Nest is bird's safe haven but that's not what wings are made of

Кромешная тьма. Он дрейфовал и дрейфовал, то погружаясь, то выныривая из полудрёмы, так и не приходя в сознание окончательно; впрочем, о полноценном сне речи тоже не шло, ибо жар не проходил. Карма постучалась и в его дверь, часами он пребывал в оцепенении, мысли сбивались в комок и разлетались во все стороны, служа неумолимым напоминанием о том, насколько жизненно важен отдых. Быть сонным и нездоровым, в одиночестве это нормально, но совсем другое дело, когда это происходит в логове льва нужно привыкать спать с одним открытым глазом. Потому что иначе он— Как говорится, помяни черта и он… На него что-то уронили. Достаточно лёгкое, чтобы не вырвать из забытья, но достаточно ощутимое, чтобы привлечь внимание. К его чести, Фёдор не дёрнулся сразу; ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что вообще произошло. По фактуре и форме не требовалось много раздумий, чтобы догадаться, что это, должно быть, какое-то одеяло; не то чтобы он в нём нуждался, ибо тело и без того пылало от возвращающегося жара. Но всё же лежать на диване без всякого покрывала, больным до последней косточки, было прямой дорогой к беде — особенно при такой погоде. В этом смысле Фёдор, пожалуй, должен был бы быть благодарен, но был от этого бесконечно далёк; вместо того он был раздражён и озлоблен, по причинам, которые не мог толком объяснить даже себе. Снег пошёл ещё вчера вечером; не сильный, совсем не такой, как метели, которые Фёдор знал по собственному опыту, скорее наоборот. Из-за жалюзи на окнах он не мог толком разглядеть окрестности дома, но прикинул, что в худшем случае навалило дюйма два снега. Впрочем, для птицы в клетке не имеет значения, где она. Посреди пылающей пустыни или ледяной тундры, прутья не будут ни слишком холодными, ни слишком тёплыми, лишь достаточно уютными, чтобы создать иллюзию дома, увести по ложной дорожке и внушить, будто так и должна выглядеть жизнь — кощунственно принимать очевидные дым и зеркала за истину. Единственным светлым моментом было то, что смена климата могла послужить зацепкой касательно его местонахождения; пусть и не точной, совсем нет, но по крайней мере Фёдор мог вычеркнуть пару пунктов из списка. Вообще-то сейчас должна быть середина января, а значит, это место точно не где-нибудь на крайнем севере, раз снег пошёл только сейчас. И всё же это проясняло почти ничего; более того, не имело практического смысла, даже если он вычислит точное расположение этой клетки, ему всё равно нужно будет выбраться, чтобы эта информация обрела хоть какую-то ценность. Этот мост он сожжёт после того, как перейдёт его, а пока же Фёдор знал, что должен сосредоточиться на побеге, не будучи загнанным как зверь, и лишь после этого выставит его трофеем. Ни шагов, ни единого звука перед тем, как одеяло опустилось на него, да и сейчас — ни шороха. Никакой тайны, Николай, должно быть, воспользовался своей способностью. Таинственность, твоя привычка или у тебя есть какие-то счёты? В любом случае это сулило неприятности. Намерения же, при отсутствии явных скрытых мотивов, выглядели как искренняя забота. Однако Фёдор и не думал позволить этому вскружить себе голову — будь у Николая действительно его благо на первом месте, он не был бы заперт здесь; не выздоравливал бы неделями. Мимолётом Фёдор даже допустил мысль намеренно усугубить своё состояние, чтобы подвергнуть Николая своеобразной лакмусовой пробе — лёд был бы тончайшим, а падение гарантированным. Во-первых, не было никакой уверенности, что Николай поможет ему ценой оставленной открытой клетки, а во-вторых, всё указывало на противоположное, более эгоистичное развитие событий. Не видя смысла гнаться за сном, который очевидно был недосягаем, Фёдор фыркнул и потёр глаза, а затем перекатился на бок и наконец осмотрелся. Ничего необычного, лишь мёртвая тишина, если не считать завывания ветра. Однако она была разрушена в одно мгновение, вот сколько покоя ему было отпущено; обнажив не что иное, как глубоко укоренившуюся неуверенность. — Каким бы очаровательным ты ни был во сне, болеть тебе сейчас совсем не стоит, — тут же поддел Николай, каким-то образом уловив, что Фёдор пришёл в себя, несмотря на то, что его не было в поле зрения; ну да, муха в украшений. Не стоит тратить на это и без того дефицитные силы разума. В лежачем положении Фёдор не мог разглядеть выражение его лица, но без труда вообразил беспечную ухмылку и озорной блеск в глазах. Он сомневался, что реальность сильно отличается. Нет смысла просить Николая уходить — он всегда возвращался в самый неподходящий момент, с самой вызывающей ухмылкой на лице. Потому Фёдор вычеркнул дремоту из списка дел и постепенно сел; одеяло соскользнуло с плеч и свалилось вокруг талии. Казалось бы, ему следовало бы замерзнуть, но он горел. Если бы Николай не находился всего в нескольких метрах, Фёдор приложил бы руку ко лбу, чтобы понять, насколько он действительно болен; явно состояние должно быть заметно тяжёлым, раз голова кружится и мысли идут вслепую. Именно эти когнитивные ограничения он ненавидел больше всего, когда дело доходило до болезни. Увы, он не собирался показывать Николаю, насколько он измотан в этот раз. Не из гордости, принципов или с какой-либо целью, а просто как символ недоверия; не больше, не меньше. На этот раз звук шагов долетел до ушей, и вскоре Фёдор заметил, как Николай приближается. — Даже спасибо не скажешь? — подразнил он, остановившись прямо у дивана. К счастью, он не пытался дотронуться до него. Фёдор не удостоил Николая взглядом; не только из злости, но и потому что слишком сонный, чтобы иметь дело с выходками Николая и его отчаянными криками о внимании. Артист не терпит, когда его игнорируют, Фёдор знал это слишком хорошо. И как и следовало ожидать, Николай пару секунд проигнорировал его, а затем театрально фыркнул и подошел ближе. — Холодный как лёд, — пожаловался Николай, нагнувшись, чтобы глаза оказались на одном уровне с Фёдором; вероятно, он пытался посмотреть на него глазами «щеночка», надеясь, что беззвучная мольба сработает. Опять никакой реакции, Фёдор не стал поддаваться на приманку. Поняв это, Николай присел рядом с диваном, наклонил голову и мягко, но подзадоривающе пробормотал. — Ты сегодня действительно на одной волне с погодой. Похоже, это действительно было правдой — не то чтобы у Фёдора не было тысячи причин для раздражительности, особенно из-за этого человека, но сегодня они реально дошли до самого сердца. Фёдор провёл ладонями по лицу и простонал, успешно разрывая зрительный контакт, который Николай так упорно пытался установить, заработав себе пару лёгких вздохов и понятных ворчаний; по мнению Фёдора, заслуженно, а даже если и нет, он точно не будет терять сон из-за предполагаемой несправедливости. Возможно, сегодня он действительно перешёл все границы с раздражительностью и отчуждённостью, но один лишь взгляд на окна с решётками напоминал Фёдору, что сдержанность была более чем оправдана — в этом плане Николай не имел оснований требовать чего-либо лучшего, даже немного. В конце концов, он сам виноват в этом. Каждая секунда холодного приёма служила напоминанием, почему это так. В их истории нет и не будет «счастливы до конца», однако, лишая его свободы, Николай проклял даже фантазию о ней — теперь это не просто иллюзия, а давно потерянная мечта. На самом деле Николай мог бы и не появляться сегодня, или хотя бы не спешить с появлением. Видимо, он встал не с той ноги, или же подсознательные раздражения, смешанные с физической слабостью, разожгли искру, способную сжечь всё на своём пути. Немного непредсказуемо и нехарактерно для него, попадать под влияние столь человеческого, как раздражительность, но Фёдор не собирался винить себя за биологию, которой даже такие гении, как он, не могут избежать. Он рассчитывал провести тихий день, спокойно почитать книгу, попивая чай и дремля; просто немного расслабиться. Теперь все эти планы пошли прахом. Дело не в том, что Николай не успокоится, если Фёдор предостережёт его быть слишком шумным или любопытным, а в том, что его простое присутствие требовало внимания. Николая просто нельзя игнорировать, можно лишь заставить поверить, что его игнорируют — всё остальное будет как игра с огнём. Скучающий шут одно дело, пусть и всё ещё опасный, но разозлённый тем, что его назвали скучным, уже совсем другое; назвать его просто опасным было бы недостаточно, он сделает всё возможное, чтобы привлечь внимание, даже если негативное. Кто-то другой мог бы дрожать от непредсказуемости Николая, кто-то более обычный, менее похожий на Фёдора. Он же видел проблему с двух сторон, ведь знал, что капризность в глубине души может обернуться против самого создателя. Даже самые непостоянные люди верны своим плохим привычкам. Так или иначе, ему отчаянно требовалось пространство, несмотря на то, что Николай, к счастью, никогда не давил на его болевые точки слишком уж сильно. Признать потребность в уединении просто ради передышки означало бы допустить интимность — уязвимость, готовность показать своё истинное лицо и озвучить искренние, не утилитарные просьбы. Просьбы для души, а не ради некоего великого замысла. Оставался лишь один выход — мириться с навязанной компанией и начинать с дурной ноты, пусть и исключительно в ущерб Николаю. Это не значит, что гнетущая атмосфера пролетела бы у Николая над головой, разумеется, он умел и был готов читать между строк. В этом смысле он не был бы в неведении, почему воздух так спёрт и в переносном, и, к сожалению, в буквальном смысле. Просто у него не оставалось бы иного выбора, кроме как подыгрывать и делать вид, будто пассивная агрессия его нисколько не задевает. Право на «моральную высоту» всё равно оставалось за Фёдором по милости той самой человечности, которая до сих пор удерживала Николая на земле. Посему Фёдор не видел вреда в том, чтобы вновь уколоть, дишь выгоду. — Раз уж ты заговорил о погоде, — тихо начал он, наконец удостоив Николая взглядом; в тот же миг мимолётная улыбка тронула его губы, подчёркивая, что в глубине души он всё ещё безнадёжный глупец. Сначала он хотел отшутиться, поддержав легкомысленный тон, но уловив надежду в лице Николая, дал волю садизму; око за око. — Я и правда чувствую себя неважно, — пробормотал Фёдор, потирая лоб и кривясь; отчасти наигранно, отчасти искренне, ибо головная боль явно назревала. Скрывать признаки возвращающейся болезни от Николая не имело смысла, так как такая попытка была бы оскорблением для их обоих, и особенно их ума; к тому же это означало бы списать Николая в разряд простаков, а это лишь раззадорило бы его страсть к плутовству. К слову о хитростях, шуту не мешало бы снова дёрнуть за цепь, как горькое напоминание о невидимом ошейнике на шее, о том, что свобода лишь иллюзия. — Ума не приложу, как я умудрился простудиться, не выходя из дома, — как можно было упустить такой укол, поданный на серебряном блюде? Фёдор опустил взгляд и усмехнулся; сухая ирония ощутимо легла на губы. Не говоря ни слова, Николай некоторое время наблюдал за ним и на его лице смешались раздражение и интерес. Укол, без сомнения, подействовал, хотя у Фёдора закралось подозрение, что ответом будет не возмездие, а очередная порция насмешек — обычно он бы ею наслаждался, но сейчас раздражительность грозила лишь разжечь пламя. — В самом деле, — пробормотал Николай после короткой паузы, будто пришёл к какому-то внутреннему осознанию. Он медленно выпрямился, не отрывая взгляда от Фёдора; несмотря на кроткую улыбку, в его глазах таилось нечто ледяное и в то же время обжигающее. Буря была сдержана, и в этот миг Фёдор понял, что, возможно, так даже лучше; не стоит идти против ветра. — Станет только хуже, если выйти в такую метель, — добавил Николай с лёгким цинизмом, подготавливая почву для следующего выпада. Загадочная ухмылка скользнула по его губам, хотя Фёдору подсказывало чутьё, что насмешка адресована скорее самому Николаю, по причинам, не до конца ясным на данный момент. — Я бы смиренно предложил тебе остаться внутри, —покровительственный тон, бархатный голос, но жажда крови в глазах не позволяла скрыть то, что скрывается под поверхностью. Театральная пауза была излишней, Фёдор и так знал, что последует дальше. Улыбка стала шире, затем Николай закрыл глаза и тише, почти шёпотом выдохнул: — Со мной. Разумеется, всё должно было обернуться именно так. Ткни зверя — и он укусит в ответ. Однако подобные, насыщенные напряжением словесные дуэли не были в новинку ни для одного из них, и при иных обстоятельствах Фёдор с удовольствием отметил бы, что перед ним достойный собеседник. Но дурное настроение лишало его способности наслаждаться этим моментом; всё, на чём он мог сосредоточиться, так это на наглости Николая держать его в клетке, как зверушку, и обращаться с ним как с собственностью. Жар коснулся кожи. Давление в висках ясно дало понять, что его задели. Нет, он не позволит Николаю взять над ним верх, тем более по пустяковым причинам… Это было бы унизительно. Фёдор вздохнул и отвёл взгляд. — Зависит от того, что ты можешь предложить, — ровно прошептал он, не глядя на Николая; даже позволил себе изобразить спокойную улыбку. В глубине души Фёдор знал, что приманка распознана, но также и то, что от такого лакомого укуса невозможно отказаться. — И как ты собираешься меня согреть? — протянул он шёлковым тоном, прекрасно осознавая, что бросает кости, дразня едва сдерживаемого зверя. И всё же то, что неукротимая одержимость и прихотливая натура Николая сулили опасность, вовсе не означало, что Фёдор покорно примет поражение и из соображений самосохранения перестанет огрызаться — это было бы равносильно признанию страха, а значит и власти, которую он не позволил бы Николаю иметь над собой ни при каких обстоятельствах. Он никогда прежде не отступал перед вызовом, и сейчас не станет; более того, отступить означало бы смириться с участью «пера в чужой шляпе», а если уж дойдёт до такого, Фёдор предпочёл бы сам положить конец своим мучениям — куда более достойный выход. Тягучая пауза; напряжение в воздухе было настолько плотным, что на его фоне сама тяжесть казалась блеклой. Фёдор затаил дыхание, не выдав этого ни жестом, ни взглядом; он знал, что что-то последует. Особенно если учесть, как Николай его рассматривал: дерзкий, оценивающий взгляд, в котором было не только вожделение, но и нечто куда более первобытное, проникающее насквозь. Фёдор сознательно дразнил Николая его самыми обжигающими желаниями, и единственное, что удерживало того, это смутное понимание, что всё это лишь игра воображения — удар по самому больному месту. Что-то коснулось его плеч; тёплое, пожалуй, единственная причина, по которой он сумел подавить дрожь и невольное вздрагивание. Почти сразу Фёдор понял, что это всего лишь плед, накинутый ему на плечи. Он бы и не удивился, узнай, что Николай прибегнул к своей способности. Было ли это всего лишь уловкой, продиктованной жаждой розыгрыша, внутренним шутом, или же Николай интуитивно понял, что лучше воздержаться от любого физического контакта, ибо уж слишком близко было то, чтобы всё полетело к чертям, — сказать трудно. Возможно, и то и другое, но первое служило прикрытием для второго. Приятно осознавать, какой властью он обладал, обладал способностью в одно мгновение взъерошить Николаю нервы одним взглядом из-под полуопущенных ресниц или бархатной насмешкой. На миг Фёдору захотелось съязвить, что Николай мог бы для разнообразия накинуть на него собственное пальто, но он сдержался, заметив, как на него смотрят — взгляд выдавал всё и одновременно ничего, чистый животный инстинкт под маской веселья. Николай навис над ним, словно собираясь загнать в угол и броситься, как хищник на загнанную добычу; какое упоение. Пульс Фёдора ускорился, мышцы напряглись, готовые к действию — к столкновению. Погони не последовало и охотник отступил; безусловно, лучший из возможных исходов, но всё же оставивший на языке привкус разочарования. — Ты слишком меня дразнишь, Федя, — хрипло хихикнул Николай, отходя от дивана; не далеко, всего на метр-другой, демонстративно соблюдая дистанцию. Затем он остановился, бросил взгляд через плечо и предупредил уже более низким тоном. — Это может плохо для тебя кончиться. На долю секунды его лицо исказило нечто по-настоящему дикое; в тот миг Фёдор вспомнил, каким необузданным Николай был в ту ночь. Это угроза? Это, обещание. Несмотря на себя, Фёдора пробрала дрожь от одного воспоминания об этих словах. Ему нередко приходилось напоминать себе, что тот Николай, которого он знал прежде, до того как стал рабом саморазрушительной философии, которой поклонялся, и тот, кто стоит перед ним сейчас, лишь внешне кажутся одинаковыми; внутри же они совершенно разные. Тот стремился освободиться от всего, что делало его человеком, бросить вызов Богу ради самого бунта; этот же узник, приговорённый к участи хуже смерти, не в наказание, а как напоминание о том, к чему приводит наивная вера в возможность бросить вызов Божьей воле без последствий. Озноб пробежал по коже; Фёдор невольно вздрогнул, кровь застыла в жилах, пока жар лихорадки выжигал его изнутри. Он подтянул одеяло ближе, впитывая тепло, но холод от этого не отступил. Странным образом его бросило в пот, затем затрясло; лихорадка смешалась с раздражением и истощением, тем, что он ни в коем случае не хотел демонстрировать. Снова до абсурда нелепо скрывать столь обыденные вещи от человека, который когда-то вытащил его со дна, но сейчас дело было не в разумности. Речь шла о проведении границы — границы сомнения и отказа смириться с тем порядком вещей, который Николай так отчаянно пытался ему навязать. Желаю удачи с этой несбыточной мечтой: тебе ещё тысячу лет расти, прежде чем ты можешь даже осмелиться вообразить, что можешь дёргать за мои нити. Если бы не болезненное состояние, Фёдор непременно ответил бы, пусть даже просто взглядом или язвительной репликой; он бы не позволил Николаю оставить за собой последнее слово. Однако головокружение превращало мысли в хаос, а недооценивать противника, бросаясь недопечёнными колкостями, значило бы навредить самому себе, потому он скрепя сердце промолчал. Его слегка повело на месте, но он решил, что это спишут на вялость. Разумеется, то, что перепалка оборвалась преждевременно, не осталось незамеченным. Николай скрестил руки на груди, прислонился к стене и окинул его взглядом; хмурость сменилась лукавой улыбкой. — Язык проглотил? — съязвил он и, для пущей убедительности, высунул язык, поддразнивая так, будто это не он отступил из-за опасений утратить самоконтроль. Остроумие награды не получило. Только мимолётный взгляд исподлобья. — Нет, — вздохнул Фёдор, прежде чем Николай успел поддеть его тем, как это странно для него, и именно для него, из всех людей, резко замолчать. — Я просто думаю, сколько ты лаешь и сколько ты по-настоящему кусаешь, — бросил он, не особенно задумываясь. Запугать себя он не позволял никому и тем более не позволит этому человеку. В конце концов, Николай испытывал к нему сильную привязанность — о природе этих запутанных чувств можно было бы спорить бесконечно, но сейчас это не имело значения. Важно было то, что Николай скорее перевернёт небо и землю, чем даст волю любому животному импульсу, в том числе и желанию причинить ему прямой вред. Потому Фёдор редко стеснялся дёргать его за цепь, зная, что козырь всегда у него на руках. При всех сходствах между ними существовали и принципиальные различия. Сколько бы шрамов он ни наносил и без того израненному сердцу Николая, он не раскается ни в одном; тогда как Николай связан совестью, стоило ему задеть хоть одну струну в ответ, он истекал бы кровью вдесятеро. Сухой смешок. Блеск в глазах Николая потускнел, не предвещая ничего хорошего, но, как ни странно, Фёдору нравился этот риск. — Кажется, мы уже выяснили, что я всё-таки кусаюсь, — хрипло усмехнулся Николай; поднял руку и указал себе на шею, ровно туда, где должен был быть след на Фёдоре. И ведь ни на дюйм не промахнулся. Словно в ответ рана снова дала о себе знать. Фёдор стерпел, отказав Николаю в удовольствии увидеть, как он чешет себя или морщится. И всё же отметина ныла, будто что-то внутри звало, будто в глубине души он на самом деле… Нет, что за бредни, всё же лихорадка делала его иррациональным. Поэтому Фёдор замолчал, интуитивно понимая, что на этот раз игру не выиграть без усилий; а даже если каким-то чудом и да, то всё равно обернётся пирровой победой. Николай приподнял подбородок, без слов провоцируя; и не нужно было насмешек, ибо Фёдор и так видел, как тот торжествует. Затем Николай облизнул губы, показав зубы, и поддразнил: — Или тебе нужно освежить память? Сознание не возразило сразу — и само отсутствие протеста было тревожным. Фёдор не дал конфликту прорваться наружу, невозмутимо выдерживая взгляд Николая. Однако отсутствие ответа говорило больше, чем он готов был признать. Вряд ли Николай улавливал каждый нюанс, но выводы, к которым он мог прийти, Фёдор предпочёл бы оставить во тьме. С момента происшествия в ванной прошло уже несколько дней; ни один из них не поднимал эту тему до сих пор. Вероятно, по совершенно разным причинам, сам же Фёдор из-за оглушения и остаточной растерянности, Николай по причинам куда более сложным, но не менее ощутимыми. В сущности, столь внезапная и полная утрата контроля над собой должна была его ужаснуть. Он снова ткнул пальцами в раны, так и не зажившие до конца — те, что раскрывались каждый раз, стоило им оказаться близко. И всё же Николай тянулся к нему, зная, что в объятиях, которые даже по названию не тёплые, его ждёт лишь боль. Само собой, след от укуса и близко не зажил, да и не заживёт ещё долго, учитывая, как легко у него появляются синяки и насколько безжалостным был тот укус: чисто животный, обнажающий, насколько сильно Николай тогда сорвался. Одного напоминания хватало, чтобы по нервам пробежал электрический разряд — напоминание о том, на что он с той ночи пытался закрывать глаза. По правде говоря, сейчас, когда жжение отступило, Фёдору и не хотелось об этом думать. Это всего лишь рана, конечно, она заживёт; конечно, она ничего не значит и уж точно не клеймит его так, как надеялся Николай. К тому же увидеть этот след мог только он сам, след, который его не отметил и не лишил автономии. Вот твоя самая первая ошибка. Закуй меня в цепи, пометь каждый дюйм моего тела, заставь себя соврать, будто я принадлежу тебе, но моя душа никогда не будет твоей. Однако Николаю такой привилегии не досталось по целому ряду причин. К счастью, погода сыграла Фёдору на руку, и с понижением температуры у него появился вполне убедительный предлог постоянно носить водолазки, и у Николая не оставалось ни малейших разумных оснований для возражений. Хотя соблазн отрицать был велик, пару раз Фёдор ловил на себе его взгляд, жадный, почти хищный, устремлённый к шее, будто Николай прикидывал, как бы добраться до этих отметин любыми способами, наплевать на доводы рассудка, словно ничего иного не имело значения, кроме как владеть им целиком и полностью, даже зная в глубине души, что это невозможно. Вот и утончённая философия жизни, построенная на отрицании инстинктов: чем сильнее он сопротивляется, тем крепче оказывается скован тем самым, от чего бежит. Демонстрировать эти следы означало бы признать притязание, а ад замёрзнет раньше, чем его душа станет чьей-то собственностью. Мало того, он не просто отказывался уступать, его душа попросту не умела этого делать. Покорность он мог изобразить всегда, но Николай слишком хорошо знал его змеиную натуру, чтобы купиться на спектакль. Фёдор допускал, что выставление этих отметин напоказ могло бы послужить иной цели, прежде всего разжечь Николая знанием того, насколько сочен запретный плод, болтающийся прямо перед носом, но это уже было бы излишне. Да, самоконтроль у Николая завидный, иначе он не был бы столь искусным актёром, но пределы всё-таки существуют — именно те, которые Фёдор затронул той ночью и за что в итоге поплатился. Возможно, именно этим он и объяснял смущающий блеск, вспыхивающий при взгляде на укусы, которые по идее должны вызывать лишь стыд. Доказательство того, как легко он может залезть Николаю под кожу, того, чьи карты на самом деле в этой игре, — хотя было бы глупо утверждать, что на этом всё и заканчивается, и ещё большей глупостью заглядывать глубже, туда, что прячется под поверхностью сознания. Прошло несколько мгновений, повисших на краю тишины. Зрительный контакт не прерывался, на губах Николая играла лукавая усмешка, тогда как у Фёдора они сжались в ровную линию. К этому моменту всё превратилось в перетягивание каната, в игру разума и выносливости; историю стара как мир. Потому Фёдор был уверен, что даже в ослабленном состоянии он сумеет переиграть Николая и— — Я пойду сделаю тебе чаю, — глухо пробормотал Николай, с неожиданно потухшим, почти удручённым взглядом; без всяких пояснений он развернулся и направился, по всей видимости, на кухню, оставив Фёдора с большим количеством вопросов, чем ответов. По крайней мере, пока. Странно. Фёдор усмехнулся, но в победе, ощущавшейся столь пустой, не было ни капли торжества — по правде говоря, она и вовсе не походила на заслуженную, скорее на ту, что досталась из-за отступления противника. Почему Николаю вдруг понадобилось так поспешно ретироваться, это уже был совсем другой клубок проблем. К тому же он даже не предложил сделать чай, а просто поставил перед фактом; как невежливо, как показательно. В любом случае, без более глубокого анализа тут не обойтись, нужно было докопаться до сути этой загадки. Лишь когда Николай скрылся из виду, Фёдор позволил себе расслабиться: он выдохнул, откинулся на спинку и сжал пальцами лоб. Ещё один вздох и он поморщился, тщетно пытаясь отогнать головную боль; вместо этого накатила дурнота и озноб. Чёрт, он и правда совсем расклеился, не так ли? Возможно, уход Николая был благословением под маской; по крайней мере, так ему не придётся держать лицо и притворяться, будто болезнь не выходит из-под контроля. До слуха донёсся мягкий гул льющейся воды, и на Фёдора снизошло внезапное озарение. Так это… неужели Николай и вправду убегает от него? Или, скорее, от бури, которую Фёдор сумел разжечь в нём самом. Вне всякой комичности, если так, и даже откровенно абсурдно. Беги сколько хочешь, но клетка всё равно будет с тобой, внутри тебя. Даже если меня здесь больше не будет, я всё равно стану тебя преследовать. К этому моменту ты должен был усвоить, что у лучших клеток не бывает выхода. Довольно нелепо, что именно Николай держит дистанцию, когда именно он диктует, когда им быть лицом к лицу. Никто не заставляет его подниматься наверх, никто не вынуждает его здесь оставаться; никто, кроме собственной одержимой тяги быть рядом с тем, кто одновременно является источником противостояния и наслаждения. Противоречивая природа желания породила самый дурманящий яд, заставлявший его жаждать большего, даже ценой утраченной свободы. И всё же логика оставалась простой: пока он время от времени приносит еду и всё необходимое, Фёдор прекрасно обойдётся и без него. Николаю вовсе не обязательно часами сидеть и смотреть, как он спит — пятнадцати минут в день было бы вполне достаточно. Хотя Фёдор был достаточно умён, чтобы не озвучивать эти выводы, всё же ему было выгодно, чтобы Николай находился рядом. Не стоит юлить — Николай был его ключом к свободе, как бы странно это ни звучало. Следовательно, в интересах Фёдора было, чтобы тот всё же появлялся время от времени и чтобы между ними происходило нечто значимое; только так можно было сдвинуться с мёртвой точки, иначе проблемы окажутся куда серьёзнее, чем простые «детские болезни». У каждого гроссмейстера в голове всегда держится с десяток стратегий, но в его случае они были сугубо ситуативны: все фигуры вокруг застыли, шахматная доска время от времени вращалась, полностью выходя из-под его контроля. Шансы на успех выглядели призрачными, однако его грандиозный план оставался единственным огоньком надежды — и чтобы у него появился хотя бы малейший шанс на воплощение, ему нужно было подобраться к той самой фигуре, что стояла у него на пути. Так что нет, он не позволит Николаю так легко соскочить с крючка — не из необходимости и не из злобы. Не успел Фёдор осознать это, как уже рывком поднялся и направился к кухне. Дойдя до порога, он прислонился к дверному косяку и стал молча наблюдать. Верный своим словам, Николай и правда не занимался ничем подозрительным, а действительно готовил чай. Однако внешность, бывает обманчива, и фокусники веками пользовались этой человеческой слабостью. Фёдор знал, что не стоит верить всему, на что натыкается взгляд. То, что Николай не выглядит замышляющим что-то неладное, вовсе не означает, что это так. Скорее наоборот — чем покладистее он кажется, тем более сильная буря назревает. Где-то посреди размышлений о том, что на этот раз мог задумать его прихотливый шут, Фёдор заметил, что грызёт ноготь. Старые привычки не умирают: стоит ему начать лихорадочно думать под давлением как пальцы тут же тянутся ко рту. Впрочем, ругать себя было не за что, в конце концов, хруст ногтей вряд ли мог его выдать. Практически не было шанса, что его присутствие осталось незамеченным, даже при том, как ветер хлестал по ветхим стенам, Николай должен был знать, что Фёдор стоит за его спиной — просто по очевидным причинам предпочёл пока сделать вид, что ничего не происходит. Падающий снег манил. Словно зачарованный, Фёдор не мог не смотреть. Планки на окне мешали разглядеть чистую красоту снаружи, но воображение легко заполняло пробелы. Забавно, как самая обыденная картина, виденная тысячи раз, вдруг становится драгоценной именно тогда, когда она недоступна. Раньше он раздражался из-за онемевших от холода рук, а сейчас отдал бы что угодно, лишь бы снова пропустить между пальцами снег. Он мог только надеяться, что в тот день, когда ему удастся выбраться, снег всё ещё будет идти; не обязательно густо, даже последняя снежинка была бы достаточна, чтобы утолить этот животный инстинкт свободы, это желание почувствовать себя живым. — Я так понимаю, тебе тоже что-нибудь приготовить? — голос Николая выдернул его из раздумий. Он не обернулся, только тихо хмыкнул и добавил насмешливо, но с тенью тепла: — Чтобы ты, не дай бог, свои пальцы не доел. Фёдор оторвал взгляд от забаррикадированного окна, фыркнул про себя и посмотрел на Николая. Ты и секунды не дашь мне на фантазию, если в ней нет тебя. — Я не голоден, — буркнул он, не давая Николаю даже шанса что-то затеять. Было бы жаль переводить еду, особенно такую аппетитную, как у Николая обычно выходило. — Не трать время на то, что потом придётся выбросить. В ответ тихое мычание. Николай всё ещё стоял к нему спиной, словно старая плита и чайник хранили в себе все тайны мироздания. Будь Фёдор в чуть лучшем настроении, он бы прижал его за эту уклончивость, но одной головной боли ему было достаточно. Так что он остался на пороге, молча, утопая в догадках, которым не суждено было обрести форму. Впрочем, возможно, в этом и не было нужды, ведь по сути, Николай всегда был для него открытой книгой — даже если из неё вырвали пару глав, Фёдор без труда читал между строк и понимал, что именно там отсутствует. Чай был готов довольно быстро. Николай открыл шкаф, достал чашку, сполоснул её под краном, снял чайник с плиты и залил кипятком пакетик внутри. Фёдор наблюдал рассеянно, отчасти даже заворожённо, плавностью движений его рук, отчасти утонув в собственных бесконечных догадках и сомнениях. — Знаешь, Дос-кун… — протянул Николай, голос его при этом был неожиданно холоден. Короткая пауза, будто Фёдору дали шанс что-то буркнуть или хотя бы откликнуться. Он предпочёл молчать, и Николай воспринял это как знак продолжать: — Следить за мной бессмысленно. Ты ведь это и так давно понял. Фёдор ожидал насмешки, но в словах слышалась усталость. Непривычная прямота. Не то чтобы он был против, скорее наоборот, но столь резкий сдвиг выбивался из привычной картины — впрочем, загадки тут не было. Его цепкий взгляд безошибочно видел, как постоянный водоворот чувств внутри Николая довёл того почти до изнеможения. А покоя всё равно не было, особенно когда собственное сердце и есть источник боли. В этом смысле не имело значения, держится ли Николай на расстоянии или молча живёт здесь, выпрашивая крохи связи: и то, и другое лишь усиливало власть Фёдора над ним. Насмешка или ревнивая игра снова вскрывали плохо зашитые раны, а похвала или мимолётное прикосновение, наоборот, залечивали их стремительно. Николай наконец обернулся, поставил чашку на столешницу ближе к Фёдору и на мгновение подошёл к окну. Ни поддразнивания, ни самодовольства, даже без простого «вот». Странно. Фёдор решил пока не вмешиваться; позволил взгляду скользить по фигуре Николая в поисках малейших деталей, которые могли ускользнуть сначала. — Я могу подсыпать тебе что угодно прямо на твоих глазах, а ты даже не заметишь, — наконец усмехнулся Николай. И всё же Фёдор уловил выражение его лица — почти пустое. Возразить было нечего, ибо Николай говорил правду. Фёдор это знал, но избежать всех опасностей было невозможно; некоторые из них приходилось принимать как просчитанный риск. Единственный способ полностью исключить яд — это перестать есть вовсе, но даже тогда Николай нашёл бы другие способы навредить. Так что никакой «безопасной зоны» рядом с ним не существовало, и каждый день нёс новые риски — и именно эта непредсказуемость придавала всему остроты. Игра с Николаем напоминала шахматы, и если бы не это притяжение и капризность, Фёдор, пожалуй, давно бы свернул партию. Да, он осознавал риск, но сейчас дело было не в этом. Это был ещё один жест недоверия, и на этом уколы не заканчивались. Речь шла о том, чтобы вывести Николая из равновесия, лишить его того покоя, которого был лишён он сам; напомнить, что свободу тот проиграл давным-давно, в обмен на простую человеческую потребность быть увиденным и затронутым кем-то другим. Кто-то, осознав трагичность его души, попытался бы укротить неукротимое, направить на «правильный» путь. Фёдор же подпитывал это безумие, а заодно, возможно, и одержимость Николая. Он не утверждал, что происходящее целиком его вина, но отрицать, будь он когда-то чуть другим, возможно… Ах, пустые «если». К этому моменту он слишком хорошо знал, что эмоции столь бурные и разум столь капризный, как у Николая, не подчиняются здравому смыслу; попытка применить его лишь заведёт в тупик. Взгляд упал на чашку. В тёплой красноватой поверхности отразилось его лицо; вишнёвый чай или что-то фруктовое. — Ты сегодня на редкость откровенен, — заметил он без особого интереса, провёл пальцем по краю чашки, но пить пока не стал; не из осторожности, просто так. — Значит, тебе нравится, — тихо отозвался Николай и отвернулся от окна, ровно для того, чтобы поймать взгляд Фёдора. На мгновение его губы растянулись в лукавой улыбке, но привычной живости в ней не было. — Раз уж ты не можешь оторвать от меня глаз~ — попытался он пошутить. Но Фёдор знал его слишком хорошо, чтобы не распознать фальшь. Это даже не было флиртом, скорее его дешёвой имитацией. — Не льсти себе, — фыркнул Фёдор и отвёл взгляд. Вступать в словесную перепалку было бы бессмысленно, если противник видит в ней лишь ширму. Из всех масок Николая самые занимательные те, что он натягивает насильно. Трещины в них кристально очевидны; уж для него самого тем более, и всё же он упорно продолжает их носить. Считая, что даже расколотая маска лучше, чем никакой вовсе. До каких бы высот он ни мечтал взлететь, всё это тщетно, пока в глубине души он жмётся, напуганный, словно в материнском гнезде. На этом Фёдор позволил насмешке дойти до логического финала. Он обхватил чашку обеими руками и прислонился к стене, уставившись на плитку под ногами. Тишина растянулась, и Фёдору она была вполне по душе. Хотелось верить, что Николая она, напротив, начнёт тяготить, что он воспримет её как намёк и уйдёт, оставив Фёдора читать в покое хотя бы эту ночь. Шестое чувство, впрочем, настойчиво шептало, что ночь не сулит ничего спокойного — только Фёдор никак не мог понять, откуда именно упадёт второй ботинок. Как и ожидалось, шут отказался покидать сцену даже после того, как занавес опустился. — Ничего особенного, Дос-кун, — усталый шёпот наконец нарушил тишину. Николай вздохнул, провёл пальцами по волосам и после короткой паузы, будто ни с того ни с сего, признался: — Просто… я не люблю снег. «И всё же ты поплёлся за мной в Сибирь, как потерявшийся щенок», — Фёдор едва не съязвил вслух, но в последний момент решил оставить это при себе. Тогда Николаю вовсе не было нужды находиться с ним в одном городе; Фёдор даже отговаривал его ради конспирации, но тот настоял. Долгое время это оставалось загадкой, которую Фёдор списывал на вечное желание Николая идти наперекор здравому смыслу и переступать через собственные желания. Теперь же он понимал, что глупец уступил желаниям иного рода тем, что вели его исключительно к саморазрушению. Это, разумеется, не означало, что сейчас Николай лгал, отнюдь. Просто без единого лишнего слова в этом признании было куда больше, чем Фёдор ожидал. Да и само появление такой обыденности из ниоткуда… возможно, оно было не столь случайным. Возможно, это вовсе не попытка отвлечь от слона в комнате. Как бы ни была приземлённой тема, подобные признания всё равно несли в себе личную ноту — отрицать внутренний зуд Николая открыться Фёдору без боли было невозможно. Так что даже такие мелочи, как предпочтения в погоде или еде, переставали быть мелочами и становились чем-то странно интимным. С одной стороны, Николай отчаянно хотел сократить расстояние между ними, с другой, пугался на полпути и отступал, чтобы позже попытаться снова. И снова, пока ноги не стирались в кровь от бега, но всё по кругу, с неизменным возвращением в ту же точку. Игра с нулевой суммой. — Вот как, — негромко протянул Фёдор. Он поднёс чашку к губам и подул на поверхность, остужая чай. Поддразнивание сейчас лишь закрепило бы мысль, что всякая откровенность оборачивается болью — что, в общем-то, было недалеко от истины. Но горькую правду следовало приберечь на самый конец, когда уже не останется ни малейшего шанса что-либо исправить. Так что да, он вполне мог воспользоваться этой открытостью Николая, главное, разыграть карты так, чтобы взамен ничего не потребовалось. — Если бы не было зимы, весна не приносила бы радости. Нужно вкусить лишения, чтобы по-настоящему ценить благополучие, — Фёдор слегка ушёл в сторону, но это было несущественно. Он снова поднёс чашку к губам; чай уже достаточно остыл. — Нужно познать скорбь, чтобы узнать радость, и жестокость, чтобы принять доброту… Мысль о том, что лишь потеряв нечто, начинаешь осознавать, насколько оно было важно, умерла на кончике языка. В последний момент Фёдор понял, что фраза слишком абстрактна, и любая израненная душа прицепится к ней и придаст фразе собственный смысл. В особенности Николай. — Я полагал, что тебе подобная поэтика придётся по душе, — вместо этого пробормотал Фёдор и наконец сделал глоток. Тёплая жидкость приятно разлилась по горлу. Поскольку Николай не смотрел прямо на него, Фёдор позволил себе краткий миг блаженства; не было смысла гадать, были ли разговоры о яде лишь пустым лаем. В любой момент что угодно здесь могло оказаться отравленным. Краем глаза он заметил, как Николай украдкой на него смотрит; почему, было непонятно. Тот что-то пробормотал себе под нос, слишком тихо, чтобы разобрать, а затем неловко потёр затылок и опустил взгляд. — Я… да, — тихо сказал он. «Тогда почему ты не язвишь, как обычно?» — Фёдор знал, что лучше не спрашивать. Некоторые уголки психики лучше не тревожить, а некоторые возможности сознательно упускать. Он отвёл взгляд от этой неожиданной, странной уязвимости Николая, заправил прядь волос за ухо, чтобы она не лезла в чай, и сделал ещё один глоток. К этому моменту он находился в плену уже три с половиной месяца: полтора здесь и ещё два в Мерсо. Стрижка была необходима, но лезвия под рукой не было. Пустяковая трудность, решаемая, просто придётся привыкнуть к тому, что кончики волос постоянно касаются плеч. Ещё один вздох, на этот раз более отчётливый. Николай наклонил голову, бросил взгляд на падающий снег, настолько, насколько позволяла его одержимость; задержался на нетронутой красоте и устало прошептал: — Просто… я никогда не могу понять, что скрывается под этой красотой. А когда понимаю, то становится слишком поздно. Улыбка — сдержанная, с ноткой сожаления. Ничего зловещего, и всё же по спине пробежал холодок. Логических причин для тревоги не было, и Фёдор попытался подавить беспокойство. Однако, имея дело с Николаем и его прихотями, Фёдор понял, что иногда, как это ни парадоксально, лучше отбросить всякую рациональность и прислушаться исключительно к шестому чувству, и оно, чёрт возьми, кричало, что его ждёт непростая задача. Оно визжало во всю глотку, что его ждёт поездка, от которой не свернуть.

***

— Как ты вообще ожидаешь, что я на это соглашусь?! Фёдор ожидал вспышки, возможно, даже того, что Сигма полезет в драку, но уж точно не того, что окажется загнан в угол собственной цепью. В одно мгновение Сигма вцепился в край спинки кресла, развернул его, с грохотом опустил ладони по обе стороны от головы Фёдора и полностью его заблокировал. Из него сочилось раздражение, оно было почти осязаемо, насколько эти слова вывели Сигму из себя. Будь у него хоть чуть меньше самообладания, Фёдор не сомневался, что рука уже легла бы на него, возможно, сомкнулась бы на горле, а возможно, просто вцепилась бы в плечи, сдавливая с той силой, что выдавала отчаяние; боль от осознания, что его снова разыграли, как скрипку. Сказать, что такой поворот событий забавен, значит сильно преуменьшить. Гибкость планов и оправдывающиеся ожидания, безусловно, удобны, но в долгосрочной перспективе утомляют. Ему нужна была аномалия — препятствие сложнее, чем мелкая галька на пути течения. Слишком долго он колебался, способен ли Сигма дать такую турбулентность, раз за разом взвешивая «за» и «против»; в этом смысле происходящее стало освежающим разрывом монотонности — не тем, к чему он стремился с первого взгляда, но полезным, если целью было разъять противоречивые разум и сердце Сигмы и рассмотреть запутанный узел, скрывающийся внутри. — Почему же, Сигма-сан? — пробормотал Фёдор с пренебрежительной мягкостью; взгляд вцепился в красноватые, охваченные паникой глаза, губы сложились в туманную улыбку. Победа, без сомнений, была за ним, но без выжимания реакции из этого сильного и одновременно столь беспомощного существа она не была бы достаточно сладкой. Фёдор выждал, пока нижняя губа Сигмы не начала дрожать, и лишь тогда подлил масла в огонь, посыпая солью раны, нанесённые им самим. — А какие у тебя есть варианты? Никаких, и они оба это знали. Хотя это было бы не совсем точно. Точнее, это было бы грубым недооцениванием отчаяния обыкновенного человека. Казино — единственная причина существования Сигмы. Да, он может быть не в силах удержать его перед лицом угрозы, превосходящей его возможности, но это не значит, что он не пойдёт ва-банк, пытаясь сделать хоть что-то. Именно эта безрассудная решимость и делает его самым острым клинком. Перед лицом смертельной опасности его собственная жизнь перестаёт иметь значение, он умрёт без колебаний, защищая это казино; иначе и быть не может, ведь мечта о доме сейчас всё, что у него есть. Одно дело удерживать исполнение мечты на расстоянии, дразня ею, и совсем другое, с жестокостью вырвать её из рук, когда человек уже узнал, что такое восторг сбывшегося желания. Именно такая жестокость породила бы идеальный шторм, с которым не справились бы даже Ищейки, и все их навыки и способности оказались бы тщетны. Точно так же, как Сигма на мгновение потерял связь со всем остальным и осмелился пойти против него — коснулся, не задумываясь ни секунды, поддавшись аффекту, несмотря на осознание всей опасности прикосновения. Эта дерзость говорила слишком много о хаосе, царящем в его сердце, и потому Фёдор предпочёл бы, чтобы Сигма покинул поле боя целым и невредимым, нежели поставил всё на кон и, возможно, потерял пешку такой высокой ценности; это выбило бы клин из его замыслов. Поэтому Фёдор лишь улыбнулся — улыбнулся так, словно любой исход был ему на руку. В каком-то смысле так оно и было, ведь он умел подстраиваться; брось его в самые глубокие воды, и он всё равно удержит голову над поверхностью. — Здесь вопрос лишь в грубой силе, — с вызовом приподнял подбородок Фёдор и продолжил, бархатистым тоном, несмотря на ледяной смысл слов. Едва различимое шипение всё ещё ласкало слух, почти как баллада. Одна его часть наслаждалась тем, как он дёргает Сигму за ниточки, другая тоже получала удовольствие, но уже по куда менее садистской причине; холодно выверенной, потому что всё происходящее работало ему на руку. Провокация была не просто ради забавы, она должна была заставить Сигму осознать, что он способен действовать; что пора перестать недооценивать собственные возможности и взять быка за рога, если он намерен выжить в мире, которому нет дела ни до кого — просто Сигме предстоит усвоить эту истину самым тяжёлым способом. Сигма слышно скрежетнул зубами и, по всей видимости, непроизвольно подался ближе. Фёдор сдержал удовлетворение, но всё же взял инициативу и уколол дальше: — Все твои уловки ни к чему не приведут. Удивительно, что ты не понимаешь этого заранее. А затем, посыпать солью именно те раны, которые болят сильнее всего — ту правду, от которой Сигма так долго отворачивался. Фёдор выждал, пока тот перестанет зажмуриваться и наконец посмотрит на него, и с усмешкой вбил последний гвоздь в крышку гроба: — У тебя практически нет шансов против Ищеек. Хотя это было далеко от истины, вопреки холодной логике, визжащей обратное. Сигма ценная фигура именно потому, что лишён всего, что делает человека «особенным» в мире особенных, единственное, что их объединяет — отчаяние. Списывать любую фигуру как незначительную и неспособную выбить почву из-под чужих ног это верх легкомыслия, потому Фёдор и делал ставку на то, что отчаяние Сигмы породит хаос. Он не остановится ни перед чем, сорвётся и сметёт любое препятствие на пути без тени раздумий; не останется времени ни на промедление, ни на слёзы, если на кону защита того, что принадлежит ему. Разумеется, именно Фёдор считал себя единственным, кто вправе судить, единственным, чьё мнение имеет вес, потому что только он знает, что именно делает Сигму по-настоящему особенным. Увы, Сигме пока незачем знать этот секрет, более того, жизненно важно, чтобы он ещё долго оставался в неведении относительно собственного прошлого. И потому Фёдор повёл его по ложному следу: — Мой совет тебе — брось всё и беги, — промурлыкал он медово, провоцируя из-под полуприкрытых век. — Сволочь… — прошипел Сигма, сверля его взглядом; ярость в нём лишь тлела, а в прищуренных глазах больше было раскаяния и страха. Фёдор продолжал усмехаться. Он не принимал этот выпад на свой счёт, ведь знал в глубине души, что дело здесь не в нём, а во внутренних узлах Сигмы. — Как ты вообще можешь предлагать мне, чтобы я просто… Слова застряли у Сигмы в горле; их вытеснили едва сдерживаемые всхлипы и столь же плохо скрытая дрожь. Это было не страхом, а если и страхом, то направленным не на Фёдора, а на саму мысль потерять единственную причину жить. Без цели, ведущей его вперёд, он оказался бы потерянным в море, отданным на милость сил, которые не способен контролировать. И если по какому-то чуду он всё-таки добрался бы до берега, измождённый и опустошённый, то вцепился бы в любой огонёк надежды как в спасательный круг; потому что для него он им и стал бы. Детская забава, обмотать ему конечности проводами и дёргать, подстраивая под волю кукловода, если дойдёт до этого, потому Фёдор был непреклонен. Карты нужно разыгрывать безупречно. — Ты дрожишь, — произнёс Фёдор очевидное, лишая Сигму возможности спрятаться, заставляя столкнуться лицом к лицу с мрачной реальностью: мир не вращается вокруг его жажды принадлежности — как, впрочем, и вокруг чьей-либо ещё. От этих слов его начало трясти ещё сильнее; возможно, не столько от страха, сколько от едва скрываемой злости. Поначалу Фёдор хотел было усмехнуться ему прямо в лицо, но тут заметил кое-что странное. Белая прядь соскользнула с плеча Сигмы и повисла прямо перед его рукой. Не раздумывая, да и вовсе не думая, Фёдор поднял руку и перехватил выбившийся локон; шелковистый, мягкий на ощупь, именно такой, каким и казался. — Я восхищаюсь твоей настойчивостью, — промурлыкал Фёдор, накручивая прядь на палец; даже слегка дёрнул, чтобы привлечь внимание Сигмы. Поднимать взгляд было ни к чему, резкий вдох, сопровождаемый дрожью, выдал его с головой. — Твоей слепой надеждой, — продолжил Фёдор, прикрыв глаза и поддразнивая дальше, воодушевлённый тем, как ярость смешивается с робостью. — Я… — начал Сигма неуверенно; слышно сглотнул, сделал глубокий вдох, прежде чем заставить себя продолжить. — А что ещё у меня есть? — шёпот был подавленным, но интонация взлетела в самом конце ровно в тот момент, когда Фёдор сжал волосы крепче. Не раздумывая, он провёл рукой вверх и вниз; ласка, лишённая тепла и всякой нежности, в ней была лишь холодная выверенность. Соблазнение было бы недостойным, да и, скорее всего, дало бы обратный эффект, однако сладкие речи вреда не принесут. Вряд ли они сработают, скорее всего, нет, но как минимум ещё больше запутают сердце Сигмы. Когда человек теряется в дыму и зеркалах, не в силах отличить правду от лжи, он становится уязвимым так, как и представить не может. В этом смысле, если Сигма начнёт видеть в нём единственный якорь посреди шторма, не понимая, куда идти, он сам приползёт ему в ладонь, даже зная, что там его ждёт лишь боль. Их колени уже соприкасались, ладонь Сигмы упиралась в спинку кресла всего в нескольких сантиметрах от его щеки. Контакт был случайным, порождённым мгновением, но именно он подал Фёдору идею. Если спровоцировать Сигму на инициативу, это станет лакмусовой бумажкой его отваги, и того, насколько далеко простирается его преданность. Разумеется, Сигма и помыслить не мог о том, чтобы так резко применить на нём способность, однако он не мог знать, что Фёдор ответит тем же. Одно лишь осознание этой неопределённости способно свести его с ума. Фёдор выпрямился в кресле, слегка подался вперёд. Он намотал волосы Сигмы на указательный палец, одарил его мутной улыбкой и начал свой ход: — Скажи мне, Сигма-сан… Какое бы поддразнивание Фёдор ни собирался произнести, слова умерли на кончике языка, когда он уловил это — осязаемую ауру жажды крови, которая слишком долго ускользала от его внимания. Для самоанализа было уже поздно, эта жажда была столь резкой, что действовать нужно было немедленно. Его взгляд метнулся к входу в комнату и, словно по часам, там оказался источник напряжения. Тень среди теней, пусть не было ни единого зрительного доказательства, Фёдор сразу понял, в чём дело. Когда при дворе есть шут, сюрпризов стоит ожидать всегда. То, что Николай следил за ними, не стало неожиданностью, а вот его непривычная пассивность — да. Это было странно, и единственное разумное объяснение заключалось в том, что он наблюдал, выжидая момент для удара. Возможно, целью был и сам Фёдор, однако чутьё подсказывало, что это скорее Сигма. Какой смысл разыгрывать фокус перед тем, кто встретит его каменным лицом, каким бы виртуозным он ни был? Сигма же куда выразительнее реагирует, когда его дёргают за ниточки, и именно таких зрителей и любят артисты. Всё это, впрочем, никак не объясняло удушающую ауру кровожадности, но Фёдор списал её на изменчивый нрав Николая. Рыбак рыбака видит издалека: и у него самого в глубине души всегда таилась тень злобы, так что в порывах Николая не было ничего по-настоящему тревожного. Фёдор прищурился, но раздражение было слабым, скорее досада от того, что план по заманиванию Сигмы придётся отложить. — Фокус теряет блеск, когда его раскрывают, — вздохнул он, глядя прямо в ту самую точку. С лица Сигмы сошло напряжение, сменившееся растерянностью. Он наклонил голову, нахмурился и посмотрел на него с недоумением; заметив, что взгляд Фёдора будто зацепился за что-то за его спиной, злость рассеялась окончательно, оставив лишь привычную ошарашенность, ровно ту реакцию, на которую и рассчитывал артист. И сразу же Фёдор понял, кого сейчас будут дразнить. Что ж, Сигма сам напросился, будучи, как выразился бы Николай прямо и без всякого такта, таким… нормальным. Ирония не могла быть ярче. — И тут я не могу не согласиться, — раздался из тени лукавый смешок; поняв, что его раскрыли, Николай не увидел смысла прятаться дальше. Звук голоса Николая лопнул пузырь, в котором завис Сигма. Он вскрикнул и резко выпрямился, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Николай выходит из тьмы. В ту же секунду его глаза комично расширились, дыхание перехватило; умилительно нормальная реакция на появление убийственного клоуна. То, что Фёдор знал, как иметь дело с прихотями Николая, вовсе не означало, что Сигма или кто-либо ещё знали. Чудак, без сомнений; неудивительно, что Николая что-то в нём тянуло. — Что ты здесь делаешь?! — снова вскрикнул Сигма и резко обернулся; дрожь не исчезла, лишь наложилась новым слоем. Из бледного как простыня он стал красным как рак, меняя цвета словно светофор, как всегда ошеломлённый. — О боже, вот так ты встречаешь дорогого коллегу? Моё сердце разбито! — воскликнул Николай, наконец входя в комнату; каждый его шаг отдавался эхом, звеня, словно смертный приговор, такова была аура, что он нёс с собой. Даже в полумраке повязка на глазу едва скрывала хищную жестокость под ней, первобытная тяга к крови, как резкий контраст его легкомысленным шуточкам. — Но с другой стороны… глянь-ка, кто у нас яйца отрастил, — щебетал Николай дальше, понизив голос, под стать тем непристойностям, что он нёс. Сигма разинул рот, затем покраснел; будь зрелище хоть немного менее забавным, Фёдор бы посоветовал Сигме не реагировать так бурно на подколки Николая, если он не хочет, чтобы его дразнили до скончания веков. Но он уже сам себе вырыл могилу, визжа так громко, что ж, остаётся только лечь в неё. — А я думал, ты до смерти боишься Дос-куна, — пропищал Николай чуть резче, закинул руку Сигме на плечо и притянул к себе в наполовину неуклюжие объятия. Рывок создавал впечатление, будто Николай оттаскивает Сигму от него, хотя Фёдор был уверен, что это лишь совпадение, иное объяснение просто не укладывалось. — Не трогай меня! Как и ожидалось, протесты Сигмы ушли в пустоту. Николай продолжал напевать свою заезженную мелодию: — Но вот ты здесь, достаточно смелый, чтобы его трогать! — причитал он и театрально взмахнул свободной рукой. — Больно! — вскрикнул Сигма и попытался вырваться из, якобы, смертельной хватки Николая, но тщетно; такой силе не было равных. Фёдор молча наблюдал за разворачивающимся спектаклем со своего места. Ничего нового, по правде говоря, он уже сбился со счёта, сколько раз Сигма оказывался объектом насмешек Николая; однако на этот раз балаган ощущался немного иначе, так, что он не мог до конца сформулировать. Да, Николай, как обычно, шутил, но в его поведении проскальзывала тёмная, необъяснимая нота, словно возникшая из ниоткуда. Умником он был, но уж точно не телепатом; если перед тем, как прийти сюда, случилось что-то, что его взбесило, это могло бы объяснить следы всё ещё тлеющей жажды крови, но этого даже Фёдор знать не мог. — Когда ты совсем один, — пропел Николай дальше, взъерошив Сигме волосы и, похоже, дёрнув чуть сильнее, чем следовало, судя по болезненной гримасе на его лице, значит, сегодня у них грубые игры. На мгновение взгляд Николая метнулся к нему; их глаза встретились. Губы были изогнуты в дьявольской улыбке, но теперь она стала куда более шаловливой, возможно, даже опасной, потому что ощущалась как предупреждение. Блеск в голубом глазу потемнел, голос стал глубже: — Совершенно беззащитный. Нет, это уже было не адресовано Сигме, не с такой приглушённой интимностью; не когда этот взгляд буквально пронзал его. Что именно Николай имел в виду, однако, оставалось безусловной головоломкой. На поверхности казалось, будто Николай намекает, что он не способен справиться с Сигмой — с Сигмой из всех возможных людей — а значит, рядом с ним беззащитен. Но это было бы за гранью оскорбления и, к тому же, совершенно мимо цели. Шут он лишь по прозвищу; в глубине души весьма проницателен, а потому подобной оплошности он бы не допустил. — Да прекрати ты уже! — вспылил Сигма и наконец сумел вырваться из хватки Николая, возможно, благодаря его краткой утрате внимания. Он отступил в сторону и торопливо привёл в порядок одежду и волосы, а затем бросил на Николая сердитый взгляд, а затем и на Фёдора эффекта ради. Судя по всему, он был не самым острым ножом в ящике, к этому моменту он должен был понять, что подливание масла в огонь обернётся получением ещё большего дыма. И, разумеется, Николай воспринял это как приглашение продолжить. — Трёхлетки нынче смелые пошли, — протянул Николай, изобразил пальчиковый пистолет и подмигнул Сигме; он сверкнул коварной улыбкой, намеренно ли, или из-за угла обзора, но Фёдор уловил блеск зубов. Угроза? Если да, то кому? Или Николай просто оскалился, напоминая, что его весёлость, лишь маска, скрывающая безжалостность под ней? Он зашёл сюда случайно или всё это время подслушивал? Слишком рано было делать выводы. Потому Фёдор продолжал пассивно наблюдать за сценой, разворачивающейся перед ним, сосредоточившись на том, чтобы выскрести из неё максимум возможной информации. Да, это вполне могло бы быть поддразниванием, связанное с опасностью способности Николая и, как следствие, с тем самым прикосновением, от которого Сигма в этот раз не отпрянул. И всё же шестое чувство зудело где-то на задворках сознания Фёдора — в этой странности было нечто большее, чем казалось на первый взгляд. Проблема была не столь поверхностной, существовали глубины, до которых его руки ещё не дотянулись, и он нутром чуял, что обнаружится в этих мутных водах, ему совсем не понравится. Перепалка тянулась и тянулась; к этому моменту Сигма, пожалуй, мог бы поседеть от одного лишь стресса, который на него обрушивал Николай. Не проронив ни слова, Фёдор позволил представлению продолжаться. В единственном открытом глазу Николая было что-то, нечто первобытное, такое, что никакая повязка не способна скрыть, когда оно пылает столь яростно; нечто, грозящее уничтожить всё на своём пути, возможно, даже саму цель. Быть может, и самого себя. Даже отметив это наверняка, Фёдор всё ещё не мог определить источник или оттенок этого аффекта; инстинктивно он знал, что списать всё на прихоть было бы ошибкой. Единственное, что он мог сказать сразу, так это... Какова бы ни была эта жажда — она была ненасытной.

***

В ту же секунду, как он открыл глаза, Фёдор понял, что что-то не так. Прежде всего, его так мутило, что он едва не провалился обратно в сон; лишь лёгкая тошнота помешала поддаться инстинкту. Вместо этого Фёдор заставил себя сесть, застонал, зевнул и провёл ладонями по лицу, пытаясь стряхнуть остатки дремоты. Парадоксально, но он чувствовал себя странно отдохнувшим и даже чуть более здоровым, чем накануне; и всё же удерживать глаза открытыми было трудно. Тем не менее, шестерёнки в голове начали проворачиваться. Обычно сны испарялись почти сразу после пробуждения, оставляя после себя разве что пару вязких, телесных образов. Но не в этот раз, а всё потому что это было не плодом воображения, а воспоминанием. Странно, что ему приснился именно тот момент. Сколько времени прошло с тех пор? Может, четыре месяца? Или даже меньше полугода? Сейчас это уже не имело значения, ибо предостерегающий урок всё равно был усвоен слишком поздно. Лишь теперь странности в поведении Николая начали обретать смысл. Фрагменты мозаики встали на места, сложившись в цельную картину, увы, с запозданием. Значит, ты был поражён уже тогда? Ну разумеется, ведь вхождение в безумие это процесс, идущий постепенно; он всё это время разворачивался у него под носом, а Фёдор каким-то образом умудрился этого не заметить. И теперь одна единственная ошибка в оценке привела его к нынешнему положению. Так или иначе, как только он выберется отсюда и снова втянет Сигму в свои схемы, придётся действовать куда осторожнее, если, конечно, Николай всё ещё будет жив. Его ревность не подчинялась никакой логике; последнее, что было нужно Фёдору, так это каннибализм среди пешек из-за чистейшего абсурда. Если бы у него был объект любви, если бы кто-то питал к нему какие-то чувства — тогда Фёдор ещё мог бы в какой-то мере понять николаевскую собственническость, но реальность была прямо противоположной. В глубине души он всегда был одинок; вся конкуренция существовала исключительно в расстроенном сознании Николая. Даже в самых смелых фантазиях Фёдор не мог представить, какие истерические сцены порождала чистая ревность в его голове, но знал, что они давно утратили всякую связь с реальностью. В конце концов, ревновать к Сигме из всех возможных людей это уже особый уровень падения. Возможно, Николаю было невыносимо, что Сигме он пожаловал Небесное казино в качестве платы, тогда как ему самому досталось практически ничего — лишь крохи внимания, которые для Сигмы не значили ровным счётом ничего, но для него составляли целую вселенную. Ладно, если быть честным с самим собой, Фёдор действительно перегнул палку с оплатой Сигме, но на то была причина. Целью было приковать Сигму к себе, и ведь не из чувств и не из всей этой сентиментальной чепухи, а ради банальной эксплуатации. Его способность была более чем полезна, особенно в вопросах шпионажа, и его происхождение и связь с Книгой и была вовсе интригующей. Не удержать такого человека рядом означало бы колоссальную расточительность. Николай был далеко не глуп, он должен был чувствовать, что истинная причина именно в этом, а не в каком-то безумном любовном романе. Всё это просто… Вздох. Вся ситуация была бы смехотворной, если бы не закончилась его пленом. Фёдор выдохнул, будто из самой глубины души, и заякорился в настоящем моменте. Хватит рефлексии, здесь были вполне осязаемые вещи, требующие внимания. Он потянулся за часами на прикроватном столике, потёр глаза и вынужден был посмотреть дважды. Сначала он решил, что сейчас около десяти вечера и он проспал часа четыре, но солнечный свет, пробивавшийся в комнату сквозь узкие щели в ставнях, говорил об обратном. Часы равномерно тикали, если только Николай не вмешался в них по какой-нибудь фарсовой причине, они должны были работать исправно. Как ни посмотри, оставался лишь один правдоподобный вывод: он проспал целых шестнадцать часов. Фёдор опустился на край кровати; слегка покачался вперёд-назад, пытаясь прийти в себя, затем заставил себя восстановить в памяти каждую деталь предыдущей ночи. Последнее, что он помнил… как после той проклятой чашки чая его накрыла чрезмерная сонливость. Он сел на диван в отчаянной попытке удержаться в сознании, зрение неизбежно поплыло, и, скорее всего, он просто отключился. И всё же он отчётливо помнил, что уснул именно на диване, а проснулся в постели. То, что Николай мог его перенести, само по себе не было проблемой, но куда сильнее Фёдора тревожило другое: то, что его таскали, но это не выдернуло его из сна. Прекрасная демонстрация инстинкта самосохранения, вернее, его отсутствия. Сонливость и упадок сил это одно, но, по правде говоря, Фёдор не мог вспомнить ни резкого подъёма температуры, ни каких-либо иных признаков недомогания. Только то, что его накрыла абсурдно сильная усталость, настолько, что он оказался не в состоянии сопротивляться, словно находился под чьим-то воздействием. А если добавить к этому остаточную одурь после сна, все признаки указывали в одном, весьма компрометирующем направлении. Слишком уж удачно сходились обстоятельства, чтобы прийти к какому-либо иному выводу — Николай действительно решился на это и подмешал ему в напиток седативное. Лоб запульсировал, словно верный знак того, что он на верном пути. По правде сказать, Фёдор был слишком оглушён, чтобы в полной мере ощутить гнев; и всё же он чувствовал, как кожа наливается жаром. В голове вихрем закрутились тысячи вопросов, усиливая пульсацию, но Фёдор продолжал рассуждать. Да, это могло быть всего лишь шуткой без особого повода, и ведь вполне в духе шута, жаждущего реакции. И реакцию ты на этот раз получишь, но, увы, это будут не аплодисменты. Однако и это объяснение не выдерживало критики. Уж слишком примитивно, слишком многое было поставлено на карту ради розыгрыша, и Николай не мог не понимать, что Фёдор сочтёт его отвратительным. Поэтому он позволил мысли зайти дальше. Возможно, Николаю просто понадобилось пространство, но и эта гипотеза рассыпалась сразу же. В таком случае он мог бы просто исчезнуть на пару дней, вместо того чтобы вырубать его. Разве что это отравление можно было истолковать как предупреждение, что его не стоит списывать со счетов как мелкую сошку. Предупреждение, которое с треском провалилось — Фёдор был вовсе не напуган, а раздражён. Или же Николай затеял что-то, о чём он пока не знает. В любом случае, единственный способ разобраться — подняться и увидеть всё собственными глазами. Опираясь на прикроватный столик, Фёдор сумел встать; прошёл к шкафу и переоделся в свежие брюки и водолазку. Всё чёрное, по его мнению, весьма уместно. Единственный светлый момент во всей этой ситуации заключался в том, что ему впервые за долгое время удалось выспаться как следует. В результате самочувствие немного улучшилось, что разумеется, является плюсом для него и колоссальным минусом для Николая, о чём тот вскоре узнает. Доверия между нами никогда не могло существовать, но ты умудрился проиграть даже крохи надежды ради мимолётного возбуждения. Какой же ты эгоист, если ожидаешь, что другие будут покорно склоняться перед твоими прихотями, не возражая. По справедливости, я никогда не стану тебя за это укорять, ведь мы с тобой одного поля ягоды. Однако именно поэтому мне и придётся напомнить тебе твоё место при этом дворе. Ты больший дурак, чем я предполагал, если хотя бы на секунду решил, что я спущу тебе это с рук.