стал даже на секунду допускать такую мысль — бесполезно, ни за что Николай не был бы настолько беспечен, чтобы упустить нечто столь очевидное. Что-то непременно случилось бы, и в итоге Фёдор остался бы без ножа и с огромным минусом в глазах Николая: подозрения, которые ему были совершенно ни к чему. Целью Фёдора было ослабить напряжение между ними, а не подливать масла в огонь. Отстранённо Фёдор наблюдал, как Николай берёт свою тарелку и направляется на кухню — увы, вместе со всеми приборами. Жаль, конечно, но, с другой стороны, возможно, это было благом в обёртке. Николай оказался недостаточно скользким, чтобы соблазнять его лёгкими путями к свободе. Разумеется, Фёдор распознал бы наживку, но устоять перед искушением оказалось бы непросто даже для него. В этом смысле Николай оказал ему услугу, сразу подняв уровень настороженности до максимума; дальше он мог только снижаться. Чтобы заполучить нож или что-то подобное, чем ему не позволено владеть, придётся играть грязно и выжидать, пока бдительность Николая ослабнет и тот совершит ошибку. Как я когда-то. Слишком долго ты водил всех за нос, притворяясь дураком, оставаясь при этом величайшим из них. Пора тебе попробовать собственное лекарство. Чтобы поставить мат, нужна ловкость рук; не дать противнику заподозрить нечистую игру до самого конца, пока положение не станет безвыходным. Это была далеко не первая шахматная партия в его жизни и уж точно не последняя, и, кстати… раз уж речь зашла о шахматах, некоторые метафоры вполне могли обрести буквальное воплощение. В любую игру можно играть вдвоём, и Фёдор не собирался позволять Николаю захватить лидерство ни в одной из них. — Ах да, маленький кролик, — отозвался Фёдор с издёвкой, в тоне больше насмешки, чем кокетства. Николай остановился на месте. Он не обернулся, но Фёдору нравилось представлять, как лёгкое удивление смешивается в нём с мальчишеской надеждой ещё незапятнанного сердца. Различить какого цвета была эта пресловутая «любовь» в самой его сердцевине было мучительно трудно, если вообще возможно; однако под всеми страхами и болезненными привязанностями всё ещё теплилась поразительная наивность. Надежда — дьявольское изобретение, он должен был уже понять, что она разобьётся именно тогда, когда он меньше всего этого ждёт, — и если он не понял, Фёдор был более чем готов преподать ему этот урок. — Оттачивай шахматные навыки. Ты же обещал меня развлекать.

***

К этому моменту Фёдор уже сбился со счёта, сколько раз он вздрагивал и просыпался посреди ночи. Заложенные в теле потребности и физическая боль были ожидаемы, не было смысла корить себя за клетку под названием «биология». Новизной же стали кошмары, а точнее, собственная тревога. Причин для страха не было: никакие решётки не способны удержать его по-настоящему, но запущенная биология — вещь изматывающая, её не остановить; разум понимал, что тело заперто, и потому, когда во сне ментальные барьеры падали, это был идеальный момент для удара, когда он не способен оттолкнуть нежелательные мысли. Навязчивые напоминания о том, к чему привела одна-единственная оплошность, возможно, являлись ему в качестве наказания. Сюжет у этих снов никогда не складывался во что-то цельное: либо он был слишком расплывчатым, чтобы о нём задумываться, либо слишком хаотичным, чтобы собрать его во что-то, стоящее хоть секунды внимания. Оставались лишь эмоции и неизменно с негативного конца спектра. Именно поэтому Фёдор и считал их кошмарами, даже ему они не поддавались осмыслению, он просто не находил в них ни здравого смысла, ни последовательности. Впрочем, в глубине души Фёдор знал, что существуют биологически запрограммированные реакции, от которых не уйти, и чем сильнее сопротивляешься, тем крепче становятся оковы. С некоторыми ограничениями приходилось мириться, лишь бы не свести себя с ума в поисках выхода из клетки, существующей только в его израненном сознании, до боли напоминающем кое-кого. В горле першило, хотелось пить, ощущение слишком неприятное, чтобы сон вернулся, не будучи утолённым; стакан воды — это меньшее, что он мог получить. Фёдор не спешил, садясь; комнату слегка повело. Слабость тянулась следом, как тень, и вырвала у него пару гримас, за которыми последовала хмурая складка бровей; ухмылка была маской для публики, наедине в ней не было нужды. Постепенно он поднялся, прошёл через слабо освещённую гостиную и направился на кухню; включать свет не требовалось, ибо полосы лунного света, пробивавшиеся сквозь доски, давали достаточно видимости, чтобы ориентироваться почти в полной темноте. Добравшись до раковины, он открыл кран и прислушался, не охотятся ли за ним. Сделав пару глотков, Фёдор опустил стакан в раковину; как бы тихо он ни старался, звон всё же достиг ушей, возможно, не только его. Дежавю. Странное, тревожное напоминание о том, как разворачивалась та ночь. Почему-то он ожидал, что тот человек появится — нападёт в момент, когда он ослабит бдительность, попытается перевернуть его мир, требуя крохи внимания, крохи признания. Почти разочаровывало, что этого не произошло. Фёдор не мог точно назвать это чувство, но похоже, даже к его двери постучала скука. Сколько уже прошло? Неделя в плену? Формально три, если считать с побега из Мерсо. Да, там он провёл почти вдвое больше времени, в ещё более жёсткой клетке, лишённой всякого развлечения, но ключевым отличием был бездействующий разум. В Мерсо шахматная доска находилась у него в голове; скука там была лишь условностью, он постоянно плёл новые стратегии, подталкиваемый непрерывными изменениями на доске. Всё было динамично, захватывающе. Здесь же всё застыло. Здесь всё неизменно, за исключением разве что прихотливого нрава того человека. Здесь он всё ещё в игре, но без фигур — только король и его собственный конь, пытающийся поставить ему мат. Игра без победителя не стоит того, чтобы в неё играть, особенно если она затягивается. Он предпочёл бы вовсе выйти из неё, но покинуть эти шестьдесят четыре клетки невозможно, даже если он останется на доске единственной фигурой. Потому что где-то по пути это перестало быть просто игрой для тебя. Фёдор задержался на кухне минуту-другую; изнеможение смешивалось с сонливостью, и утонув в собственных непривычно расхлябанных мыслях, он легко потерял счёт времени. Резкая боль прошила позвоночник, напоминая, что он всё ещё не в форме. Тихий треск вернул его в тело. Не видя смысла стоять тут дальше, Фёдор вернулся в гостиную. Там его взгляд упал на оставленную на правом краю стола шахматную доску; обычно она и лежала так, будучи едва ли не единственным источником развлечения. Рассеянно он сел перед доской и покрутил в пальцах чёрную фигуру; уделил Сигме пару мыслей. Проснулся ли тот уже? Фёдор сомневался, всё же подобное количество информации требует времени на переваривание. Что ж, винить тут было некого, кроме собственной жадности и разочаровывающей наивности Сигмы. Он был обречён попасть в руки одного кукловода, из рук другого, что иронично, не из-за отсутствия остроты ума или хитрости, а из-за склонности к сомнениям в себе. Кончики пальцев скользнули по чёрной королеве. Абсурдно утверждать, будто в Накахаре Чуе нет ничего примечательного, начиная с его происхождения и заканчивая способностью, однако на уровне личного впечатления он оставлял ощущение пустоты. Очередная предсказуемая фигура, впрочем, его связь с Дазаем делала его идеальным оружием, чтобы слегка потрясти клетку Дазая. В целом, несомненно мощная пешка, но всё же пешка; не та, на которую стоило тратить мысли вне рамок интриг. Дальше. Взгляд скользнул по пешкам; «охотничьи псы» даже упоминания не заслуживали, как и их босс. Настолько предсказуемые, настолько легко управляемые, в каком-то смысле даже разочаровывающие. Не то чтобы Фёдор возлагал на них большие надежды, но даже те немногие, что были, рассыпались, и судя по всему, так же, как и они сами. Большой палец прошёлся выше по доске, задержался у чёрного коня. Фигура уставилась в ответ, вызывая нечто слишком абсурдное, но в вялом сознании Фёдора это было… ах, фигура опрокинулась; к слову, задев ещё с десяток других и оборвав партию на полуслове. Фёдор поморщился, провёл ладонями по лицу и зевнул, затем тихо усмехнулся иронии происходящего. Ни бодрствования, ни сна, но при этом он несомненно слишком одурманен, чтобы выстроить хоть одну стратегию; да и в его же интересах сейчас не напрягать мозг, сон и так был далёкой мечтой. И всё же он продолжал двигать фигуры, уже без всякой аккуратности, зная, что утром начнёт заново; так было всегда. Как и сейчас, он обычно играл в шахматы сам с собой — играть было не с кем: ни сейчас, ни когда-либо. Поправка, ведь был Дазай, однако временами Фёдор не мог отделаться от мысли, что, возможно, переоценил его; спроецировал собственные завышенные ожидания и тем самым сам себя обрёк на разочарование. Как бы то ни было, хроническое чувство одиночества в его компании немного притуплялось, вопрос лишь в том, было ли это следствием утолённого интеллектуального зуда или в игру вступало нечто более сердечное. Говорить, что он скучал по Дазаю, было бы ложью. Бог ему свидетель, этот человек действовал ему на нервы больше раз, чем Фёдор мог сосчитать. Но было нечто, по чему он всё же скучал, к чему успел привязаться; только вот подобрать название этому он затруднялся, полагая, что дело, возможно, в самом обещании вызова. Это не значит, что до Дазая всё шло гладко и по плану, — отнюдь, нет, — просто все противостояния, с которыми он сталкивался, были в каком-то смысле предсказуемыми: мелкая галька на пути, а не камни, о которые действительно можно споткнуться. И, разумеется, был Николай. Нравилось Фёдору это или нет, он был рядом — всегда рядом, в тени; влез в его жизнь и отказывался уходить. Как и было велено, Николай принялся совершенствовать свои шахматные навыки, хотя для натренированного глаза Фёдора было очевидно, что он новичок; тем не менее учился он быстро и, по-видимому, имел склонность к ментальным играм. Впрочем, удивления это не вызывало, как соперник он оказался именно таким, каким Фёдор его и представлял: не безнадёжным случаем, не новым гроссмейстером, а всего лишь отчаянной душой со жгучим желанием произвести впечатление. В первый день Фёдор позволил ему выиграть раз-другой: не из жалости и не из какой-то нелепой симпатии, а исключительно для того, чтобы понять, как работает его ум. Что весьма соответствовало всему образу Николая, его стратегии тоже несли в себе противоречие. На поверхности планы будто бы отсутствовали вовсе, ходы выглядели случайными и чудаковатыми, однако в основе своей они были просчитаны. Николай вкладывал чрезмерно много размышлений в каждый ход, просто прятался за маской безрассудства как за оправданием на случай, если ожидания не оправдаются; тогда он мгновенно разворачивался на сто восемьдесят градусов и уверял, что это всего лишь игра. Как будто я не вижу, что ты выкладываешься полностью. Отвлекает ли? Да. Захватывающе? Если быть честным, то нет. Ничто не имело потенциала затронуть его так, чтобы это задержалось, оставило нечто более долговечное, чем рябь на поверхности его мысленного ландшафта; мир по-прежнему делился на него самого и остальных, на чёрное тех, вокруг кого он мог обвить свои манипулятивные нити, и на белое тех, кто находился по другую сторону шахматной доски. Для серых зон места не оставалось, ни одного цвета на монохромном холсте. И это было нормально, в ком-то ещё никогда не было необходимости, да и позволить такую рискованность в собственной жизни он не мог, такую непредсказуемость в непосредственной близости… Пешки вне его контроля лучше держать на расстоянии. Развлечение в виде нестабильности допустимо лишь в малых дозах. Каждой игре нужен достойный партнёр, чтобы в неё имело смысл играть, иначе лишь вопрос времени, когда скука напомнит ему, почему в глубине души он всегда будет одинок. И вот ты, со своим собственным одиноким сердцем, до которого мне всё же удалось дотянуться. Тихое воркование птиц вырвало Фёдора из раздумий. Где-то за последнюю неделю их мелодичные песни перестали приносить радость; теперь их щебет свободы вызывал лишь самую зелёную зависть.

***

Последние две недели прошли без происшествий; слишком спокойно на вкус Фёдора. Рано или поздно должно произойти что-то, и ему бы хотелось, чтобы это случилось скорее: чем дольше тянется затишье, тем разрушительнее будет срыв, а когда всё лопнет, оно лопнет окончательно, возможно, уже без возможности что-либо исправить. И всё же именно это осязаемое напряжение удерживало его от резких шагов. Раскрыть козырь слишком рано значит испортить мастер-план и рискнуть тем, что плен затянется куда дольше, чем он рассчитывал; в этом смысле Фёдор знал, что терпение сейчас меньшее из зол. В конце концов, та динамика, в которую они скатились, не несла в себе ничего успокаивающего, лишь туго натянутую струну. Последние две недели его состояние было… так себе. До полного выздоровления далеко, но всё же ему стало заметно лучше, чем в первую ночь. Анемия и раньше регулярно осложняла ему жизнь, но теперь будучи больным и раненым, Фёдор прочувствовал весь масштаб ограничений. Рана на животе всё ещё заживала — медленнее, чем он ожидал; впрочем, в этом нет ничего удивительного, учитывая, что ему полагалась больница, а не эта импровизированная клетка на одного. Давить на это бессмысленно: если он не окажется при смерти, Николай его никуда не отпустит. В медицине Фёдор никогда не был силён, зато скептицизм ему был более чем свойственен. Его не покидало подозрение, что Николай приложил руку к затянувшемуся восстановлению. Не то чтобы он намеренно вредил ему, скорее подмешивал что-то в лекарства, замедляя заживление. Пока у Фёдора не было твёрдых доказательств, потому это оставалось лишь гипотезой, но мотивы у Николая были — эгоистично привязать его к себе, в своём искалеченном сердце, любой ценой, даже ценой благополучия самого Фёдора. Так выглядит так называемая «любовь». Вздох. Тёплая ванна должна была расслаблять, а не доводить до головной боли. Фёдор плеснул водой в лицо, сполз ниже в ванне и уставился в одну точку и погрузился в раздумья. Ничего не поделаешь, мысли не отключались; да и не должны были, если он хотел сохранить рассудок. Он наклонился, упёршись головой в колени, ещё раз тяжело выдохнул и… Вода попала в глаза. Чёрт. Он соскользнул назад; обычно такая мелочь не вызвала бы паники, но когда головокружение сплелось со слабостью, для тревоги были вполне веские причины. Рефлекторно Фёдор схватился за то, что оказалось под рукой. К несчастью, это были десятки бутылок с шампунем и прочими ванными принадлежностями. Одна упала, и за ней, цепной реакцией, остальные. Звон за звоном ударил по ушам. Фёдор поморщился, перегнулся через край ванны и осмотрел устроенный разгром. Да, он устроил знатный беспорядок. Ну и ладно, это не повод себя корить. Закончив купание, он всё приведёт в порядок, хотя бы из вежливости. Он отвёл взгляд от шампуней, стиральных средств и прочего хлама, поднял глаза и наткнулся на зловещую ухмылку Николая. Даже если бы он захотел не вздрогнуть, у него бы не вышло — врождённые реакции требовали подчинения. Николай появился без предупреждения намеренно, специально его напугал. Шуту была нужна реакция, как кислород для дыхания, и в этом смысле Фёдор понимал его, он накормил что-то внутри своего тюремщика. Потому он и не стал себя укорять за вздрагивание, реакция выполнила своё назначение. Ухмылка, скользнувшая по его лицу, лишь укрепила подозрение. Николай пригвоздил его таким взглядом, что не оставлял места ни для каких других мыслей; оставалось только затаить дыхание в ожидании неизбежной бури. — А я-то надеялся, что тебе понадобится рыцарь в сияющих доспехах~, — легко поддел Николай, но в тоне слышалась более жёсткая нота, выдававшая напряжение, скрытое даже под кожей. Фёдор фыркнул и покачал головой. В одно мгновение всё встало на свои места: да, это была провокация, но в основе намерение Николая могло быть искренним, если не импульсивным, учитывая, как быстро он отреагировал. Потому Фёдор не смог упрекнуть его за вторжение в личное пространство, головокружение и впрямь могло привести к тому, что он оказался бы распластанным на полу с переломанными костями. Ещё одно дежавю — в памяти вспыхнула та ночь со звоном стекла. Грохот был громким, но не настолько, чтобы его было слышно за пределами дома. Фёдор знал наверняка, что десяток минут назад — до того, как он пошёл принимать ванну, — Николая в доме не было, значит, он находился где-то, где Фёдор не знал. Например, в подвале. Он так и не смог избавиться от иронии того, что Николай, заточая его, в каком-то смысле заточал и самого себя; однако Фёдор колебался, что ему предпочтительнее, чтобы Николай держался на расстоянии или наведывался время от времени. У второго варианта были очевидные минусы, у первого же не меньше. Сейчас это не имело значения. Николай здесь, и с этим ничего не поделаешь. Фёдор хотел бы диктовать, когда и как долго тот будет появляться, но он не только не мог этого сделать, так ещё и сама попытка обуздать необузданное могла обернуться катастрофой. Потому он просто уставился в ответ, не выказывая ни раздражения, ни радости по поводу дешёвого испуга; он знал, что признание утраты чутья к эффектным появлениям лишь подогреет аппетит Николая и обеспечит ему ежедневные «пугалки». Так что Фёдор сохранял невозмутимость. Когда сердце наконец успокоилось, Фёдор воспользовался моментом, чтобы оценить ситуацию. Было уже далеко за вечер, и он ожидал увидеть Николая в чём-нибудь вроде пижамы; вместо этого тот выглядел странно опрятно. Волосы распущены, завиваются вокруг широких плеч и изящно обрамляют черты, тёмные брюки облегают ноги и талию, подчёркивая, в какой он форме, белая рубашка с каскадным воротником придаёт образу элегантности. Ничего кричащего, как то, что он обычно носил, и всё же цепляюще. Как ни крути, Николай был привлекателен: странным образом в привычном шутовском прикиде и ещё сильнее, когда разыгрывал «нормальность». Фёдор, как ни странно, ценил все его маски. Если бы нормальность не была для него чуждым понятием во всех смыслах, Фёдор мог бы подумать, что тот стал бы отличной партией для «обычных» людей; но это не так. Потому шут играл спектакль лишь для его глаз, ибо любой другой встретил бы его ужасом, отвращением и свистом. В конце концов, эти разноцветные глаза, какими бы захватывающими они ни были, не принадлежали здравому человеку. — Ох~, — пропел Николай, присаживаясь и подбирая пару опрокинутых флаконов. — Я уж было ожидал найти тебя растянувшимся по всему полу, — он закрыл глаза, наклонил голову и широко улыбнулся; пластмассовая ухмылка могла бы вызвать мурашки, но Фёдор не собирался позволять Николаям залезать ему под кожу настолько. Вместо этого он фыркнул и огрызнулся. — Конечно, именно этого ты бы и хотел. — Фёдор откинулся обратно в ванну, вне тёплой воды становилось слишком холодно; и дело было далеко не только в этом, даже не глядя, он чувствовал, как жадный взгляд обрисовывает его кожу. Будто есть на что пялиться, учитывая его болезненное состояние, будто у Николая не было уже тысячи возможностей увидеть его нагим. Слишком просто. Фёдор уже собирался назвать его предсказуемым, но вспомнил, как у него подпрыгнуло сердце минуту назад, и прикусил язык. — К твоему разочарованию, со мной всё в порядке, — фыркнул он и, чтобы ещё больше спровоцировать, провёл рукой вверх и вниз по руке, отмечая мысль. На этот раз шут отказался вестись, не удостоил его ни взглядом; странный поворот, вроде бы оживляющая вариация в монотонности, а почему-то оставил кислый привкус. — К моему разочарованию? — Николай медленно выпрямился, уставившись на него с забавным выражением; прижал руку к груди и состроил обиженную гримасу, будто сама возможность такого предположения его задела, словно его прихоти в Мерсо не имели к этому всему отношения. — Ты намекаешь, что я хочу видеть тебя страдающим? «Неужели ты правда будешь делать вид, что нет?» — сначала Фёдор хотел ткнуть пальцем в старые раны, но по какой-то смутной причине не стал. — Не совсем, — произнёс он вместо этого и повёл рукой по воде, направляя взгляд Николая ниже. — Но ты не можешь отрицать, что чего-то хочешь, — добавил Фёдор более низким тоном, не смущаясь тем, что рискует. Разноцветные глаза сузились, в них потемнел опасный блеск. — Это я отрицать не стану, — ответил он тихо и осторожно, а взгляд его откровенно скользнул по его обнажённой груди и, к сожалению, отвёлся прежде, чем Фёдор успел отпустить колкую реплику. Николай подошёл ближе; не то чтобы он наклонился прямо над ванной, но расстояние между ними стало опасно малым. Не нуждалось в уточнении, и он этого не показывал, но внутри у Фёдора нарастало напряжение. Стеснение было бы попросту смешным; во-первых, они оба мужчины, во-вторых, Николай уже видел каждый дюйм его тела, когда обрабатывал раны. К тому же большая часть тела была скрыта под водой, а если учесть болезненный вид, вообще трудно понять, на что Николай мог так пялиться. Так что дело было не в скромности, а в простой и ясной уязвимости. Николаю не нужно было ни оскаливаться, ни произносить угроз — одни лишь его глаза выдавали звериную суть. И всё же ты сдерживаешься. Возможно, пугать должно именно осознание того, на что ты на самом деле способен: осознание, что и ты сам можешь этого не знать. Зрительный контакт тянулся мучительно долго; удерживать его было физически больно. Без сомнений, Николай был голоден: он желал смотреть, делать вещи, о которых, возможно, и сам Фёдор не догадывался, но он не сдавался; как скучно. Фёдор приподнял подбородок, опустил глаза, прикусил нижнюю губу и поддел. — Что за показная стыдливость? — смешно делать вид, будто он не знает истинных желаний Николая, смешно притворяться, что в комнате нет слона; напряжение было таким плотным, что казалось третьим присутствующим. Видя, что Николай не клюёт, Фёдор усмехнулся и надавил. — Будто понятие приватности тебе не чуждо. — Как будто ты не видел меня голым раньше, — бездумно бросил Фёдор; если бы не накрывавшая вялость, он, пожалуй, вытащил бы ногу из воды и провёл ею по груди Николая, хотя это уж было бы явным перебором. — Или это тоже другое, потому что на этот раз я не без сознания? — вместо этого бархатно поддразнил он, обращаясь к Николаю полуприкрытыми глазами и туманной ухмылкой с намеренно двусмысленной нотой; взбудоражен он был наверняка, но лишь время покажет, что именно означали расширяющиеся зрачки и приоткрытый рот. Фёдор прекрасно понимал, по какому тонкому льду идёт. Одно дело — дразнить зверя, дёргать за цепь, разжигать погоню, но совсем другое — столкнуться с последствиями, и, возможно, не пережить их. Не потому что Николай желает ему смерти, а потому что не сможет остановиться. Желание разорвать его на части было нестерпимым, вот только Фёдор и сам с трудом представлял, как именно Николай намеревался это сделать. Фёдор мог лишь гадать, что именно довело привязанность Николая до такого состояния, логика тут далеко не уходила. Вероятно, всё началось с простого интереса, постепенно переросшего в влюблённость с ядовитыми лепестками. Он один из немногих, если не единственный, кто сумел разобрать ум Николая по частям; без труда дотронулся до самой сути его саморазрушительной философии. Возможно, именно это и стало семенем, а дальше он сам подпитывал эту преданность, не осознавая, в какую маниакальную одержимость она может вырасти. Однако никаких сомнений, что Николай испытывал к нему и чистое плотское влечение, что озадачивало ещё сильнее. Фёдор никогда не придавал значения внешности; тело всего лишь оболочка, инструмент для достижения целей. Пока оно не привлекает лишнего внимания, всё в порядке. Тем не менее он знал, что… далёк от общепринятой привлекательности, мягко говоря; скорее жуткий и отталкивающий. Теперь же, когда болезнь дала о себе знать, тяжёлые раны, постоянное недомогание — он выглядел ещё хуже. Ему было всё равно, как и всегда, но он не мог понять, как Николай умудряется желать всей той близости, что требует физического контакта, когда он выглядит, по мнению большинства, отталкивающе. Бледная кожа, тени под глазами, тонкие потрескавшиеся губы, неухоженные волосы, анемичное телосложение, худоба, длинные костлявые конечности, обгрызенные ногти и ещё множество несовершенств… не было ни одной черты, которую принято считать привлекательной. И всё же Николай смотрел на него так, будто перед ним самое прекрасное, что он когда-либо видел. Странно, безусловно, но Фёдор не стал зацикливаться на этом непонимании; пусть будет. — Дос-кун… Короткая пауза. Выражение лица Николая не изменилось; смесь растерянности и злости, но поверх всего нетипичная серьёзность. Зрелище, без сомнения, странное; и Фёдору оно почему-то нравилось. В конце концов, есть причина, по которой Николай всё реже надевает привычный шутовской наряд, где-то по дороге это перестало быть представлением, оголённость всё чаще проступала в манере. Это он и есть, только он, не персонаж. — …какова твоя цель? — выдохнул Николай непривычно холодно, когда всё остальное в нём кричало огнём. Ближе к делу, значит? Как забавно. Если он хочет играть именно так, то получит ту же откровенность, только без приукрашиваний. Фёдор провёл мокрой ладонью по плечу Николая; внутри он злорадствовал, уловив, как тот на миг задержал дыхание. — Возможно, я чего-то хочу от тебя, — бархатно слетели слова с его губ. — Я тоже, — неуверенно отозвался Николай. Он слышно сглотнул и сжал его запястье; да, словно мотылёк на огонь. Но вместо того, чтобы поддаться заигрывающей приманке, как ожидал Фёдор, Николай с грубой резкостью сжал его руку без всякого скрытого жаркого подтекста, швырнул её обратно в воду и, сузив глаза, предупредил, чтобы он больше так не делал. Ради собственного же блага. — Но я боюсь, наши желания сильно различаются, — серьёзно произнёс Николай, и в этой серьёзности Фёдор с удовольствием узнал ту самую ночь. По нервам пробежал электрический разряд, взбодрил и заставил его пересмотреть подход к этой игре; возможно, пора на небольшой гамбит, хотя бы как отвлекающий манёвр. А может, настал момент рискнуть. — Что там внизу? — резко спросил Фёдор, не столько рассчитывая на ответ, сколько и не звуча пессимистично. Конечно, он знал про подвал. Конечно, Николай знал, что он знает. Но дело было в принципе — в том, чтобы заставить Николая склонить голову. — Ничего особенного, — безэмоционально ответил тот. — Небольшая ванная, кладовка и матрас. Если бы Фёдор не знал его лучше, он бы поклялся, что в этот момент Николай его ненавидит. Но не от меня ты хочешь избавиться, а от того, что я в тебе пробуждаю. Чуть-чуть поздновато для этого, ведь если бы Николай не поддался тому самому, чему клялся никогда не поддаваться, они бы сейчас не сидели оба в клетке без ключа. Неудивительно — удивительно лишь то, что Николай это признал. Возможно, он понял, что скрывать столь очевидное будет проигрышной партией; это было бы оскорблением их обоих. К тому же атмосфера стала слишком мрачной для шуток, даже для Николая. Но, к его несчастью, Фёдор получил искреннее удовольствие от его мучений — зачем упускать золотой шанс ещё немного поддеть? — Звучит одиноко, — мягко пробормотал он с охрипшим голосом. Не пугаясь ощутимой ауры жажды крови, Фёдор чуть сдвинулся ближе, посмотрел прямо в глаза, не показывая страха перед звериным началом, готовым вырваться наружу; вместо этого он кокетливо улыбнулся и соблазнил. Ни слова в ответ, Николай был слишком загипнотизирован его взглядом, им самим; как глупо, и всё же странно трогательно. — Наверху куда лучше, — промурлыкал Фёдор и поиграл с прядями волос, плавающими на поверхности воды; мелькнула мысль дёрнуть, но он удержался, посчитав такой манёвр слишком прямолинейным. Он целился в томную, убаюкивающую тонкость, чтобы полностью очаровать этого дурака, а потом ударить. Тихое воркование, полуприкрытые глаза; влюблённость ощущалась почти болезненно. Когда Николай меньше всего этого ожидал, именно тогда, когда чувства усыпили его ложным чувством безопасности, Фёдор рванулся вперёд и сомкнул руку у него на шее. Глаза распахнулись, резкое шипение выдало испуг. Око за око, если ему пришлось напомнить, что от врождённых реакций не уйти, то и Николай не исключение; разница лишь в том, что Фёдор мог спать спокойно с этим знанием, а вот про эту птицу, падающую с добровольно сложенными крыльями, такого не скажешь. — Боишься, что я задушу тебя во сне? — мягко насмешничал Фёдор, проводя большим пальцем по кадыку, смакуя глотки воздуха и дрожь Николая, наслаждаясь его уязвимостью. По какой-то неясной причине Николай позволял так с собой обращаться, позволял касаться себя со злым умыслом… нет, на самом деле это не было загадкой. Хватка больного сердца была слишком сильна, чтобы даже свободная воля могла от неё избавиться. Потому и не удивительно, что Николай всё ещё не отправился, страх был не причиной того, что его сердце колотилось так громко, что Фёдор мог слышать биение. Как мило, как удобно. Захват не нёс никакой реальной опасности; даже если бы он захотел сейчас задушить Николая, разница в физической силе сыграла бы в пользу последнего. Нет, это была рассчитанная провокация — горькое напоминание о том, кого он тут возомнил себя перехитрившим. Прости, но каждый раз, когда тебе в твою пушистую головку приходит мысль, будто ты способен взлететь до моего уровня, у меня не остаётся иного выбора, кроме как опустить тебя обратно на смиряющую землю. Испуг длился всего пару мгновений. Шаг за шагом нежность отступала, шаг за шагом Николай возвращался к себе, но уже не как свободный человек с тягой к подначиванию, а как закованное животное, которого слишком много раз тыкали палкой. Помрачнели не только глаза, но и всё лицо; кожа была ледяной на ощупь и в то же время обжигающей. Что-то надломилось, сомнений в этом не было — откуда Фёдор это знал, он и сам не понимал, просто чувствовал это в венах. Ах, возможно, ему не стоило… — Совсем наоборот, Фёдор, — прохрипел Николай так гортанно, что от одного его голоса по коже побежали мурашки; пустое выражение лица заставило кровь стынуть в жилах. — Я боюсь того, что могу сделать я. Не успел Фёдор осознать происходящее, как Николай с грохотом упёрся ладонями по обе стороны от его головы и навис над ним. По позвоночнику прошёл озноб, тревога более чем оправданная. В каком-то смысле это было предсказуемо — после того, как он так долго дёргал Николая за цепь, оставалось лишь вопросом времени, когда тот сорвётся. Однако это не означало, что Фёдор сдастся без борьбы. Вода хлестала во все стороны, пока он дёргался и пытался оттолкнуть Николая. Тщетно, ибо когда дело доходит до грубой силы, несложно было понять, кто возьмёт верх. В глубине души Фёдор болезненно ясно понимал, что в этом виноват лишь он сам: сам разжёг пламя и надеялся, что оно не вспыхнет ему в лицо. Но ад замёрз бы раньше, чем он признал бы промах; к тому же он и сам не мог решить, не породит ли этот, на первый взгляд неблагоприятный опыт, нечто полезное. Николай прижал его, наполовину забравшись в ванну. Фёдор ожидал, что его сломают в одно мгновение; вместо этого увидел, как Николай раскрывает рот и склоняется ближе. Ожидания сменились, теперь он был уверен, что его губы сейчас раздерут до крови, пока пародия на поцелуй не станет на вкус сплошным металлом. Но вместо этого Николай вонзил зубы ему в шею. Никаких лёгких прикосновений, никаких ласк, никаких шёпотов в изгиб шеи. Он укусил без толики пощады. Угх, больно. Очень больно. На самом деле, очень больно. Перед глазами поплыло, по коже прошла дрожь; волны жара и онемевшего холода накатывали одна за другой. Фёдор не знал, то ли потеть, то ли дрожать; по факту делал и то, и другое. Николай держался так несколько мгновений, вгрызаясь настолько глубоко, насколько мог; сразу стало ясно, что это был жест отчаяния — бесплодная попытка пометить его, признак того, насколько тревога подтачивает Николая изнутри, насколько мучительно ясно он осознаёт, что никогда не сможет по-настоящему обладать им. В этом смысле игра была выиграна; но победа оказалась пирровой: да, он всколыхнул клетку Николая и напомнил, что болезненная привязанность всегда будет держать его в плену, что свобода была давно утраченной мечтой, однако, изводя его, он не приобрёл ничего, кроме мимолётного самодовольного удовлетворения. Короткая пауза; зубы зависли в дюйме над воспалённой кожей, прежде чем Николай решил углубить метку и укусил снова. Это жгло, кошмарно сильно. Не невыносимо, но Фёдору пришлось проглотить пару проклятий. Присутствовала и злость, и она проявлялась не только в грубости укуса, но и в том, с какой жёсткостью Николай удерживал его. Будь Фёдор кем угодно, только не собой, он был бы уверен, что его парализует страх; мог бы поразмышлять об этом, но знал, что дрожь и жар имеют мало общего с настоящим ужасом, скорее с тем, о чём ему лучше не задумываться. Возможно, к лучшему, что в этом положении он не видел лица Николая; возможно, оно уже не было человеческим. Поддался ли Николай импульсу сознательно, и тогда это было проявлением воли, или же, как животное, наконец сорвался — вопрос был непростым… хотя не совсем, потому что шестое чувство зудело на задворках обычно спокойного ума Фёдора: все сдерживающие барьеры рухнули под постоянным давлением, и самые больные желания хлынули из осквернённого сердца, слишком долго сидевшего в клетке. Но даже этот импульсивный поступок был лишь верхушкой айсберга, потому что если Николай действительно отпустит все тормоза… Видишь ли, именно твой железный самоконтроль делает тебя пугающим, потому что иначе какое животное начало ты на самом деле скрываешь внутри, раз считаешь, что оно ни при каких обстоятельствах не должно вырваться наружу? Укус показался вечностью, хотя на деле, вероятно, прошли всего несколько секунд. Николай неохотно отпустил его, однако не отстранился, продолжая дышать ему в затылок. По коже потекло что-то горячее и влажное, и лишь когда язык Николая скользнул по этому месту, Фёдор понял, что это кровь. Конечно. Конечно, кожа была прокушена, когда его укусили так безжалостно, так хладнокровно. Как символично; как иронично, что истинные цвета проступают именно тогда, когда отчаяннее всего пытаются их скрыть. Фёдор не видел смысла в притворстве, не видел смысла делать вид, будто его не задела эта дерзость — будто он готов терпеть спорадические выходки Николая. Поэтому, собрав все силы, он схватил Николая за плечи и оттолкнул назад, и у него получилось. Ни на миг он не был настолько наивен, чтобы поверить, что действительно одолел его; в глубине души Фёдор знал, что его просто отпустили. Это значило, что Николай частично пришёл в себя; с ним снова можно было говорить. Потому Фёдор не потратил ни секунды на раздумья, сразу переходя к делу, сверля его взглядом и выплёвывая слова с ядом, непривычным даже для него самого. — И что на тебя нашло? — Животное. Этот голос… если бы Фёдор не знал его лучше, он бы сказал, что не узнаёт, кому он принадлежит. Николай наконец выпрямился, наконец посмотрел на него как следует… Этими глазами. О Господи. — Ещё раз так меня спровоцируй, и я спущу его с поводка, — прорычал Николай, по-настоящему злобно глядя на него. — И мне будет абсолютно всё равно, что от тебя останется. Слюна смешалась с кровью на его губах, щёки порозовели, волосы растрепались, рубашка была мокрой до локтей — завораживающее зрелище, но в нём не было ни уязвимости, ни нежности, только нечто пугающе первобытное. Впервые Фёдор мог с уверенностью сказать, что Николай как выглядел, так и был опасен. Зрительный контакт длился ещё пару ударов сердца. Первым отвёл взгляд Николай; бросил на него предупреждающе-холодный взгляд, затем фыркнул, закрыл глаза, развернулся и направился к двери. Фёдор понимал, что больше нельзя играть с огнём, особенно после того, как уже обжёгся, но что-то внутри него похолодело и требовало действия. Отпустить его вот так, после всего этого, означало бы поражение. Подсознательно Фёдор осознавал, к чему привели все эти игры: не только к бессмысленности дальнейших провокаций, но и к их контрпродуктивности. Рана ныла, кожа всё ещё вибрировала; с едва сдержанным стоном он прижал ладонь к следу укуса. Нет смысла терзаться из-за такой мелочи, рана заживёт и оставит лишь воспоминание, однако именно это воспоминание и станет шрамом: пусть не таким глубоким, как те, что уже изуродовали сердце Николая, но всё же недопустимым. — Это угроза? — скорее услышал, чем осознал, что произнёс это, Фёдор; тон был досадно высоким, выдавая, что его самого задели. Единственное, на что он мог надеяться, так это на то, что Николай сейчас слишком нестабилен, чтобы это отметить. Николай, без сомнения, услышал его, но не отреагировал, пока не дошёл до двери. Там он остановился и наконец бросил взгляд через плечо. Мгновенная дрожь, дыхание перехватило, и всё же Фёдор не смог отвести глаз. Слова были не нужны, разумеется, по одному лишь блеску в этих глазах он понял, почему Николай так настаивал на дистанции между ними. Ты думаешь, что делаешь одолжение нам обоим, и, боюсь, в этом ты прав. — Это обещание.