Nest is bird's safe haven but that's not what wings are made of

— Не помню, чтобы засыпал в кровати. Дом был маленьким, хотя временами казалось совсем наоборот; тревожное эхо одиночества почти не достигало его ушей, хотя время от времени Фёдор ощущал, что пустота внутри него имеет веское основание. Не обязательно пустота дома, скрипучего пола и воющего ветра, который словно играл с воображением, а скорее пустота внутри самого себя. Сказать, что это лишь пробел в сердце, было бы преувеличением, возможно, даже ошибкой. Скорее это ум, нуждающийся в стимуле, в чем-то новом, над чем можно было бы размышлять, вместо сухих шахматных ходов — вдохнуть жизнь в игру, сделать её стоящей того. Возможно, именно поэтому он так загорелся ссорой — почему не позволил этому конфликту проскользнуть мимо. На первый взгляд пустяк, если ограничиться поверхностным наблюдением; на деле же это говорило о желании Николая контролировать — вернуть то, что было отнято, или, может быть, чего у него никогда и не было. Пламя уже было зажжено, предчувствие подсказывало, что сегодня выльют бензин. Он не удивился, если бы искры полетели. В любом случае, ему потребовалось почти ничтожно мало времени, чтобы найти Николая, а также заметить некие изменения с прошлой ночи. Около книжного шкафа стояла стальная клетка примерно два метра высотой; белая птица, вероятно голубь, сгорбилась внизу. Фёдор не подошёл к клетке сразу, но даже с расстояния было видно, что птица выглядела далеко не завидно. Внутри он тихо усмехнулся, отметив сходство с самим собой, однако если Николай стремился к символизму, то лучше бы выбрал ворона или крысу для полной точности. Но нет, пришлось быть раненой птицей, эмблемой того, как он… или, может быть, это вовсе не о нём. Скользя взглядом, Фёдор задержался на клетке. Так Николай придерживался своего полумерного обещания? Как великодушно с твоей стороны, только ты забыл, с кем имеешь дело. Это должно было приносить удовлетворение? Конечно, Николай хотел вызвать именно это, но тщетно, ведь Фёдор видел сквозь дым и зеркала. Из всех его желаний Николай удовлетворил самое пустяковое, чтобы создать мираж восторга в пустыне неудовлетворённости — показать, что его так называемая любовь окрашена не только в эгоистичные подавляющие цвета. Пустая уловка, старый трюк из учебника; он никогда бы не повёлся на такую очевидную хитрость, хотя сам факт попытки Николая говорил лишь о его отчаянии. Скрипящий пол выдал Николая. Он подошёл, но Фёдор всё равно не стал на него смотреть. — Как грубо с твоей стороны, Федя, требовать от фокусника раскрыть все его трюки~, — пропел Николай вместо того, чтобы сказать прямо, и показал ему привычную пластиковую улыбку; сигнал о враждебности был замечен, возможно, даже предугадан. Николай остановился в нескольких футах от него; краем глаза Фёдор заметил, как тот окинул его взглядом. Ничего долгого или страстного, просто мимолётный взгляд; однако ощущение того, что глаза скользят туда, куда хотят, заставляло кожу Фёдора гореть. Тёмные джинсы и водолазка не оставляли много для рассматривания, но взгляд Николая заставлял ощущать обратное. Фёдор прекрасно понимал, какого цвета желания Николая, поэтому тревога была оправдана, но открыто показывать хоть малейшие следы внимания или тревоги было ниже достоинства, и лишь разжигало бы зверя. Улыбка не колеблась, но приобрела более хитрый оттенок. Николай склонил голову и облизал губы: — Как же мне тогда застать тебя врасплох? С твоей стороны крайне самонадеянно полагать, что я не бдителен к тебе. — Твоё дело попробовать, моё же дело доказать тебе, что ты ошибаешься, — парировал Фёдор; подражая хитрой ухмылке Николая и пропел так же мелодично. Ничто иное, как перепалка, в которой он участвовал тысячи раз — до такой степени, что игра стала слегка притупляющей ощущения; временами откровенность могла быть куда более удовлетворительной, чем бесконечная пассивно-агрессивная тяга каната. В любом случае Фёдор полагал, что мотивы Николая имеют смысл, по крайней мере с точки зрения шута, жаждущего реакции. Практически невозможно было бы перенести такую огромную клетку без шума, даже с помощью способностей Николая. Каким бы ни был он уставшим и больным, всё это подняло бы его с постели, так что в каком-то смысле он должен быть благодарен, что Николай избавил его от этой мороки. Хотя было бы глупо думать, что это единственная или главная причина, по которой напиток был подмешан с седативным средством. В реальности всё было иначе, и это лишь говорило о глубоко укоренившейся потребности в секретности, выходящей далеко за рамки обычного трюка фокусника, держащего карты при себе. Этот маленький трюк говорил о недоверии, о неуверенности и отчаянии, о уязвимости, которую он жаждет показать, но всё ещё держит под контролем, чтобы не сделать ещё один шаг к краю пропасти. Птица в клетке могла подождать, ибо были более насущные дела, связанные с двойной игрой Николая и его дерзким порывом к доминированию. Не против него лично, он должен осознавать, что такое достижение невозможно, но против ситуации. Весы качаются, но всегда склоняются в его пользу, и Николай должен понимать, что контроль ускользает из рук, независимо от того, что он говорит или делает. Слишком поздно, чтобы исправить, потому что некоторые вещи, однажды сломавшись, уже не поддаются ремонту — крылья некоторых птиц просто никогда не заживают. Поэтому Фёдор продолжал улыбаться, зная, что у него есть на то все основания. Верхняя позиция снова его, даже если реальность пока не отражает этой победы. В конце концов, есть причина, почему Николай счёл голубя самым подходящим подарком: осознавал он это или нет. — Может, я телепортировал тебя туда~, — подразнил Николай, сделав шаг ближе. Фёдор отказался дать ему удовлетворение, отступив назад, твёрдо стояв на своём. — Может, я овладел искусством переносить человека, не потревожив его вовсе, — продолжал дразнить Николай, и на секунду показалось, что он хочет подойти ещё ближе, но сдержался. Фёдор искренне сомневался в этом; не в навыках Николая как таковых, а в том, что его не разбудят при прикосновении, не говоря уже о том, что он не проснулся, если бы его подняли. Разумеется, при условии, что он просто спит, а не находится под действием наркотика, и Николай это прекрасно понимал. Любопытство Фёдора разжигало интерес: чем Николай занимался все эти шестнадцать часов, но если он хоть намекнёт на это, тайна навсегда останется вне досягаемости. Поэтому Фёдор пришёл к выводу, что лучше выждать и нанести удар в нужный момент; желательно, когда Николай меньше всего ожидает, что ковёр выдернут из-под ног. Драматическая пауза, блеск в глазах выдавал продуманную шалость. — Или может, это было магией~, — и наконец Николай закрыл глаза и продолжил поддразнивать. Старая как мир история, только шоу рано или поздно должно закончиться, иначе эпилог будет пресным. — Как-то ты умолчал о наркотике во всём этом, — сухо вмешался Фёдор, улыбка всё ещё сдержанная, но уже лишённая остроумия. Нет смысла увиливать, шутник процветает в этих мутных водах. Правда должна выйти на поверхность, нравится это Николаю или нет. И по его противоречивому выражению лица Фёдор был готов поставить на второе. Тем не менее Николай ловко прикрыл сомнение и досаду пластиковой улыбкой; возможно, это сработало бы на ком-то менее проницательном, но Николаю ещё тысячу лет расти, чтобы всерьёз рассчитывать на провести Фёдора. Он был далёк от идиота, и потому вместо того, чтобы ещё раз попытаться провернуть жалкую уловку, лишь улыбнулся исподтишка — ни тени вины, раскаяние было направлено лишь на то, что он схлопотал ещё один минус в «книге» Фёдора; не первый минус, но он наверняка понимал, что этот уже неисправим. Уголки губ изогнулись в более загадочной усмешке, однако оттенок насмешки читался кристально ясно. — Всё ещё шатает? — фыркнул Николай, приподняв подбородок. Намерения были очевидны до неприличия, и поддаться такой откровенной провокации было бы унизительно. Фёдор вздохнул. — В отличие от тебя, я знаю, когда пора прийти в себя, — отмахнулся он от клоунады Николая и направился к другой пленённой птице. Как и следовало ожидать, игнорирование Николая задело. Шуту пришлось прибегнуть к буффонаде, в которой он был особенно силён, возможно, в последней попытке развернуть всё назад. — Ай, ещё один удар прямо в сердце! — завыл Николай, театрально схватившись за грудь; застонал, будто переживая разрыв, хотя сейчас Фёдор был слишком осмотрителен, чтобы утверждать, где проходит граница между притворством и искренностью. Если за последние недели он и усвоил какую-то единственную аксиому, так это то, что в общении с Николаем разум переставал что-либо значить. Его ноги больше не стояли твёрдо на земле, но и воспарить, как птица, не скованная притяжением, он тоже не смог. Вместо этого он застрял где-то посередине; в лимбе, где вчерашний день нельзя повторить, а завтрашний недосягаем, где приходится сталкиваться с безумием, обитающим в самом себе. И всё же, Фёдор был выше того, чтобы поддаваться страху и клевать на провокации. Он продолжал смотреть на птицу, не уделяя ей ни единой мысли; молчал — как наказание, и как приманка. Я могу вывести тебя из себя, потому что знаю, что тобой движет. Может, я и не идеально дёргаю за нитки, но кукольный театр всё равно выйдет приличный. Короткая пауза и, словно кукла на нитях, Николай смягчился, поняв, что представлению не уделяют внимания. — Как и ожидалось от моего дорогого Феди, конечно, ты всё понял~, — должно было прозвучать как насмешка, но Фёдору даже не нужно было смотреть на Николая, чтобы уловить горечь, судя по всему, направленную скорее на самого себя за то, что предал себя ради мимолётного удовлетворения. Фёдор мысленно передразнил его. Мелочь зацепила, и он не стал сдерживать смешок. Уже не «мой дорогой друг»? Если честно, он успел привыкнуть к этой форме обращения к себе, а то, что Николай использовал уменьшительную форму его имени, всё равно ощущалось… не то чтобы неуместно, скорее непривычно. Слишком интимно для большинства, у кого вообще хватило бы дерзости так обращаться; да и желания обычно не возникало, ибо инстинкт скорее кричал бежать в противоположную сторону. Но с Николаем всё всегда было как ночь и день, царапающие шёпоты его имени звучали куда интимнее любых приторных ласковых прозвищ, будто намёк на то, что шоу окончено и на столе лежит нечто куда более искреннее. След от укуса как раз в этот момент заныл, став осязаемым напоминанием о том, какой насмешкой было бы называть то, что между ними, дружбой. Сама мысль окрестить это простым и понятным «дружба» была бы смехотворной. Впрочем, Фёдор подозревал, что и Николай никогда по-настоящему так это не воспринимал; всё это было фарсом. Потому и повторять старую песню, когда она больше никого не убаюкивает, было бы унизительно; нет смысла держать маскарад, когда оба знают, что скрывается за кулисами. Оглядываясь назад, Фёдор понимал, что в поведении Николая по отношению к нему никогда не было ничего платонического, просто он пытался найти логику там, где её не существовало. Вместо того чтобы сразу осматривать птицу, Фёдор изучил клетку. Впечатляющая по размеру, но в целом безликая, самая обычная тюрьма для жизни. — Ради этого ты и подмешал мне что-то в напиток? — рассеянно бросил Фёдор, обходя клетку и разглядывая каждую деталь; не из корысти, а скорее из праздного любопытства, всё же скука давно стала фоном в его собственном «вольере». — Может быть, — фыркнул в ответ Николай, уже в более шутовском манере. — А может, и нет, — тут же добавил он, скорее поддев, чем пошутив; ещё одна отчаянная попытка поддразнить, не стоившая даже беглого взгляда. Свет достиг глаз Фёдора, едва заметно, но для сдержанного зверя даже крошечная искра надежды была способна стать всепоглощающей. Поэтому он осмотрел клетку внимательнее. Даже слово “минимализм” было бы слишком щедрым. По сравнению с этой тюрьмой его собственная обветшалая клетка тянула на роскошный отель. Экспертом он, разумеется, не был, но разве в клетке у птицы не должно быть каких-нибудь игрушек? Хотя бы ради развлечения? Само по себе это ничего бы не значило, если бы он не знал Николая и его показной любви к эффектам. Отсюда Фёдор мог сделать два не обязательно взаимоисключающих вывода: либо Николай собирал эту клетку в последний момент и катастрофически не успевал, либо в глубине души он утратил вкус к играм. Как бы то ни было, эти вопросы лучше оставить на потом, на время, когда он останется наедине с собственной склонной к жеванию мыслей головой. Сейчас Фёдор сосредоточился на том, чтобы отыскать источник мимолётного проблеска. Четыре стальные ножки, выдвижной поддон для помёта, одна деревянная жердочка посередине, тянущаяся от стенки к стенке, две стальные чашки по бокам, предположительно, для воды и корма. В целом всё стандартно, ничего не бросалось в глаза. Фёдор сомневался, что Николай стащил клетку из чьего-то дома, значит, зоомагазин; однако по поблекшим следам грязи и слегка деформированным прутьям нельзя было исключить, что ею уже пользовались. Из четырёх чашек были наполнены лишь две: одна водой, другая каким-то птичьим зерном. Две с другой стороны оставались пустыми и, что важнее, явно не проверенными. Потому что при более тщательном осмотре Николай заметил бы, что стальная пластина, удерживающая одну из чашек, торчит. Дёрни её чуть сильнее и Фёдор был уверен, пластина сойдёт. Края отполированы, так что он сомневался, что ею можно распилить деревянные планки; со скрепляющими их шурупами и вовсе ничего не вышло бы. Единственным утешением было то, что пластина казалась достаточно тонкой, чтобы сойти за лезвие, пусть и, возможно, слишком тупое, чтобы нанести серьёзный урон. Ударить этим Николая, даже застав его врасплох было бы чистейшей глупостью, даже если пару порезов он, может, и нанесет, но Николай скрутит его в считанные секунды. Какой же он был бы идиот, если бы попытался навредить Николаю, но это не означало, что он не мог попробовать навредить себе. Фёдор украдкой бросил взгляд на Николая, лишь чтобы убедиться, что тот не следит за ним. Убедившись, он едва заметно наклонил голову и посмотрел на пластину под другим углом. Увы, было слишком самонадеянно решать сразу, сработает план или рассыплется. По правде говоря, он и сам не был уверен, способна ли эта штука прорезать кожу. Но в этом и не было нужды — всё, что требовалось Фёдору, это гиперболизировать угрозу. Ослеплённый своей одержимостью, Николай погрузился бы в первобытный ужас от одной       мысли, что с Фёдором может случиться вред. В этом смысле не имело значения, насколько угроза реалистична и насколько серьёзной могла бы быть травма: любая мелочь в воспалённом сознании Николая разрасталась до чудовищных масштабов — непреложная истина и, по иронии, самое острое оружие против не самого острого ума. Если бы Николай не стоял в метре от него, Фёдор расплылся бы в улыбке от уха до уха; вопросы бы тут же возникли, а потому он отметил маленькую победу про себя. Грубая оплошность со стороны Николая, — с полунасмешкой отметил Фёдор, одновременно испытывая чистое любопытство. Это проверка или доказательство той самой человечности, от которой ты так отчаянно бежишь? Пока что в поведении Николая не было ни намёка на хитрость или припрятанное оружие, так что весы склонялись в пользу второго. Осознание разожгло надежду, возможно, эта ошибка не станет билетом на свободу, но она показала, что Николай куда более склонен к промахам, чем он сам. Фёдор был уверен, что подобная ошибка повторится, ему оставалось лишь выждать и ухватиться за нужный момент. — Может, тебя просто накрыла усталость, и ты наконец нормально выспался, — продолжал поддразнивать Николай, блаженно не подозревая о только что выстроенных Фёдором интригах; та же беззаботная улыбка на губах, будто маски было достаточно, хотя Фёдор видел, как тот истекает кровью изнутри. Какой же ты глупец, если думаешь, что способен спрятать раскаяние так глубоко, чтобы мои глаза не заметили его за версту. Тем не менее подкол заслужил испепеляющий взгляд; вполне оправданный, если уж на то пошло, хотя на этот раз раздражение служило скорее отвлекающим манёвром. Одержимый и влюблённый Николай был именно поэтому опасен, ведь какой бы ничтожной ни была деталь, если дело касается Фёдора, он рано или поздно её заметит. Следовательно, Фёдору нужно было заполучить пластину как можно скорее, не вызывая подозрений. Механизмы в голове заскрипели, придумывая, как отослать Николая на минуту-другую, не выглядя при этом подозрительно. Однако прежде чем Фёдор успел определиться с планом, его ушей коснулся усталый вздох; атмосфера приобрела холодноватый, синеватый оттенок, хотя опасность лишь сгустилась в спертом воздухе. Черты Николая заметно смягчились. — Ну, я решил, что сюрприз был бы анти-кульминационным, если бы ты проснулся от шума, — тихо произнёс Николай и уныло отвёл взгляд в сторону. Это могло бы быть так, но Фёдору было глубоко наплевать на фокусы Николая. По крайней мере, Николай не стал бы настолько откровенно тыкать его носом в секретность; не стал бы так демонстративно щеголять властью и посылать завуалированное сообщение о враждебности. В любом случае было до боли очевидно, что Николай бормочет что угодно, лишь бы потянуть время и, возможно, сменить тему. Напрасно, Фёдор мог допустить смену темы, но напряжение никуда бы не делось и, скорее всего, не рассеялось бы вовсе, пока «слон в комнате» не будет назван. Однако разговор о заключении Николай бы изящно обошёл; при всей своей показной шутливости он был искусным собеседником: почувствовав, что проигрывает спор, он либо обрывал его, либо менял правила игры. Фёдор понимал, что любые попытки с его стороны сейчас обречены на провал, и потому решил бить по ахиллесовой пяте — по самому вниманию, которого Николай всё это время так настойчиво от него добивался. Пора менять расстановку сил. Я позволил тебе вести пару раундов, чтобы ты расслабился, решив, будто ты на вверху, но теперь самое время напомнить тебе твоё место. Нет большей лести, чем заставить артиста твоего калибра купиться на дым и зеркала. Фёдор отвёл взгляд от клетки и посмотрел на Николая. — Ты правда рассчитываешь, что я поверю, будто это единственная причина? — он сразу пошёл в лоб и пригвоздил Николая взглядом, без всякого огня, лишь чистый ледяной холод, даже не пытающийся скрыть скуку. — Какое разочарование, если так, — добавил он с тем же разочарованным выражением и отвернулся. Как по часам, марионетка заплясала под заданную мелодию. — Конечно нет, Дос-кун… — пробормотал Николай с до смешного натянутой веселостью; трещины в маске были очевидны, сквозь них сочились растерянность и тревога. Забавно, насколько он был убит одной лишь перспективой быть поставленным ниже, но Фёдор не испытывал ни капли сочувствия: что посеял то и пожнёшь. По правде говоря, Фёдор испытывал долю досады и к самому себе, главным образом за то, что попался на трюк Николая, который был виден за версту. Впрочем, нотации тут бессмысленны, ибо руки связаны; вариантов всего два — либо отказаться от еды и питья и умереть от голода за считанные дни, либо бросить кости. Он бросил и заплатил цену, в основном потому, что недооценил Николая. Нет, не совсем так, скорее потому, что Николай почувствовал себя недооценённым — обесцененным и нежеланным. Отчаяние взяло верх, и он действовал импульсивно, лишь бы доказать, что он не мелкая сошка. Так они и оказались в этой ситуации, вернее, так Николай одним необдуманным шагом отбросил себя на десять ходов назад. И всё же, видя собственными глазами, как охотно Николай пляшет у него на ладони стоит лишь дернуть за нужные струны, Фёдор не мог по-настоящему злиться; как ни парадоксально, он фактически получил Николая именно таким, каким и хотел — растерянным и отчаявшимся. А нет ничего страшнее человека, доведённого до края, потому Фёдор понимал, что играть теперь нужно с особой осторожностью. Скрип ламината вновь выдал движение Николая. Он остановился у клетки и посмотрел на птицу. Фёдор про себя молился, чтобы Николай не заметил торчащую стальную пластину, иначе золотой шанс ускользнёт прямо у него из-под носа. К счастью, Николай, похоже, ничего не заметил и лишь устало улыбнулся и произнёс с оттенком сожаления: — Я же обещал тебе на прошлой неделе завести питомца, — улыбка стала острее. — Маленькое существо, чтобы оно составляло тебе компанию, когда меня нет рядом… Что именно это подразумевало, Фёдор понял не сразу, однако у него было предчувствие, что наружу показались самые жуткие стороны собственничества, и никакая логическая плотина больше не сдерживает поток эмоций, что в отчаянной борьбе за свободу Николай сам оказался скован болезнью собственного сердца. Потому Фёдору без труда удалось прочитать мелкий шрифт и сделать вывод, что его предостерегают от чрезмерной близости с кем бы то ни было, кроме самого Николая — даже чёртова птица под запретом. Как убого. Как занятно. Проследив за взглядом Николая, Фёдор посмотрел на птицу и наконец позволил себе рассмотреть её вблизи. Та лежала на самом дне клетки, в самом углу. Несмотря на кровь и грязь, Фёдор мог сказать, что птица должна была быть ослепительно белой; он, конечно, не орнитолог, но на его взгляд она действительно напоминала голубя — он бы без колебаний сказал, что это голубь, если бы тот не был «жив» лишь номинально; настолько подходяще, что даже смешно. Насколько Фёдор помнил, голубей не продают в зоомагазинах, так что единственным логичным выводом было то, что Николай поймал его в дикой природе; это прекрасно объясняло плачевное состояние птицы. Символ мира, значит? Ирония не могла быть более очевидной, и смысл, несомненно, был намеренным. Здесь не протягивали оливковую ветвь, здесь объявляли войну. Мир это не отсутствие конфликта, а способность удерживать равновесие противоположных сил. Пока ты не в мире с самим собой, ты никогда не будешь в мире со мной. — Состояние птицы оставляет желать лучшего, — Фёдор чуть наклонил голову и заметил это вслух, затем усмехнулся себе под нос, взглянул на Николая и с понимающим блеском в глазах добавил: — или это тоже часть символизма? — произнёс он тише обычного, нарочно сыпля соль на раны, которые Николай сам же с маниакальным упорством вновь и вновь вскрывал. Улыбка была отражена мгновенно, но обмануть Фёдора было не так просто — он видел, что замечание задело. Значит, огонь разгорелся? Отлично, он с удовольствием плеснёт ещё бензина. Фёдор приподнял подбородок, посмотрел из-под полуопущенных век и поддразнил: — Назвать его Колей? — То есть каждый раз, ты будешь использовать это ласковое имя, мои надежды будут взмываться до небес, а на деле ты просто разговариваешь с птицей? — легкомысленно отшутился Николай, если бы не блеск зубов в якобы безобидной улыбке. — Федя, пожалуйста, ревность меня убьёт! — Николай согнулся пополам, театрально вытер несуществующие слёзы и заблеял; гипертрофированная игра ясно давала понять, что о какой-либо искренности речи не идёт. Просто удача Николая, что Фёдор читал его как открытую книгу. Очередная шутка, но заострённый край поддразнивания выдал его и по спине Фёдора пробежала дрожь. Не страх и не тревога, а дурное предчувствие; интуиция заполнила пробелы, оставленные нехваткой фактов. Сейчас Фёдора волновал не он сам, а то, что может случиться с животным, если Николай решит, что он «слишком сблизился» с ним. Не то чтобы Фёдора всерьёз заботила судьба птички, просто было бы глупо разменять возможный козырь впустую из-за абсурдной ревности. В этом смысле предупреждение было предельно ясным, осознаёт ли Николай, какая болезнь поселилась в его сердце, или нет. Оно кричало об опасности жирным курсивом, но Фёдор не был напуган хотя имел на это все основания. Ревность убьёт тебя? Какая ложь. Или, скорее, какая безнадёжная глупость. Ревность это высшая форма любви к себе, и последним человеком, которого она убьёт, будешь ты сам. Увидев, что его маленькое представление не получает отклика, Николай свернул его; выпрямился и позволил губам опуститься в хмурое выражение. Уныние шло ему больше, а потому выглядело привлекательнее. — Это голубь, — наконец пояснил Николай, голос был непривычно тонким. — Даже для артиста моего уровня поймать его живым оказалось непросто. Точное попадание. Вот почему птица ранена и на последнем издыхании. На мгновение на губах Фёдора мелькнула плутоватая улыбка, и тут же получила ответ; ещё одно доказательство того, что благополучие птицы Николая нисколько не волнует, как бы он ни изображал обратное. Впрочем, ничего нового, ибо мелодия давно выучена наизусть. Этот человек переступит через любую волю, лишь бы получить желаемое, и что парадоксально, включая собственную; а потом рухнет на колени и зарыдает, осознав, что, сражаясь за проигранные битвы, потерял из виду самого себя. Хотя Фёдор полагал, что эта катарсическая глава уже позади. — Противоестественно, знаешь ли, — продолжил Николай и костяшками пальцев стукнул по прутьям клетки прямо там, где сидел голубь, вероятно, желая его спугнуть. Птица подняла голову, но даже не попыталась сдвинуться, либо слишком изранена, либо слишком напугана. Крылья заживут, это не проблема. Вопрос лишь в том, сможет ли она когда-нибудь ими воспользоваться, или, судя по её вялому состоянию, захочет ли вообще лететь в неизвестность, или же смирится с ограниченным уютом этих четырёх стен. — Животные чувствуют, когда их собираются посадить в клетку, — рассуждал Николай дальше; тон был непривычно серьёзным, с примесью меланхолий, и причины угадывались без труда. — У них в крови сопротивляться неволе, даже ценой того, что они в процессе ломают себе крылья. И всё же из-за моего мимолётного желания ты подрезал птице крылья, как и собственные, — на мгновение Фёдору захотелось уколоть этим, но он передумал; без особой причины, просто по наитию. Вместо этого он на секунду проигнорировал присутствие Николая и действительно осмотрел птицу, не ограничиваясь поверхностным взглядом. С какой стороны ни посмотри, он не видел себя в этом жалком создании. Через пару дней птица либо сдастся и умрёт в этой клетке, либо примет её как новый дом, уже забыв, для чего ей крылья. Да хоть ад замёрзнет, но он не станет таким бесхребетным, не покорится судьбе чахнуть в уютной тюрьме. Даже со сломанными крыльями и когтями он найдёт выход или погибнет, пытаясь — всё остальное было бы предательством всего, за что он стоял. — Птица в клетке… — рассеянно пробормотал Фёдор. Он чувствовал взгляд Николая, ощущал, как на языке у того тают тысячи насмешек и вопросов, и всё же по какой-то неясной причине ему позволили краткий миг покоя. Впрочем, это было себе же во вред, ведь чем дольше Николай оставался без дела, тем выше был шанс, что он заметит козырь Фёдора и обезвредит его, поэтому Фёдор мог позволить себе лишь пару секунд, ровно столько, чтобы не вызвать подозрений. Нет, он и вправду не видел себя в этой скорбящей птице; в этом беспомощном существе, задавленном страхом и утратой. Он бы сражался; бился до последнего, пока не вырвется живым или мёртвым. Возможно, если бы… ах, если бы самые мрачные мысли не приходили в голову в самые неподходящие моменты. Будь рядом кто-нибудь другой, Фёдор списал бы это на легкомыслие, но с шутом под боком подобное вполне могло разрядить обстановку, разжечь его пламя. Поэтому Фёдор сначала тихо фыркнул; Николай вопросительно хмыкнул и посмотрел на него. Тогда Фёдор встретился с ним взглядом и поддел: — Зная твоё макабрическое чувство юмора, я ожидал крысу. Николай, казалось, опешил от резкой смены настроения; не будь прежнего напряжения и уколов, задевавших глубже, чем следовало, он бы, вероятно, ухмыльнулся и подхватил шутку. Но оцепенение было слишком сильным. Несомненно, Николай впервые за долгое время лишился слов; это было забавно и странно трогательно одновременно, и Фёдор решил оставить его в покое. Крыса всегда первой покидает тонущий корабль; загоните её в ловушку и она найдёт выход, рано или поздно. Фёдор полагал, что его нынешнее положение ничем не отличается. Клетка без выхода, но это не помешает ему соорудить его и вырваться. Отчасти отсюда и прозвище — помимо слежки и вездесущих ушей; по правде говоря, Фёдор уже и не помнил, сколько его стратегий строились на том, чтобы намеренно попасться и разрушить целые организации изнутри. Самые действенные стратегии бьют по фундаменту и разрушают всё до самой вершины; безусловный гамбит, но каждый его риск был просчитан. Однако на этот раз у него не было ни крыс, ни каких-либо иных ресурсов; серьёзный минус, но Фёдор был уверен, что справится — ума и острого языка достаточно для конечной победы. Как только эмоции берут верх, ты становишься таким же, как все прочие марионетки, управлять тобой словно детские игры для меня. Разочаровывает лишь то, что на пути нет камешков; объективно, это к лучшему, хотя придётся убедить себя, что горечь на языке не значит ничего. И всё же разговор о крысах поднял вопросы, на которые давно пора было получить ответ. Фёдор воспользовался моментом; уверенно улыбнулся, посмотрел Николаю прямо в глаза и тихо произнёс: — Кстати о крысах. Думаю, ты задолжал мне кое-какие объяснения. И в тот же миг атмосфера вновь изменилась; враждебность вернулась, пусть и не столь удушающая, как прежде, но достаточно цепкая, чтобы вызвать турбулентность. Улыбка Николая не украшала его; он выглядел более настороженным, как и ожидалось. Чего Фёдор ожидал ещё — так это непроизвольного подчинения, вызванного страхом разозлить его ещё сильнее. Поэтому Фёдор наградил дерзость Николая холодным отчуждением, зная, что бьёт прямо в уязвлённое сердце, лишая Николая того, чего тот жаждал, как голодное животное. К твоему сожалению, я с радостью оставлю тебя голодать. Убедившись, что он на верном пути, Фёдор ещё сильнее ожесточил взгляд. — Я велел тебе вытащить Ивана из тюрьмы, но он загадочным образом исчез с радаров, — обвинил он, не отводя глаз. Одна из первопричин эффективности его кукловодства — твёрдая хватка на человеческом разуме; узнав, что заставляет человека действовать, легко перекрыть все лазейки и загнать его в угол без выхода. Не дожидаясь реакции Николая, Фёдор продолжил: — Если он ни в тюрьме и не на свободе, а я знаю, что это не так, то где же он? Как и следовало ожидать, Николай сохранял хладнокровие без особых усилий — почти без усилий. Он понимал, что Фёдор смотрит на него, поэтому сосредоточился на том, чтобы мышцы лица не выдали эмоции; вероятно, при этом молился, чтобы тот не заметил подёргивания рук и напряжения мышц. Джекпот — не то чтобы Фёдор не подозревал, что Николай ему лжёт; с первого дня у него были сомнения, но теперь он поймал его с поличным. Теперь Николаю будет гораздо сложнее выкрутиться; не говоря уже о том, что Фёдору на серебряном блюдце подали повод для холодного отношения — между молотом и наковальней, единственный путь для него это спираль вниз. Любопытно, что в Мерсо Фёдор мог получить информацию о большинстве низкоуровневых «крыс»; даже удалось отследить судьбу Пушкина. Однако найти местонахождение Гончарова оказалось крайне трудной задачей, и в итоге безуспешной. Способности Гончарова были слишком полезны, чтобы терять их даром, так что его исчезновение внесло бы серьёзные осложнения, но вовсе не означало катастрофы. Если он не в заключении, то Гончаров пытается его найти, а если нет, значит, он всё ещё за решёткой, третьего варианта нет. Преданность не под вопросом, физически он не мог сбежать; птица, заточенная внутри собственного разума не мечтает о свободе, которой больше не знает — блаженно не ведая о подрезанных крыльях, она уткнется в руку своего пленителя. По привычке Фёдор называл Гончарова фамилией, как и всех остальных; однако здесь смена была намеренно, подсознательно он хотел что-то проверить. Судя по тому, как Николай дернулся глазом и сжал кулак, он провалился ещё до начала испытания. Он не знал пролога или того, как развернется история, но шестое чувство нашёптывало Фёдору, что в глубине души тот уже знает, чем всё закончится. Тем не менее это не мешало ему с нетерпением наблюдать за развитием событий; напротив, он был полон решимости давить на загнанную птицу ещё сильнее, если это заставит её, наконец, запеть — будь то мелодичная баллада или режущий слух крик, значения не имело. Николай держал взгляд — до того момента, пока больше не мог выдержать напряжение. — О, это… — наконец тихо промямлил Николай, и отвёл глаза в сторону. Да, это. Если бы вина могла принять телесную форму, несомненно, она выглядела бы как лицо Николая. Молчание выдавало всё без слов. Всегда так, Фёдор всегда видит сквозь веселую маску. Пока он болтает, фасад работает безупречно; стоит только появиться первой трещине, как она расползается паутиной, и острота ситуации хлынет наружу. Нет смысла держать треснувшую маску, если Николай хочет продлить маскарад, Фёдор с радостью дернул бы за рычаг вместо него. Внутри Фёдор досчитал до пяти — именно столько он дал шуту, чтобы тот сотворил ещё одно представление; на этот раз прозаическое. И, как и часовой механизм, ровно на пятом счёте Фёдор встретился с пластиковой улыбкой. Ещё до того, как Николай открыл рот, он знал: что бы ни вылетело из него это будет ложью. Николай наклонил голову вбок, постучал пальцем по щеке и солгал: — Скажем так, я дал ему свободу, для которой он был слишком податливым, чтобы осознать, что жаждет её, — щебетал он пронзительно высоко, тревожные руки выдали больше, чем умолчание. Умный человек, должен признать Фёдор — наверняка понимал, что другая игра висит на волоске и вот-вот рухнет. Однако лозы были слишком туго обвиты вокруг его сердца, сжимали и мешали видеть разум; поэтому Фёдор был уверен, что дурак ни отступит, ни признает поражение, вместо этого боль ослепит его и заставит сражаться за безнадёжное дело. Жар пробежал по коже; мышцы непроизвольно напряглись. Мелкие признаки выдавали, что упрямство Николая тоже довело его до раздражённого состояния. Это была не ярость как таковая, скорее удушающее осознание того, что у него отнимают свободу. Он провёл недели, запертый в этой коробке, и были редкие моменты задыхающегося беспокойства и суетливости, которые он не мог до конца распутать в себе. И всё же именно в такие мгновения, когда Николай стремится связать ему руки ещё крепче, Фёдор особенно остро вспоминает, что значит чувствовать себя загнанным в ловушку — не сказать, что он действительно в ловушке, нет. Не без причины из всех возможных животных Николай принёс ему именно птицу в клетке. Впрочем, ни одна эмоция не проступила наружу — сказалось мастерство Фёдора владеть собой. Ярость была ледяной и задержалась на пару секунд, ровно столько, сколько нужно было Фёдору, чтобы понять, что делать дальше. До этого момента он намеревался приберечь козырь на потом — для другого, более подходящего часа. К великому разочарованию Николая, этот самый «подходящий час» наступил сейчас. Он и не догадывался, какая буря надвигается. Знай он, Фёдор не сомневался, что Николай уже стоял бы на коленях, выплёвывая все тайны до последней. Равнодушный смешок, и Фёдор едва заметно покачал головой, изображая недоверие. Он приподнял подбородок, посмотрел Николаю прямо в глаза и как можно более ровно произнёс: — Это твой окончательный ответ? Ни слова. Николай продолжал торжествующе улыбаться, будто именно он здесь дёргает за ниточки. Ничего, недолго ему улыбаться. Предсказуемо, слишком легко; слишком разочаровывающе. Он сражается в заведомо проигранной битве. Николай, должно быть, где‑то в глубине это понимает, но по какой‑то неразумной причине отказывается сдаться — достойная упорства решимость, однако обоюдоострый клинок, который на этот раз принесёт лишь вред. Триумф, напротив, разлился по венам Фёдора; он оттеснил раздражение, оставив от агрессии лишь следы, ровно настолько сильные, чтобы дать нужный выброс адреналина. К тому же он чувствовал себя великодушным и потому дал Николаю последний шанс передумать: — Ничего… более прямолинейного? Мёртвая тишина — иронично, но именно она и запечатала судьбу Николая. Фёдор смотрел и улыбался; позволил себе последние мгновения, чтобы впитать каждую деталь его самодовольного выражения лица — так стирать эту ухмылку будет в десять раз слаще. Шах и мат, мой дорогой. В одно мгновение пальцы Фёдора сомкнулись вокруг стальной пластины, которую он заметил ранее. Не дав Николаю ни шанса среагировать, Фёдор одним резким движением выдернул её и навёл острый край на собственное запястье. Он усмехнулся, вытянул руку в сторону Николая и приказал: — Говори. Улыбка сползла с лица Николая; оцепенение и близко не передавало той всепоглощающего ужаса, что накрыл его. Его буквально выбило из колеи, он не понимал, что только что произошло, и был слишком охвачен паникой, чтобы сделать глубокий вдох, отступить на шаг и трезво подумать. Именно этот хаос сыграл Фёдору на руку. Ошеломлённый Николай не успеет сообразить, что импровизированное лезвие слишком тупое, чтобы нанести серьёзный вред за те несколько секунд, которые понадобились бы, чтобы физически одолеть его — его погубят собственные чувства. Ох, как же сладостно блаженство — поставить глупца на место, экстаз был столь хмельным, что Фёдор не испытывал ни тени страха перед тем, чем угрожал. Наконец-то Николай оказался именно таким, каким Фёдору было нужно, таким сломленным и поверженным, и всё же этого было мало. Опьянев от его муки, Фёдор усмехнулся и надавил ещё сильнее: — Если ты знаешь, что для тебя же лучше… Разноглазый взгляд пронзил его на месте комично широко распахнутый и до краёв наполненный ужасом. Николай и не пытался скрывать панику, а может, просто уже не был способен делать этого. Он был настолько напуган, что Фёдор наслаждался этим. Доминирование давалось ему так же естественно, как дыхание, вопрос был не в том, возьмёт ли он верх, а когда. Очевидно, Николай этого не разделял этого утверждения, он заметно вспотел, грудь судорожно вздымалась в отчаянной борьбе за воздух, словно он и не предполагал, что подобный манёвр возможен. Постепенно пришло осознание — кусочки мозаики встали на место, Николай понял, какую ошибку допустил. В следующее же мгновение в трещины хлынуло отчаяние, раскаяние смешалось с безнадёжностью и паникой, образовав сладчайшее опустошение, явственно проступившее на лице, настолько подлинное, что даже актёрский талант Николая не смог бы его подделать. Если страх ещё не сделал связное мышление полностью невозможным, то к этому моменту Николай должен был ясно понять, где и как он оступился. Но было уже слишком поздно что-то исправлять — потому что Фёдор до абсурда любил этот поворот с возвращением своей власти. Натянутая тишина тянулась бесконечно; казалось, что можно было даже услышать падение иглы. Фёдор видел, как в голове Николая лихорадочно крутятся шестерёнки, но всё тщетно — выхода без крови не было. Либо его собственной, ибо он не колеблясь воплотит угрозу в жизнь, либо, в переносном смысле, Николая, которому придётся обнажить душу и позволить Фёдору вонзить пальцы в раны. — Ну и ну, Дос-кун, — начал Николай дрожащим голосом, всё ещё пытаясь выдавить улыбку; настолько очевидную, что это едва не сорвало смешок и не испортило момент. Даже если бы Фёдор рассмеялся, Николай всё равно был бы в ужасе, потому что, в отличие от него, он не знает, о чём Фёдор думает. Когда теряешься в море, хватаешься за якорь, неудивительно, что Николай в последний раз попытался прибегнуть к шутовству. — Я не знал, что он так много для тебя значит, — заставил себя рассуждать Николай, его голос дрожал и временами срывался. Не значит, он всё лишь расходная пешка. Однако Фёдор не был обязан что-то объяснять — потому продолжал усмехаться, наказывая Николая молчанием. Дело было вовсе не в Гончарове и не в какой-то ещё его «крысе», совсем нет. Речь шла исключительно о попытках Николая подчинить его; присвоить и лишить всякой субъектности, пока он не станет лишь пером в чьей-то шляпе — безвольной марионеткой, дёргающейся по чужой воле. Эта притворная домашняя идиллия, навязанная Николаем, была оскорблением самой жизни, каждой душе, которую Фёдору пришлось принести в жертву, чтобы очистить грехи глупо-наивного человечества и создать лучший мир. Он не позволит ещё одному из этих глупцов оторвать его от миссии. Предупреждать Николая, что он не шутит, было излишне, и даже унизительно. Не разрывая зрительного контакта, Фёдор опустил стальную пластину ближе к коже и надавил, не настолько, чтобы прорезать её, и, по правде говоря, он сразу понял, что ему понадобилось бы адское усилие, чтобы вообще пустить кровь. И это его устраивало, если не сказать, что именно это и было предпочтительно, ибо Фёдор готов был причинить себе вред лишь в том случае, если все прочие варианты исчерпаны; суть же заключалась в том, что в сознании Николая опасность была раздута до предела. Почти сразу Николай начал дрожать. Да, вот так, давай ещё больше ужаса. Если это вообще было возможно, усмешка Фёдора стала ещё шире. Однако он не мог позволить себе ни секунды, чтобы упиваться садистским приливом, ибо нужно было следить за руками Николая. Кто знает, его всемогущая способность делала возможности безграничными, но ни одной попытки предпринято не было. И неудивительно, Фёдор полагал, что Николай слишком парализован страхом, чтобы выкинуть что-нибудь эдакое; поэтично, что пользователь способности без ограничений наконец-то нашёл пределы вне клеток собственного разума, пусть и всё ещё навязанные им самим. Николай опустил голову, так что чёлка скрыла глаза; жаль, но от ястребиных глаз Фёдора ничего не утаилось. — Положи лезвие, — взмолился он отчаянно, дрожа как осиновый лист. — Пожалуйста. Николай перешёл к мольбам? Вот это действительно было в новинку. Впрочем, сочувствие Фёдору было чужо, разумеется, он не уступил бы и не проявил милосердия; и, если быть честным, эта просьба была не последней попыткой манипуляции, а актом чистого отчаяния. Он был сломлен и повержен, настолько встревожен, что отбросил всякое достоинство. Чистый прилив власти, садизм Фёдора упивался тем, что Николай был доведён до такого состояния буквально ни за что, действовал ровно так, как Фёдору и было нужно. — Власть у тебя в руках, — с сардонической усмешкой произнёс он, а затем добавил предупреждение: — Используй её с умом. Формулировка была намеренно двусмысленной — он оставил Николаю выбор. Либо тот окончательно утонет в собственном безумии и будет жестоко страдать в цепях, выкованных им самим, либо примет, что некоторая доля боли неизбежна, и позволит своей душе освободиться. Кости были брошены, оставалось лишь увидеть, выпадет ли чёт или нечет — оба исхода были одинаково вероятны: один навсегда отсечёт то, что между ними было, без надежды на спасение, другой же приоткроет дверь ровно настолько, чтобы внутрь пробился луч света. На каком-то подсознательном уровне Николай, должно быть, мучительно осознавал тот перекрёсток, на котором оказался, потому и смотрел на Фёдора умоляющим взглядом, без слов выпрашивая третий путь. Фёдор даже не счёл нужным качнуть головой — просто продолжал улыбаться; дополнительных доказательств абсолютного доминирования не требовалось, было и так ясно, куда ведут послушание и неповиновение. На мгновение Николай выглядел так, словно вот-вот расплачется, но сдержался. Губы сложились в покорную, сломанную улыбку, а опущенный взгляд говорил о принятом решении — Николай признал поражение. С подчеркнутым вдохом, не откладывая больше ни на секунду, Николай сделал шаг — не к нему, а назад. Хороший выбор. Затем ещё один, и ещё; пока он не достиг стола и не сел на один из стульев. В тот момент, когда Николай наконец отвёл от него взгляд и склонил голову над столом, Фёдор понял, что сегодня он получит ответы на все вопросы. Он всё ещё заметно дрожал, а из-за головы, утонувшей между предплечьями, было трудно разобрать выражение лица Николая. И всё же Фёдор не сомневался, что того трясло до костей; это радовало и подтачивало садистский аппетит, требуя большего. Он, разумеется, не ведом прихотями, потому отодвинул эти позывы в сторону, сосредоточившись на следующем ходе. Хотя и предположил, что самым эффективным способом вытянуть из Николая информацию сейчас будет дать ему ложную иллюзию пространства. Одна рука запуталась в волосах, другая легко постукивала по столу; волнение было кристально ясным, лишь вопрос времени, когда желание облегчить измученную душу пересилит жалкие остатки рассудка, истошно требующего держать рот на замке. — Я освободил его душу, — наконец пробормотал Николай тонким, дрожащим голосом. Да, поддавайся. И снова, сочувствие не входило в сферу Фёдора; точнее, он мог безупречно его изобразить, но никогда не испытывал по-настоящему, только имитировал. Ложь оставила бы на языке кислый привкус и сейчас могла даже обернуться против него, когда Николай уже шёл на полное признание, потому Фёдор выбрал прямолинейный, бесчувственный подход: — Ты имеешь в виду, что убил его. Глубокий вздох. Короткая пауза, и вымученное признание: — Верно. Значит, его догадка оказалась верной. С Гончаровым действительно было покончено, и сделал это Николай, окончательно и бесповоротно, ни за что ни про что. Впрочем, такая формулировка была бы обманчивой, ведь причина всё-таки существовала, пусть и не имеющая ничего общего ни со здравым смыслом, ни с элементарным рассудком. Раньше это могло бы показаться головоломкой, тогда, когда он ещё не представлял истинного масштаба николаевской одержимости, но теперь Фёдор знал наверняка, что Николай убил из извращённой ревности. Это не имело никакого смысла, ибо Гончаров был всего лишь пешкой, безусловно преданной ему в результате промывки мозгов; между ними не существовало никаких чувств ни в одну, ни в другую сторону. Само предположение обратного было смехотворным. Но разум в ослеплённом сознании Николая давно перестал что-либо значить. Наверняка Гончаров невзначай сказал что-то, что не пришлось по вкусу николаевской собственнической натуре, и тот действовал импульсивно. Жаль лишь, что для Николая Фёдору эта перемена тона пришлась по вкусу ещё меньше: терять пешек фактически без причины — не та потеря, которую он готов был списать со счетов. Эти выводы можно оставить на потом, так же как и медленно нарастающую злость в груди, которую сейчас разумнее было держать в узде. Угрозу больше не имело смысла поддерживать. Раз уж Николай начал говорить, Фёдор был уверен, что теперь он выложит всё. Поэтому он опустил импровизированное лезвие к поясу. В тот же миг его запястье перехватили, а стальную пластину вырвали из руки. Хотя такой ход и был предсказуем благодаря способности Николая, Фёдор всё же вздрогнул от скорости захвата: она выдавала отчаяние. Впрочем, нет смысла плакать над пролитым молоком, тем более когда разоружение не влечёт за собой никаких потерь, ибо преимущество уже было на его стороне, и сам факт, что Николай решился на это, лишь подчёркивал, насколько тот был выбит из колеи. Фёдор подошёл к столу; садиться он не стал, нависнув над ним. Он здесь не для разговора, а для того, чтобы слушать; одинаковый уровень глаз создавал бы иллюзию равенства власти, а это было далеко от истины. При наклонённой голове коса сползла через плечо, обнажив шею. Такая уязвимость, что Фёдор не удержался и захотел напомнить ему об этом, скользнув кончиком пальца по открытой коже; поверх дрожи от шока это вызвало ещё пару судорожных вздрагиваний. Как и ожидалось, кожа Николая была тёплой, такой по-своему манящей. Однако Фёдор не позволил прикосновению задержаться: он отдёрнул руку и чуть отступил, оставляя Николаю лишь иллюзию пространства. — Гончаров был пешкой, — произнёс Фёдор ровно, как констатацию факта. Кроме напряжённого вдоха Николай не издал ни звука, и Фёдор продолжил: — Безмозглой, безусловно послушной пешкой, — он говорил медленно, отчётливо выделяя каждое слово, чтобы смысл врезался в сознание Николая. — Я не вижу ни одной причины, по которой он мог представлять угрозу кому-либо из нас. Ложь; начальная нить уже была у него в руках. Да, он не знал, когда, где и каким образом был убит Гончаров, но по сути прекрасно понимал почему. Верно, пешка не представляла угрозы для него самого, зато была смертельно опасна для Николая, с точки зрения Николая, и это искажённое восприятие реальности теперь ощущалось почти физически, пусть и слишком поздно, далеко за пределами одиннадцатого часа. Так что да, Фёдор всё это знал, но ему было нужно признание, козырь, которую он всегда сможет разыграть против Николая, ведь взятые слова обратно не заберёшь. К тому же нельзя было исключать, что Николай умолчал о чём-то ещё или откровенно солгал, так что Фёдор ничего не терял, продолжая давить в тот момент, когда Николай уже начал раскрываться; напротив, он мог только выиграть. Николай снова вздохнул; провёл пальцами по волосам и наконец поднял взгляд. На мгновение Фёдор был застигнут врасплох тем, насколько ясными были его глаза, впервые без защиты, по-детски открытые, совершенно оголённые. Они слегка покраснели, но слёз в них не было; а жаль, Фёдор с нетерпением ждал, когда сможет окончательно разорвать остатки души Николая в клочья. Впрочем, время для этого ещё будет, он в этом не сомневался. Сначала Николай смотрел прямо на него стеклянным, дрожащим взглядом, безмолвно молившим о спасении; о спасении, недосягаемом, ибо даже Бог не в силах спасти глупого человека от него самого. Он приоткрыл губы, шумно выдыхая и вдыхая, тщетно пытаясь заземлиться. Затем чуть откинул голову назад, сжал кулаки и с чрезмерным усилием зажмурил глаза. — Я облажался, Дос-кун, — жалко признался Николай. Грудь судорожно поднималась, а всхлип выдавал едва сдерживаемые слёзы. — Я так сильно облажался, — добавил он выше тоном, голос местами ломался. «Облажался» было слишком мягким словом — но Фёдор знал, что сейчас не время для колкостей. Как бы ни тянуло, подобная язвительность лишь выстрелила бы ему в ногу, заставив Николая почувствовать себя отверженным, омерзительным, нежеланным. В то же время любое утешение было бы не менее унизительным, пустая, очевидная банальность, оскорбительная для разума их обоих. Поэтому Фёдор решил, что лучшие оставаться пассивным наблюдателем падения когда-то здравомыслящего человека в бездну безумия. Со временем Николаю удалось немного выровнять дыхание; он прижал ладонь к груди и вновь поднял взгляд. Но смотрел уже не на Фёдора, а в стену: глаза его пустые, и в то же время переполненные безысходной болью человека, окончательно потерявшегося, человека, к которому никто так и не сумел пробиться, в глубины за этими скорбными глазами. Никто, кроме меня, но желания всегда имеют цену, и не только истинную. Николай молчал; он даже не мог встретиться с Фёдором взглядом, зная, что тот видит его насквозь. — Сначала я правда хотел освободить его, как ты и сказал мне, — наконец заговорил он дрожащим голосом; слова вырывались сквозь вздохи. — И, если честно, я это сделал. Но что-то пошло не так. Как и ожидалось, подумал Фёдор. По правде говоря, ему было совершенно безразлично, каким именно образом Гончаров встретил свою смерть, уж куда больше его занимало то, насколько заржавели внутренние механизмы Николая. — Он ничего для тебя не значит, — выдохнул Николай с каким-то странно подавленным выражением, словно говорил не только о Гончарове. — Теперь я это знаю. — пауза, затем он поправил себя. — Нет… я знал это и тогда. — Но потом он произнёс твоё имя… с таким взглядом, — Николай растянул слова и наконец повернул голову вправо. — С теми глазами, которые видят только тебя, — и, как ни иронично, впервые по-настоящему посмотрел на Фёдора. Облечь в слова водоворот чувств, кружащихся в этих странно притягательных глазах, было невозможно. Фёдор затаил дыхание, не позволяя ни единой эмоции прорваться наружу; так же невозмутимо он выдерживал взгляд Николая, не дрогнув перед этой вспышкой неустойчивости и откровениями о самой гнилой стороне человеческой природы. Впрочем, и притворяться было не ради чего, по правде говоря, его не ужасала и не отталкивала сердцевина николаевской порчи. Напротив, вместо того чтобы отвергать изъяны, он принимал их; парадоксально, но не из доброты, а из жестокости. — Такое безмозглое, пойманное существо, — с горечью фыркнул Николай, скривился и выдохнул. — Пустая трата человеческой жизни. Оскорбление самой жизни... жить в клетке, как бесчувственное животное, — продолжил он с ядовитой злобой, с которой обычно говорят лишь о том, что слишком близко к собственному нутру. И догадка Фёдора оказалась точной: уже в следующую секунду черты Николая немного смягчились, наполнились ещё большей обречённостью. — Я жалел его… и в то же время боялся, — едва слышно пробормотал Николай; руки дрожали так же заметно, как и голос. — Потому что в нём я видел себя. То, к чему ты мог бы меня привести. Он глубоко вздохнул, опустил взгляд, затем снова посмотрел на Фёдора и поправился с чуть большей твёрдостью: — Нет. То, куда ты хотел меня привести. Верно, это история до банальности стара как мир. Не находишь? Ты ведь не обычная пешка; было бы расточительством уготовить тебе такую заезженную участь. С тобой я хотел играть в другую игру. Разумеется, Фёдор ничего подобного не озвучил, и нужды в этом не было, ибо Николай был не глупцом и наверняка понял всё сам. Короткая пауза, чтобы собраться с мыслями, и уже через мгновение подозрение получило подтверждение. С расширенными глазами и едва заметно испуганным выражением Николай посмотрел на него и прижал руку к груди. — Фёдор, ты даже не представляешь, как это меня парализовало, — он жалко улыбнулся. — Он был воплощением моего худшего страха. Доказательством того, что это не пустая фантазия, а нечто осязаемое… — он сделал резкий вдох, — вполне возможное. Николай снова замолчал; провёл пальцами по волосам и шумно выдохнул. Подтексты менялись, от холодной синевы к огненно-красному. — Сначала я хотел убить его из милосердия. Более достойный конец, чем гнить ради твоих гнилых замыслов, — проворчал Николай и на долю секунды осмелился бросить на него мрачный взгляд. Отзвук этого раздражения вспыхнул и в груди Фёдора, напомнив о гневе, отложенном на потом. То, что Николай в итоге дал ему желаемое, вовсе не означало прощения за умолчание и сокрытие истины; совсем наоборот. Те, кто отворачивается от Бога, не заслуживают его снисхождения. — Для тебя, которому всё равно, он это или кто угодно другой, — выплюнул Николай с неприкрытой злобой, продолжая смотреть исподлобья, вероятно, сам задыхаясь от горечи из-за каменной бесчувственности Фёдора. — Даже если бы он не стоял рядом с тобой на коленях, его разум всё равно никогда не был бы свободен. Никакое расстояние не спасло бы его от твоих ядовитых объятий. Обида задержалась ещё на несколько мгновений, затем растаяла, уступив место привычной пронзительной боли. В ней сквозила и тень раскаяния, впрочем, Фёдор догадывался, что оно было направлено скорее на собственную слабость, на то, что он поддался, а не на сам факт убийства другого человека. Если Николай и впрямь считал содеянное с Гончаровым «освобождением», неудивительно, что сожаление не разгорелось. Смело присваивать себе право решать чужие судьбы, когда собственная судьба всё это время играла с тобой, как с игрушкой. Ещё одна пауза; ещё один сдвиг. Горечь просочилась под кожу и проступила на лице Николая. Он фыркнул, взглянул вверх, словно ища Божьего оправдания, и покаянным тоном признался в грехе: — А потом он произнёс твоё имя… и во мне что-то сломалось. Значит, дело было не только в ревности, как Фёдор предполагал минутами ранее. Страх столкнулся с завистью и породил бурю, которую Николай был не в силах сдержать; добавь сюда болезненную, одностороннюю одержимость и неудивительно, что он постоянно балансировал в шаге от срыва. Под гнётом собственных прихотливых эмоций, в которые его беспокойный разум снова и снова подливал бензин, выхода попросту не существовало — кровь должна была пролиться. Иронично, что ни одна из многочисленных, безусловно отточенных масок Николая даже близко не могла сравниться с яркостью его подлинных чувств — никакое мастерство не способно разыграть настолько по-настоящему человеческий надлом. — То, как твоё имя сходило с его языка, вызывало во мне отвращение, — Николай склонил голову, скорчил кривую гримасу, изображая толику того омерзения, которое, должно быть, испытал, когда «освобождал» Гончарова хотя бы от буквальных оков. — Меня тошнило от такой преданности. Он не должен был иметь такое право. Он не должен был чувствовать себя настолько свободно. Ему нечего было терять, потому что он уже потерял всё. В одно мгновение губы изогнулись в улыбке. — И он улыбался… так блаженно, — протянул Николай, словно смакуя собственную зависть. — Так свободно, — затем шумно выдохнул и опустил взгляд. Горькая усмешка тронула его губы, когда он поднял руку и легонько постучал себя по голове. — Я завидую счастью птицы в клетке. Истинное счастье невозможно без ощущения свободы, всё остальное лишь суррогат, созданный, чтобы пускать пыль в глаза. Потому и бессмысленно гадать, по какую сторону забора предпочёл бы оказаться Николай. Было бы низко предполагать, что он добровольно смирится с участью безмозглой пешки, однако сам факт, что страх вообще возник, говорил о соблазне; возможно, недостаточно сильном, чтобы окончательно принять судьбу щебечущей птицы в клетке, но вполне достаточном, чтобы петь о муках собственной души, уютно уткнувшись в ладонь хозяина. — Это ничего не значит, да, я знаю, — тяжело вздохнул Николай. — Всего лишь пешка. Всего лишь промытая, безнадёжная голова, которая считает клетку своим домом, — он отрицательно покачал головой, быть может, с отвращением, направленным на Гончарова за слабость характера, за то, как легко он купился на обещание жизни без страданий от рук сердца, способного чувствовать. — Но в тот момент я просто… Вместо того чтобы закончить мысль, Николай закрыл глаза и выдохнул. Он уставился в стену, иронично, на одну из выцветших икон, словно всё ещё не в силах отказаться от надежды на чудесное спасение. Пустая мечта: нет лекарства для человека, который выбрасывает исцеление от болезни, пожирающей его изнутри, лишь из бунта против врождённого здравого смысла, чтобы доказать наличие свободной воли внутри безумия. В глубине души Николай не жаждет спасения, а лишь временного облегчения, прежде чем снова возжаждет купаться в безумии прихотливого ума, пока то окончательно не изнурит его, и так по кругу. Николай снова наклонился над столом; опёрся щекой на вытянутую ладонь, другой провёл по лицу. — Правда в том, Фёдор, что я был слаб, — простонал он. — И всё ещё слаб. Тема щекотливая, надо признать: с одной стороны, Николай был совершенно не прав, с другой не мог быть ближе к истине. Та самая слабость, о которой он говорил, была прямым следствием его бесконечного бегства от самого себя. — Победило уродство внутри меня, — как и было предначертано; хотя Фёдор не стал бы называть это уродством, скорее естественностью испорченной человеческой природы. Самой сутью, против которой Николай бунтовал, и теми оковами, рабом которых он неизбежно становился. — Зависть сжала меня в тисках, и прежде чем я успел осознать этого, мои руки уже были по локоть в крови, — выдохнул Николай и закрыл лицо обеими ладонями, выдавая чувство вины. Зрелище, безусловно, доставляло удовольствие, но у Фёдора были сомнения, в чей адрес было обращено это отчаяние. Соответственно, в тот момент Фёдор видел только красное — легко исправимое, достаточно было одного собственного вздоха, чтобы держать эмоции под контролем. Снова это было не про Гончарова или какую-либо другую его пешку, а про наглость Николая играть фигурами, что не пренадлежат ему. Марионетка, рвущая нити и пытающаяся действовать по собственной воле, не была чем-то непредсказуемым; если это представляло опасность, кукловод умело бы справился с созданием, иначе оставил бы всё как есть. К сожалению, с Николаем ни один из вариантов не был выполним, с самого начала он был куклой с слишком большой волей для собственного блага кукловода — а теперь хотел устроить своё шоу и дергать нити. — И что хуже всего, мне понравилось, как это ощущалось, — признался Николай в жажде крови, та самая черта, которую Фёдор заметил в нём с первого дня; его это притягивало, а теперь он ощущал вкус того же на собственной коже. — Это дало мне тот азарт, за которым я гнался. На секунду мне показалось, что я приближаюсь к тебе, — произнёс Николай с почти влюблённым выражением, но с явными нотками печали, возможно, даже безумия. “Ну и как же?” — Фёдор почти спросил; почти. В последний момент он вспомнил, с каким сломанным человеком имеет дело. Эмоции обычно не подчиняются логике, даже у тех, кого общество считало бы «нормальными» людьми; не говоря уже об этом дураке, который пытался их подавлять так долго, что случайно создал монстра внутри. — Ревность… это ужасное чувство, — Николай взглянул на него и скривился; передал смысл так, будто знал, что Фёдор никогда не испытывал ничего похожего и хотел показать всю глубину мучений, которые вызывает ревность; настолько иррациональные, вне досягаемости для таких, как он, и всё же оковы для влюблённых глупцов. Горькая усмешка, оттенки стремления прослеживались, ведь они указывали на недостижимый характер желаний Николая: — Это как нож, который крутится и вертится внутри тебя. Корежит и корежит тебя изнутри, напоминая, какой же ты уродливый и жалкий под поверхностью. Оно берёт все твои мелкие недостатки и усиливает их до того уровня, что ты уже определяешься ими. — День за днём болезнь внутри тебя растёт, — фыркнул Николай, поднимая подбородок; почему-то больше не смотрел на него, возможно, с примесью некой аномальной обиды, но глаза были прикованы к обветшалому потолку, и он всхлипывал. Прошло несколько сердечных ударов, лишь чтобы зафиксировать дыхание и не дать голосу треснуть: — Пока не признаёшь, что с тобой что-то глубоко не так, — Николай закрыл глаза и тяжело прошептал, что было уместно для таких тяжёлых признаний, и потому Фёдор сдержал все острые замечания. — Я всегда чувствовал себя отличным от остальных людей. Неважно, какую маску я надевал, для чьих глаз устраивал представление, рано или поздно я чувствовал себя как рыба вне воды, — выдохнул Николай дрожащим голосом, однако нотка упорства не могла отрицаться. Вероятно, это было связано больше с освободительным ощущением катарсиса — вылить свои печали без страха, не опасаясь, что уязвимость обернётся против него в самый неожиданный момент, а лишь обнажить душу, чтобы снова на неё посмотрели с замешательством и отвращением. Краткая пауза. Меланхоличные глаза были прикованы к пустому месту на столе; в них мелькал огонёк, одновременно мёртвый и живой как никогда. — Это абсурдно, — Николай помял лоб и фыркнул. — Моя способность даёт мне свободу, о которой другие могут только мечтать, а я мечтаю о свободе, какой обладают они. Потому что они не видят клетку, — выдохнул он и повторно постучал по голове; череп, который он считал клеткой, ведь именно от себя самого Николай в глубине души хотел больше всего сбежать. — Никто не знает, каково это… Фраза оборвалась, отчаяние мигом пробежало по лицу Николая, наглядно показывая, что бремя слишком тяжело, чтобы его выразить; тяжёлый вздох, и голос замер полностью. Вместо того чтобы продолжать сразу, он сжал глаза и слабо покачал головой, а затем снова выдохнул, вероятно, чтобы прийти в себя — как будто Фёдор не мог заглянуть за маску и понять, как сильно разъедает изнутри неутолимая одиночество; вне посторонних глаз, под маской, которую большинство даже не понимало, остаётся всё на месте. Неудивительно, что его душа жаждала капли понимания, неудивительно, что в первый раз, когда рука коснулась его сущности, Николай подсел на приторный яд сладкой доброты. Прошло несколько молчаливых мгновений. Николай качался взад-вперёд на стуле, каждая клеточка его тела издавала тревогу. Затем он взглянул прямо на Фёдора: — Люди вроде тебя когда-нибудь ощущают такое? — спросил он слишком резко по мнению Фёдора; слишком лично, слишком дерзко. Опасно. Фёдор нахмурился, но прежде чем успел придумать подходящий ответ, Николай ответил сам: — Думаю, что нет. Ты всегда полностью контролируешь всё, всё время, — сухой смешок, тон пропитан горечью; несмотря на явные насмешливые оттенки, Фёдор не стал ловиться на крючок, обсуждать такую интимную тему было бы неуместно, поэтому он позволил действию продолжаться. — Как будто такая ерунда, как зависть могла бы поколебать тебя, — добавил Николай с усмешкой, зависть, о которой он говорил, просачивалась в его поведение. — Одиночество тебя не тревожит, потому что ты уже давно забыл, что значит быть человеком, — невольный укол, даже если и не имел прямого смысла задеть, эффект был достигнут. И ни одного признака ответа. Фёдор предположил, что отсутствие эмоций доказывает Николае правоту. — Вот почему я тебе завидую, — откровенно признался Николай, облегчая душу. Не увидев никакой реакции, он посмотрел на него с горькой, хотя и подавленной, улыбкой. — Да, правда в том, что я так сильно тебе завидую, — повторил он, чтобы слова дошли, и сразу же продолжил: — Ты не поддаёшься импульсам. Тебя не трогают эмоции. Сколько бы жизней ты ни разрушил, ни малейшего укола совести тебя не коснётся. Всё, что ты делаешь, холодно и расчетливо. По всем признакам это должно было звучать как лесть, однако ровный тон Николая не делал слова таковыми; скорее они звучали как констатация факта чем, по сути, и являлись. Резкая разница между ним самим и сложным зверем напротив заключалась в том, что Фёдор способен использовать свободную волю в полной мере; та самая мечта, недосягаемая для Николая, находится у него буквально на ладони. И всё же порой Фёдору приходилось задаваться вопросом, насколько эта оценка точна, и не так ли всё на самом деле— — Дверь твоей клетки открыта, — необычно ровно произнёс Николай, хотя зависть сочилась из каждой клетки его существа. — И сейчас в тех смыслах, в которых моя никогда не будет, — добавил он тише и на этот раз коснулся собственной груди; в тот же миг судорожный вдох заставил грудную клетку вздыматься так, словно лёгкие боролись не только за воздух, но и за свободу. Затем Николай поднял взгляд, и улыбнулся так, как может улыбаться лишь сломанная душа, и прошептал с жутковатым воодушевлением: — Ты свободен. Ты ошибаешься. Я скован так же, как и ты, просто теми узами, которые я никогда не позволю тебе увидеть. Он не свободен. Он одержим идеей — преследуем недостижимой целью. Без якоря, который направляет и придаёт смысл идентичности, Фёдор затерялся бы в море так же, как любая другая глупая человеческая душа. Облечённый ролью слуги Божьего, он обязан исполнять волю Бога, очищать человечество от грехов; отступление было невозможно не только потому, что это стало бы богохульством, но и потому, что для него просто не существовало иного пути. Чтобы идти по дороге, вымощенной кровью, которую он избрал, нужно расстаться с собственной человечностью, ведь она лишь ограничение, ненужное отвлечение. В этом смысле Фёдор был готов признать: Николай отчасти прав — в этом аспекте он действительно «свободен». И потому, пытаясь оторвать его от миссии, Николай фактически подписывал ему приговор хуже смерти — медленное угасание безо всякого смысла. Отразился ли его внутренний конфликт на лице, Фёдор не мог знать. Однако Николай был слишком поглощён собственными дилеммами и болью, чтобы обращать на него внимание; в каком-то смысле он промахнулся. Обычно Николай подмечал каждое его слово и жест, но сейчас просто не мог заставить себя быть достаточно внимательным. — Я могу быть шутом и дураком, но я не идиот, — голос Николая стал чуть громче. — С того момента, как я увидел тебя, я понял, что ты другой. Ты далеко не первый обладатель способности с умом; по правде говоря, тогда я даже не знал, что ты вообще эспер, — признание за признанием слетали с его языка, именно ту мелодию Фёдор и хотел услышать. Глуп он действительно не был, просто был достаточно отчаявшимся, чтобы обнажить душу в надежде на крохи понимания. На деле большинство людей глупы именно в таком смысле — готовы поставить на кон всё ради суррогата любви; пищи для голодающей души. Против воли Фёдор усмехнулся. Возможно, Николай был прав, может он человек лишь в смысле биологических ограничений, например, всё ещё ноющей раны в животе; во всём остальном Фёдор вынужден был признать свою инаковость, такую, что одновременно помогает и делает жизнь ещё более мрачной. — Но ты был другим, — голос снова поднялся, и Николай посмотрел на него так, будто знал, что творится у Фёдора в голове; что было невозможно, должно быть, совпадение. — Я чувствовал это, — добавил он тише и снова навис рукой над сердцем; улыбка была не совсем блаженной, но несомненно одержимой. — Поэтому я пошёл за тобой, думая, что, возможно, ты сможешь заполнить зияющую пустоту в груди, к которой я так и не осмеливался прикоснуться. Ещё одна пауза. Фёдор ожидал нового сдвига, и, как по часам, лицо Николая исказилось, боль вновь стала доминирующей. — О, как же я был и неправ, и прав, — усмехнулся он, хотя тон оставался тёплым. — Вместо исцеления ты сунул пальцы в эту пустоту и разорвал рану настежь. Я всегда истекал кровью рядом с тобой, и всё равно не мог уйти, — губы дрогнули, голос сорвался. Несмотря на потрясение, он продолжил: — Всё, на что я надеялся, это что ты не увидишь ран, которые способен наносить одним лишь холодным взглядом, — Николай несколько раз всхлипнул, провёл ладонями по глазам, стирая слёзы, которых так и не было. Добросердечие и альтруизм были ему чужды по природе, однако Фёдор нередко демонстрировал их в имитационной форме, когда это было выгодно. Признаться в этом не составляло труда, с Николаем у него были скрытые мотивы, связанные с его способностью и универсальностью навыков, потому он всегда держал его на своей стороне: подкармливать его шутки ровно настолько, чтобы удерживать на крючке. Потому до бури в Мерсо он ни разу не позволял себе грубости по отношению к Николаю, даже когда тот вёл себя далеко не лучшим образом и заслуживал большего, чем просто закатанные глаза. Если бы эта растерянность была высказана несколько недель назад, Фёдор наверняка ломал бы голову, гадая, каким образом ему удалось ненароком задеть Николая: не из сочувствия, а из чистого любопытства. Теперь он знал больше, что источником страдания были иррациональные ожидания самого Николая и его безответная любовь; иронично, но этой пешке не требовалось опутывать конечности проводами — глупец связал себя сам, одними лишь мольбами о человеческой близости, причём у самой неподходящей двери. И всё же это было обвинение, которое он не собирался так просто спускать с рук. — Ты намекаешь, что я плохо с тобой обращался? — фыркнул Фёдор с кривой улыбкой, затаив дыхание в надежде, что звук его голоса не вырвет Николая из транса и не оборвёт этот пораженческий монолог на полуслове. Произошло ровно обратное, и Николай выглядел очарованным. Его брови на миг взметнулись вверх, всё лицо озарилось, странно, конечно, но Фёдор не собирался испытывать судьбу. — Моя ошибка, я неточно выразился, — щебетнул он, ни в тоне, ни в мимике не было и следа наигранности. — Ты пытался меня исцелить, — а затем радость резко сменилась скорбью, — но только тогда, когда это было тебе выгодно. Факт, с которым Фёдор не мог поспорить. В одно мгновение выражение лица Николая ожесточилось, и он нахмурился и пробормотал: — Я знал, что тебе всё равно. Что у тебя просто нет способности искренне заботиться, — Николай презрительно покачал головой и фыркнул; трудно было понять, адресован ли этот смешок ему самому, Фёдору или всей абсурдности ситуации в целом. И всё же речь оборвалась именно в эту секунду. Твёрдость растаяла, уступив место чему-то более сентиментальному, более пронзительному. Николай чуть подался вперёд, сцепил пальцы и промурлыкал: — Но ты раньше так сладко со мной говорил. Ты слушал меня, говорил со мной так, как мне больше всего хотелось слышать, — глаза блаженно закрылись, он покачивался из стороны в сторону, словно утопая в той самой восторженной памяти, о которой поэтизировал. В том, чтобы видеть Николая таким влюблённым, было нечто аппетитное, и потому Фёдор не стал поправлять его за чрезмерные преувеличения. — Ты понимал меня так, как не понимал никто другой, — напевно прошептал он; на лице блаженство голодающего, внезапно попавшего на пир. — Мне это нравилось, — едва слышно, а затем тон упал, — но я этого и боялся, потому что я знал тебя. Разумеется, в основе этого конфликта должно было существовать противоречие; оно существует и сейчас, ведь всё это далеко ещё не конец. Далеко не глупый, Николай, должно быть, всегда осознавал, каким обоюдоострым клинком являются его желания, особенно когда он влюбился в манипулятора его же калибра. — Наивно я хотел верить, что могу быть особенным. Да, сердцем я понимал, что мной манипулируют, но всё равно хотел верить, понимаешь? — Николай впился в него немигающим взглядом, словно бросая вызов “попробуй солги”, будто намерения не были окрашены в коварные тона. Фёдор благоразумно предпочёл молчание, и Николай продолжил: — Я хотел верить, что чудеса случаются. Хотел верить, что смогу хотя бы оставить царапину на твоём сердце, — безрассудно обнажал он все желания своей души, впервые не скованный страхом перед будущим. — Хотя бы немного сдвинуть тебя с места, зажечь в тебе интерес к человеческой жизни. К твоей собственной жизни. Фёдор нахмурился, и последняя реплика ему решительно не понравилась. На первый взгляд это лишь легкомысленные стремления, но под поверхностью ясная попытка ухватиться за его нити и попытаться изменить его; подчинить его. К счастью, прежде чем Фёдор успел выразить своё отвращение и выдать скрытые эмоции, Николай откинул голову на спинку кресла, безнадёжно уставился в потолок и жалко пробормотал: — А потом ты уехал в Мерсо, и весь мой мир изменился. Напряжение возникло мгновенно. Уныние смешалось с усталостью истерзанного сердца, в тот момент часть Николая казалась недосягаемой, не потому, что Фёдору недоставало ума, чтобы ухватить его сущность, а потому, что эта часть была мертва. Тяжёлый вздох, губы плотно сжаты, но всё же шевелятся, словно он пытался подобрать нужные слова, или хотя бы какие-нибудь. Николай взял пару мгновений, чтобы прийти в себя, оттолкнуть то, что Фёдор теперь понимал как эмоциональные вспышки памяти. — На самом деле ничего не изменилось, — выдохнул Николай деревянным тоном. — Кроме того, что я осознал, что выставил себя дураком. Собственные ожидания выстрелили мне в ногу, — признание прозвучало вяло, но с облегчённым вздохом, и в этот момент Фёдор понял, что сказано это было скорее для измученной души Николая, чем для его ушей — как, в сущности, и почти каждое другое признание. Постепенно Николай наклонил голову вправо, к нему. Их взгляды встретились, как всегда, ледяной и настороженный Фёдора, и полуприкрытый, пугающе ясный Николая; без оговорок, он шёл ва-банк. — Я игрался с мыслью тебя предать, — признался он без всяких тормозов. — Не вижу больше смысла это от тебя скрывать, — устало добавил Николай, не разрывая зрительного контакта. Вот это уже что-то новенькое. К сожалению, это лишь подбросило дров в уже пылающий костёр. Фёдор отказался дарить Николаю удовольствие увидеть его задетым, поэтому сохранил невозмутимое выражение лица, лишь скрежетнул зубами и сжал кулак за спиной. По правде говоря, если бы Николай вышел из оговорённого плана и не подставил Агентство, Фёдору пришлось бы расхлёбывать последствия, ибо запасного плана на такой короткий срок у него не было. Это означало бы либо полную паузу в схеме, либо жалкую импровизацию, а Дазая и Агентство недооценивать нельзя, и в глубине души Фёдор знал, что любой изъян в стратегии будет замечен и использован в мгновение ока. Так что сказать, будто предательство Николая «в последний момент» доставило бы неудобства, значит, даже близко не описать тот хаос, который устроил бы бунт ни за что. Николай дал ему с десяток секунд, чтобы новость улеглась, затем ещё пару, чтобы осела пыль. — Я хотел бросить все наши планы и смотреть, как ты в последней попытке дёргаешь за ниточки из какой-то гнилой тюрьмы за тысячи километров отсюда, — лениво пробормотал он, подтверждая Фёдоровы догадки о мотивах — месть за разбитое сердце. Как иронично: моё падение с самого начала было обречено стать следствием твоей нежеланной эгоистичной любви. — Хоть раз я хотел оказаться тем, кто смеётся, — хихикнул Николай над собственной жалкой участью; отвёл от него пустой взгляд и снова поднял глаза. — Я хотел встряхнуть твой мир так же, как ты встряхнул мой, — прошептал он и вытянул ладонь вверх, словно он тянулся к давно утраченной свободе — к цели, растворившейся в воздухе. Само собой, все эти признания оставили на языке Фёдора едкий привкус; он знал, что лучше не показывать отвращение, и сохранил невозмутимое выражение, втайне надеясь, что Николай скажет что-нибудь ему по душе. И довольно скоро он получил желаемое: — Но я ещё и хотел произвести на тебя впечатление. Я хотел, чтобы ты мной гордился, — признался глупец слишком уж легко. — Хотел, чтобы ты хвалил меня и уделял мне внимание, как раньше, — Николай перечислял желания своего сердца; в голосе всё ещё звучали следы детской наивной надежды. Не то чтобы Фёдор не знал о глубоко засевшей жажде признания, но получить это признание, поданное на серебряном блюде, — уже совсем другой разговор. — Наивно я надеялся, что тогда ты наконец посмотришь на меня потому, что хочешь, а не просто потому, что нуждаешься, — тихо прошептал Николай тонким голосом, склоняя голову набок с горько-сладкой улыбкой. Он и правда совсем не следит за языком, не так ли? Фёдор не мог поверить в масштаб его беспечности. Практически невозможно, чтобы Николай не осознавал, что всё, что он сейчас раскрывает, может и будет использовано против него в самый неожиданный момент — любой здравомыслящий человек рассуждал бы именно так, особенно находясь рядом с кукловодом, перевернувшим мир с ног на голову. Поэтому Фёдору пришлось прикусить щёку изнутри, чтобы удержать ухмылку — она выдала бы садистское воодушевление, о котором Николай, в глубине души, наверняка догадывался, но видеть которое ему сейчас было совсем не обязательно; не из сострадания, а как приманку, чтобы и дальше держать его душу настежь открытой. Хриплый стон напомнил Фёдору, что стоит сосредоточиться на настоящем, а не строить будущие интриги. — Я снова был слаб, — глухо пробормотал Николай. — Я поддался болезни собственного сердца, — тихое шипение, упрёк, вновь обращённый к самому себе. Он шумно выдохнул, провёл ладонями по лицу, затем снова застонал и с горечью признался: — Я сдался и выполнил все твои приказы, кроме одного, думая, что после эпилога есть ещё глава. Потому что хотел верить, что наша история не закончилась. Ещё одно предчувствие оказалось точным — помимо врождённого инстинкта выживания, который невозможно так просто подавить, одной из главных причин, по которым Николай вырвался из объятий смерти, было желание увидеть его снова. Значит, ты всё ещё надеялся. Возможно, то же самое можно было сказать и об этой сломанной версии когда-то беспечного шута перед его глазами — возможно, в глубине души он всё ещё ждал чуда. — Но она закончилась. Для тебя никакого «дальше» не существовало, — произнёс Николай смертельно тихо; откинул чёлку, выгнулся в кресле и запрокинул голову на подголовник. Поза должна была быть как минимум неудобной, если не болезненной, но Фёдор предположил, что в этом и был смысл, переводить душевную боль в физическую. — Я сыграл свою роль и больше не был нужен гроссмейстеру. В конце концов я оказался такой же пешкой, как и все остальные… расходным материалом с истёкшим сроком годности, — голос был полностью сломлен, с ровного он сорвался до едва слышного. Николай опустил взгляд с жалкой улыбкой, будто смеясь над собственной наивностью, и всё же где-то в её следах продолжая держаться за ту же надежду. Против своей воли Фёдор закрыл глаза и вздохнул. Если быть откровенным, вся эта история была, мягко говоря, жалкой. Одно дело, если бы Николай был действительно обманут, если бы искренне верил, что может стать исключением в его мире, но только что он сам признался, что с самого начала подозревал, как за ниточки дёргают его сердце. Эталонный пример греховной человеческой глупости. Николай, как и Фукучи, Сигма, Гончаров и множество других отчаявшихся душ, знал, что им манипулируют, и знал это пугающе хорошо, что за всем этим стоит расчёт. И всё равно… разочаровывающе, безусловно. И ты ещё удивляешься, почему не стал исключением. Просто непостижимо. Фёдор покачал головой и медленно подошёл к столу. — Чего ты ожидал? — спросил он как бы между прочим, хотя скрытая насмешка была слишком явной. Николай следил за его движением краем глаза, но так и остался развалившимся в стулчике. — Ты бы предпочёл, чтобы я тебе солгал? — продолжил Фёдор тягучим тоном; верный признак лжи, а теперь, возможно, и проверка на прочность. Он слегка наклонился, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. Губы изогнулись коварной дугой, но взгляд он сохранил светлым. — Ложная надежда сделала бы тебя счастливее? Николай безмолвно выдержал его взгляд несколько секунд, затем отзеркалил улыбку и фыркнул: — Вовсе нет, это было бы оскорбительно. — он выпрямился на своём месте, и Фёдор повторил движение. Николай поднял на него глаза и уставился прямо, не мигая. — Вместо счастья я выбрал свободу своей души, — заявил он уверенно и в то же время сомнительно, словно эти слова были адресованы им обоим. Затем закинул ногу на ногу и основательно откинулся в кресле. — Знаешь, Фёдор… — начал Николай мягко, и именно в этот момент Фёдор осознал, как часто его имя звучало с этих губ; нет, не шутливые прозвища, которые Николай плёл ради забавы, а его настоящее имя. Хотя к другим он относился лишь с холодной вежливостью и не возражал против любых обращений к себе, словно носил клеймо демона как вторую кожу, иной, непривычный огонь разгорался в груди, когда Николай говорил без тени фривольности и смотрел на него так серьёзно. — …говорят, что правда освобождает, но это ложь, — произнёс он уже увереннее, хотя слишком заметная складка между бровей выдавала мрачность. — Правда заковала меня в цепи, — голос Николая снова понизился, блеск в глазах померк. Несколько мгновений повисла напряжённая тишина; зрительный контакт не прерывался. Николай вздохнул и вместо насмешки признался с мучительной искренностью: — В тот момент, когда я был честен с самим собой и понял, что люблю тебя, моя жизнь закончилась. Фёдор предположил, что будь у него сердце, сейчас оно бы как минимум болезненно сжалось — но сердца у него не было, поэтому он воспринял неосознанный укол Николая буквально, и решил, что объективно это, должно быть, правда. Он прямая противоположность всем ценностям, которые Николай лелеял, воплощение его худшего страха. И всё же, словно мотылёк на огонь, Николай тянулся именно к той клетке, которой боялся больше всего. Что именно заставило Николая влюбиться в него изначально, Фёдор так и не мог до конца понять; эгоистично ему хотелось ухватить суть, чтобы убедиться, что сладкая пытка никогда не прекратится. Грудь Николая снова тяжело вздрогнула; губы задрожали, глаза слегка опухли. Слёзы так и не хлынули, и вместо этого он вдохнул: — Я не хочу любить тебя, но люблю. И с этим ничего нельзя сделать, — усталый выдох в конце, голос опустился. Фёдор наблюдал за ним бесстрастно, ни довольства, ни раздражения от услышанного; не то чтобы это его не тронуло, вовсе нет, просто он не знал, что со всем этим делать. — Любовь к тебе это самая уродливая болезнь, разъедающая меня изнутри, — Николай схватился за грудь и шумно выдохнул. — Но я перестал искать лекарство. Я позволил ей гнить во мне, — пробормотал он обречённо и опустил взгляд на ламинированный пол; мелькнула побеждённая, но странно удовлетворённая улыбка. Фёдор выбрал момент рассеянности Николая, чтобы позволить себе жалостливый взгляд — одновременно как кроху сочувствия, на которое он был способен, и как совершенно искреннее предупреждение, что ему лучше оставаться больным. — В своей голове я убивал тебя тысячу раз, снова и снова, — устало признался Николай, затем поднял взгляд, подавленный, но каким-то образом всё ещё полный надежды. — А на деле я бы не смог вырвать ни единого волоса с твоей головы. Николай вытянул к нему правую руку, потянулся, будто хотел провести пальцами по его волосам, обозначить точку; иронично, но расстояние было слишком большим, сидя, он не мог дотянуться. Сухой смешок, пропитанный поражением, и рука бессильно опустилась. Николай сдался, его взгляд приклеился к полу, и он погрузился в жуткую тишину, почти неудовлетворительную, Фёдору хотелось, чтобы он просто… Впрочем, это уже не имело значения. Перед ним был человек, доведённый до края истощения одним лишь собственным неуправляемым сердцем. Бог лишь знает, сколько эмоциональных сдвигов Николай пережил за последние полчаса; учитывая его переменчивую натуру, это вряд ли было чем-то новым, но масштаб, должно быть, поражал даже его самого. Возможно, разумнее было бы приберечь накопившуюся ярость на другой раз, когда Николай будет менее взвинчен и, следовательно, менее склонен к взрыву. Фёдор благоразумно наблюдал за ним, даже не помышляя нарушить эту странную тишину. Впервые даже он не знал, как поступить дальше; колебался между попыткой сыграть в подковёрную игру и жестокой откровенностью с этим отчаявшимся глупцом, остро нуждающимся хотя бы в ложке предательства. С опущенной головой было трудно понять, что творится в этом беспокойном разуме и ещё более неукротимом сердце, даже для человека, умеющего читать людей, как он. Фёдор на мгновение задумался о том, чтобы не говорить ничего, просто протянуть руку к Николаю и сократить расстояние, на которое тот сам не решался. Сдержался лишь по одной причине, из-за неуверенности, но не в том, как этот жест будет воспринят, а в том, знает ли он сам, будет ли это притворством или подлинным чувством. — Любовь тебя не трогает. Я это прекрасно знаю, Фёдор, — резкий шёпот его имени прежде всего привлёк внимание Фёдора; заставил его замереть, забыть обо всех грядущих схемах и сосредоточиться на реальности перед глазами. Затем Николай поднял взгляд, и это был уже не он. На мгновение у Фёдора похолодела кровь, не потому, что он не знал, что последует; напротив, потому что знал слишком хорошо. Разноцветные глаза распахнуты, не мигают, в них всё ещё различима тоска, но где-то на заднем плане. Нечто хищное вновь вырвалось наружу, без предупреждения, вспышкой, всполохом. — Я знаю тебя, — произнёс он утверждением, но прозвучало это как угроза. — Не нужно лгать мне о том, что любовь для тебя возможна. Николай впился в него взглядом, тем самым взглядом, который видит лишь его. Будь Фёдор кем угодно другим, он вряд ли выдержал бы такой пронзающий контакт; едва скрываемая энтропия бушевала внутри. — И меня это устраивало, — произнёс Николай чуть более хрипло, но отголоски раздражения выдавали, что он никогда по-настоящему не был «устроен» этим, иначе Фёдора здесь бы не было, пойманного, как бескрылую птицу, лишь потому, что тюремщик боится отпустить её на волю. — Если твоё сердце вообще неспособно любить, то я не стал бы исключением, — прошептал он так тихо. — Ты бы никогда не полюбил меня, но и никого другого тоже, — сказал он подавленно, и всё же дикий блеск в глазах выдавал его истинную сущность. — Этим я себя и утешал. Мне было достаточно твоего внимания, — пробормотал он и прикрыл правый глаз ладонью; ухмыльнулся без тени наигранности — это чистое безумие. Медленно Николай опустил руку, и улыбка распалась в ровную линию. Он уставился в одну точку, будто прицеливаясь, пока не убедился, что Фёдор чувствует тяжесть этого взгляда каждым сантиметром кожи, за ним тянулось тепло, смешанное с холодным потом. Свет в глазах Николая погас, уступив место звериной жажде обладания, точному отражению того, что он испытывал все эти месяцы, лишённый внимания. Глаза сузились, челюсть сжалась, голос опустился на октаву ниже: — Безраздельного внимание. Невольная дрожь пробежала по позвоночнику Фёдора — в глубине души он понимал, к чему всё это ведёт, что именно Николай даёт понять, на что намекает; и всё же прерывать его он не хотел. Знал же, что безумию нужно позволить доиграть свою партию. В конце концов, эта необузданная сторона Николая могла быть для него новой, но сам опыт отнюдь нет. Те редкие проблески одержимости, которые он улавливал, были всего лишь окном в пылающее состояние запертой души, бьющейся внутри клетки и истекающей кровью в жажде свободы; день за днём, без передышки, ведь клетка находится внутри самого человека. Фёдор позволил губам изогнуться в плутоватой усмешке, знак того, что он по-прежнему способен разглядеть сквозь дым и зеркала ту самую уязвимую сущность Николая, которую тот сейчас обнажил. И подумать только, что это тот же человек, который всего несколько минут назад был близок к слезам. Перемена была жуткой, но не пугала; лишь раздражение сталкивалось с усталостью от партии, затянувшейся далеко за пределы поражения соперника. Николай уже должен был понять, что… нет, уступать на этом этапе было бы пустым жестом, Фёдору куда больше хотелось, чтобы Николай ему противился. — Однако ты и этого отказался мне давать, — выдохнул Николай и слегка пожал плечами. Все мечтают вырваться из моих когтей, а ты наоборот о моих холодных объятиях. — И это тоже было ожидаемо. Это было неприятно, но я был не настолько слаб, — он одарил Фёдора улыбкой, полной зубов. — Я научился справляться с твоим безразличием. Николай наклонил голову и на мгновение закрыл глаза; иллюзия спокойствия, поражения, которое он так и не сумел по-настоящему принять, как бы ни убеждал себя в обратном. Ещё одна пауза; ещё один подчёркнутый вдох. Уныние, страх, злость, собственничество и скорбь слились в одно целое, до неразличимости, что из этого преобладает. — Пока в дело не вмешались другие, — фыркнул Николай и на миг показался странно собранными, но фасад тут же рассыпался. — Я с горечью осознал, что твой мир не так монохромен, как мне хотелось, — голос надломился, и сквозь трещину хлынула боль. А затем её смыла ярость, разнеся последние остатки самоконтроль. — Тогда мой мир покрасился в красный, — произнёс он тяжело, и в то же время завораживающе. Выражение лица столь далёкое от здравомыслия, а глаза проникали в самую душу Фёдора и захватывали пугающе многое. Забавно, что мой тоже, когда ты так отчаянно пытаешься меня контролировать. Фёдор нахмурился, но был выше того, чтобы поддаться тревоге из-за демоничности Николая — это была не жестокость как таковая, а скорее ошибочный выплеск, порождённый болезнью сердца. Совсем не повод воспринимать отчаяние одержимого человека как нечто безобидное, напротив, его ни в коем случае нельзя недооценивать. Взгляд Фёдора скользнул в сторону. Он уже однажды сделал такую ошибку, и именно она привела его сюда. Теперь ему оставалось идти до конца, чтобы исправить собственные просчёт — принципы не позволили бы ему остановиться. По-настоящему эгоистичное желание — не просто надеяться занять особое место в чьём-то сердце, но нагло требовать его. Вполне закономерно для человека, влюблённого скорее в собственную любовь, чем в объект своих чувств. И всё же в словах Николая был смысл, пусть и выводы он сделал ошибочные. Да, Фёдор обращался с людьми по-разному, но не из сентиментальности, а из расчёта. Как хамелеон, он подстраивался под добычу, выискивая малейшие трещины в фасаде, чтобы обратить их в оружие; проницательность, бдительность и адаптивность были краеугольными камнями его кровавого пути. Так что Николай скорее должен был чувствовать себя польщённым тем, что с ним не обошлись так же. Учитывая его навязчивую любовь и доверчивую жажду признания, поначалу им было бы играть легче лёгкого, до тех пор, пока раны на его душе не стали бы слишком глубокими, чтобы с ними справиться. Вместо препирательств Фёдор выбрал более дипломатичный путь. — Ни под каким небом я не стану оправдываться перед тобой, — резко начал он, сразу обозначив, что уступки не обсуждаются и обсуждаться не будут. — Но ты сам это сказал, — его взгляд намертво вцепился в раздражённый взгляд Николая, пора и ему показать зубы. — Эмоциональные связи для меня недосягаемы, так что ты вполне мог догадаться, чем было всё это сладкоречие, — рассудил Фёдор уже мягче, лишь затем, чтобы обмануть сердце, которое всё ещё слишком охотно позволяло вести себя за собой. Кривая усмешка, затем смешок. В мгновение ока Николай подался вперёд; на долю секунды Фёдору показалось, что на него сейчас набросятся, но это оказалось ложной тревогой. Николай остался на месте, хотя на миг всё-таки поймал его. Может, это был намеренный трюк, может, импульс, вовремя взятый под уздцы, сказать трудно. — О, Фёдор, неужели ты и правда не понимаешь, насколько самая ядовитая ревность обостряет восприятие? — он настойчиво покачал головой, изображая недоверие, и имел наглость рассмеяться над ним. Фёдор сверкнул взглядом, но предпочёл промолчать, не из страха, а чтобы дать Николаю говорить дальше. Сработало безотказно. — Ни одна деталь не пролетает мимо, ты считываешь самый мелкий шрифт, даже если язык тебе незнаком, — издевался Николай с презрительной ухмылкой; горечь была столь осязаемой, что это тревожило. Сначала Николай отвёл взгляд в сторону, губы изогнулись ещё более цинично; слово «зловещий» было слишком слабым, чтобы описать его вид. — Так что не нужно лгать мне, — короткая пауза, затем с добавочной колкостью: — или, возможно, даже лгать самому себе. Николай поднял на него глаза и улыбнулся так, что фальшь выглядела пугающе убедительной. — Для тебя, Дазай отличался от всех остальных, — заявил он с абсолютной убеждённостью, словно это была аксиома, а не побочный продукт мелодрам, разыгрывающихся в его голове. Фёдор почувствовал, как на лице проступает оцепенение; небеса свидетель, он был озадачен. Потому он и не стал скрывать реакцию, ибо слишком хорошо знал, что попытка замаскировать расширившиеся зрачки и приподнятые брови лишь раззадорит голодного зверя. Что Дазай вообще имеет общего со всем этим? — Фёдор был слишком опытен, чтобы задавать этот вопрос вслух. Он на шаг отступил, мысленно, на миг отдаляясь от болезненной ухмылки Николая и его приступов ревности. Пара мыслей и хватит; больше было бы излишним. С пугающей скоростью Фёдор пришёл к неприятному выводу: единственным сюрпризом здесь была резкая смена темы, а не сам Дазай как проблема, потому что это не возникло внезапно. Наблюдение было сделано давно, собственничество незаметно подточило кожу изнутри и срослось с израненной одинокой душой. “А я-то думал, что ты тот самый гений, какого эта вселенная ещё не видывала”. Зачем сравнение? “После месяца ментальных шахмат с ним, готов поспорить, ты наверняка соскучился по своему заклятому врагу”. К чему эта насмешка? “Значит, твой дорогой сокамерник, а?” Фёдор не удержался от фырканья от иронии судьбы. Дазай, из всех возможных людей, в роли его так называемого любовного интереса… смешно до нелепости. Впрочем, в глубине души Фёдор боялся, что ответы ему уже известны — и что подробные объяснения ему совсем не придутся по вкусу. Николай, без сомнения, упивался его ошеломлением, тем, что сумел вырвать у него живую реакцию. Но краткая победа его не отвлекла. — Почему именно он приковывает твоё внимание? — Николай снова подался вперёд и впился в него хищным взглядом, не упуская ни малейшего вздрагивания. Фёдор не подарил ему ни одного взгляда, но это не остановило ревнивое безумие Николая. — Да, он враг, с ним нужно быть осторожным. Да, я понимаю, почему он должен был постоянно быть у тебя в голове, — он говорил раздражённо, с хмурым взглядом, конечности дрожали, едва скрывая кипящую внутри кровь. — Но почему это тебя не злило? — выпалил Николай с такой напористостью, что Фёдор не нашёл в себе сил предупредить его, что он переходит черту. — Почему вместо злобы тебя это увлекало? Потому что Дазай был единственным, с кем он находился на одной волне, единственным по-настоящему сложным препятствием на его пути, превращавшим погоню в игру и разжигавшим пламя в бесплодной жизни. Так, как давно никто не делал, и, вероятно, ещё не скоро сделает. — Почему ты улыбался ему? Потому что в глубине души ему и правда нравились интеллектуальные вызовы, а значит, и игра, которая между ними шла. Наконец-то противник, против которого приходилось задействовать весь умственный потенциал; человек, движимый не глупостью, а закалённый ею, человек, которого невозможно было просчитать с абсолютной точностью. Так что да, это было захватывающе. Фёдор прекрасно понимал, какой взрыв вызвало бы подобное признание, и потому на этот раз удержался от того, чтобы совать пальцы в кровоточащие раны. — Почему ты ни разу не попросил меня убить его для тебя? — спросил Николай так спокойно, но смотрел при этом так лихорадочно, что мороз пробирал по коже. — Я бы сделал это не раздумывая. К рассвету я принёс бы тебе его голову на серебряном блюде, будь прокляты Агентство и Портовая мафия, — заявил Николай с пугающей невозмутимостью. Фёдор ни на секунду не сомневался, что тот говорит всерьёз, и более того, что он более чем способен устроить описанную резню; осознание этого одновременно леденило и странным образом будоражило. Однако он слишком хорошо знал, чем чреваты сделки с дьяволом, знал, насколько соблазнительны предложения, которые не могут быть без последствий. Потому, даже если Николай и делал такие манящие намёки, Фёдор всё равно отверг бы их. — Тебе нужно было всего лишь попросить, — прошипел Николай, но он тут же сжал глаза, и мелькнувшая на лице боль выдала скорее мучение, чем ярость. Вместо того чтобы быть напуганным или впечатлённым, Фёдор ответил насмешливой улыбкой. Вот он, парадокс без выхода с такими всесильными и переменчивыми пешками. Какой толк от пешки, готовой при первом же порыве смести все остальные фигуры? С такой фигурой партия стала бы неуправляемой. У каждой фигуры есть свои сильные стороны, и при всей своей всесокрушающей мощи в одних аспектах Николай всё равно в других оставался бы уязвим, потому потребность в остальных всегда сохранялась. А вот в искажённом мире Николая для «остальных» места не было, а в свою очередь, Фёдор не мог терпеть бомбу с часовым механизмом, способную в любой момент взорваться и стереть всё подряд, не различая своих и чужих. — Всё не так просто, — возразил Фёдор, и это действительно было так. Как бы контрпродуктивно это ни звучало, иногда лучше не идти ва-банк, а тянуть время, к тому же раскрывать все свои приёмы было бы откровенно неразумно. — Я не могу просто… — И всё же ты этого не сделал, — перебил его Николай в ту же секунду. На миг Фёдор ожидал, что тот вскочит с места, но физический жест оказался не нужен, чтобы подчеркнуть, как сместился баланс сил, на этот раз вся власть была у Николая. И он, несомненно, это осознавал, глядя на него холодным взглядом и обвиняя: — Потому что тебе нравился азарт игры. Прямо в цель — и тут Фёдору, к его досаде, было нечего возразить. Он виновато отвёл взгляд, слегка покачал головой и слабо улыбнулся. Партия была далека от завершения, но отрицать было бессмысленно, этот раунд Николай выиграл. И всё же Фёдор должен был признать, пусть и про себя, что, пусть эта игра и не несла столь конкретной угрозы, как его противостояние с Дазаем, ему странным образом нравилось и то, что происходило сейчас с Николаем. — Я наблюдал за тобой, Фёдор, — резко прошипел Николай, глаза вспыхнули хищным огнём. — Я знаю, когда ты искренне заинтересован, а когда лишь притворяешься, — продолжил он агрессивно, колено дёргалось, выдавая бурю внутри. Он откинулся на спинку стула, прикусил щёку изнутри и прорычал: — Дазай пробудил в тебе что-то. Обсуждать что-либо, связанное с Дазаем, в этот момент было бы почти самоубийством, ибо с яростью такого бредового накала нельзя спорить. Из принципа Фёдор отказался что-то объяснять, не говоря уже о том, чтобы оправдываться: уступка означала бы подчинение. “Я с горечью осознал, что твой мир не так монохромен, как мне хотелось”. Без всяких колебаний Николай понял, что Дазай занимает в его мире особое место, и никакое заискивание уже не могло это исправить. Не имело значения, что Фёдор не испытывал к Дазаю никаких чувств — чисто интеллектуальное любопытство, которое сумел пробудить лишь он, было достаточным; каждая секунда, проведённая в мыслях о Дазае, становилась ещё одним гвоздём в гроб Николая. — Та сторона тебя, которую я так и не увидел, — прорычал он, затем сорвался на стон. — Та сторона, которую я отчаянно хотел увидеть… и которую возненавидел, едва увидев. Глаза из широко распахнутых стали обычными, затем полуприкрытыми; бред растаял, уступив боли, напряжённые мышцы медленно расслабились. — Потому что это не я вывел на свет твою человечность, — прошептал Николай на октаву ниже, опустив голову в унынии. Фёдор уже собирался глубоко вдохнуть, как опасность вновь вспыхнула. Николай резко поднял взгляд, и посмотрел так жутко, что Фёдору пришлось задержать дыхание. — Что есть такого есть у Дазая, чего нет у меня? — спросил он с отчаянной осязаемостью в голосе. Лицо покраснело, глаза снова заблестели, губы дрожали между судорожными вдохами. Невозможно было понять, что он чувствует сейчас, но Фёдор знал наверняка, что надвигается лавина. — Скажи мне, и я изменюсь, — тихо произнёс он, глаза наполнились такой печалью, что слёзы не успевали удерживаться. — Я обещаю, я исправлюсь, — всхлипнул Николай, опуская взгляд, почти пристыженный собственной слабостью, этими инфантильными вспышками и мольбами. — Пожалуйста… Буря схлынула. Николай низко опустил голову, шмыгал носом, раскачивался взад-вперёд и дрожал, пока неукротимые эмоции разъедали его изнутри. Это уже было не просто столкновение противоречивых желаний, а истощение, вызванное ими, — прямо как тот голубь, скорчившийся на дне клетки со сломанными крыльями: душа перед Фёдором была выжата бесконечной борьбой с битвами, существовавшими лишь в его собственном разуме. Фёдор навис над Николаем, наблюдая с холодным взглядом и осуждающим умом; зрелище было по-настоящему жалким, но сочувствия оно не пробудило. Одного взгляда на забаррикадированные окна хватило, чтобы напомнить, почему он изначально не должен проявлять милосердие. Вместо того чтобы думать, как утешить Николая, Фёдор размышлял, как извлечь максимум пользы из ситуации, что ещё можно из него выбить. Шестеренки в голове закрутились, и не прошло и минуты, как он нашёл темы, требующие прояснения. Судя по тому, что Николай сделал с Гончаровым и врачом, лечившим его раны, мало что оставалось на воображение в вопросе о том, какие зверства он рассматривал как решение своей неутолимой ревности. Единственной загадкой оставалось, пал ли он жертвой очередного каприза или сумел хоть раз доказать, что он выше неукрощённого зверя, жаждущего крови. Сострадание сейчас было бы всё равно что посыпать соль на ещё кровоточащие раны. Они оба знали бы, что оно фальшивое. Поэтому Фёдор выбрал прямоту. — Что ты сделал? — спокойно спросил он, хотя в глубине души понимал, что вопрос излишен. Тяжёлый вздох, знак того, что Николай всё ещё готов говорить. — Слабость снова взяла верх надо мной, — выдохнул он, не поднимая глаз, по какой-то причине Фёдор сомневался, что тот действительно плачет, скорее, ему было стыдно показывать худшие стороны себя человеку, которого он так отчаянно хотел впечатлить. — Я хотел отравить вас обоих, — признался Николай с тяжёлым сердцем. Он сделал паузу, чтобы унять сбившееся дыхание, и продолжил: — Правда хотел. Но одного лишь образа твоего холодного, безжизненного тела у моих ног хватило, чтобы я почувствовал, будто умер вместе с тобой. Дрожь не проходила, напротив, она проникала даже в голос: — Поэтому я решил, что будет достаточно просто столкнуть тебя в игру с Дазаем, — в его словах не было ни тени решимости, лишь признание человека, который считал, что уже потерял всё. Ещё одна пауза, не театральная, как Николай иногда делал, а потому что ему действительно нужен был миг, чтобы собраться. Фёдор терпеливо ждал, хотя внутри уже горел желанием наконец ухватить ответы, которые искал всё это время. Напряжение нарастало, несмотря на краткую передышку; затишье перед бурей, и Фёдор знал, что расслабляться нельзя. — А потом я увидел, как ты смотришь на него, — выдохнул Николай без тени той ярости, которую, должно быть, он испытывал тогда. — Я и не знал, что можно так яро ненавидеть кого-то, — признался он без привычного алого ореола гнева. Интонация была ровной, а голос глухим, по всем признакам Николай был слишком вымотан, чтобы вообще что-то чувствовать. — Я даже не понимал, на кого направлена эта ненависть: на Дазая, за то, что он зажёг тебя; на тебя, за то, что приковал меня к себе; или на себя, за то, что оказался недостаточно сильным, чтобы этому противостоять. Судорожный вдох, затем ещё один. Николай выпрямился и наконец посмотрел ему в глаза; не дрогнув, не моргнув. Его взгляд больше не был ни паническим, как тогда, когда Фёдор угрожал навредить себе, ни переполненным эмоциями — это был взгляд человека, смирившегося с любым наказанием, которое вот-вот последует. — По прихоти я отравил только его, — безжизненно признался Николай. Ни злорадства, ни усмешки, ни намёка на раскаяние или раздражение; одна лишь пустота. — Антидота не было с самого начала. Даже если бы его напарник из мафии не сорвался и разнёс Мерсо прежде, чем его устранили, Дазай всё равно бы умер. Фёдор без труда сохранил ровное выражение лица; ему даже удалось изобразить вежливую улыбку. Бог знает, насколько пугающе это выглядело, учитывая, что внутри его разрывала ярость. Значит, Николай солгал о том, что произошло в Мерсо? На чисто рациональном уровне Фёдор не мог сказать, что был удивлён, ибо подозрения относительно его рассказа у него были уже давно. Но на более человеческом уровне удар оказался ощутимым. Сказать, что смерть Дазая застала его врасплох, значило бы преуменьшить — это был удар, и не столько по планам, сколько по чему-то, чему Фёдор не мог дать точного названия и, впрочем, не особо хотел. Единственное, что он понимал сразу: ноющая боль в груди говорила о разочаровании. Потому что, выбравшись из этой клетки, все преграды на его пути стали бы ничтожными без Дазая, без того, кто мог отражать его самого, противостоять ему и придавать его жизни искру. Следовательно, Фёдор был в ярости — в ярости оттого, что Николай украл у него победу. Поражение Дазая не принесло удовлетворения, оно ощущалось как удар под дых. Потому что к чему тогда были все эти многоходовые игры разума и бессонные ночи, проведённые в размышлениях о том, как одолеть единственного достойного противника, если эпилог оказался столь анти-кульминационным? Каким бы хитрым и изворотливым ни был Дазай, каким бы нечеловеческим интеллектом он ни обладал, в конце концов он оставался до боли человеком: не ровнёй пользователю боевых способностей и уж точно не защищённым от трюков Николая, не подчиняющихся логике. Фёдор видел гибель Дазая иначе, он должен был перехитрить его сам, а не позволить кому-то вломиться, перевернуть шахматную доску и объявить себя победителем просто потому. Фёдор стиснул зубы, напряг мышцы и сосредоточился на дыхании; не было смысла притворяться, будто жар не разливается по коже, оставляя его пылающим даже в разгар самой холодной зимы. Его презрение было запредельным. Если бы Фёдор не знал истинных, унизительных причин неповиновения Николая, ярость была бы куда более ослепляющей. Но, увы, в глубине души он понимал, что Николай разрушил его игру не из злобы, а по слабости, потому что не смог иначе. Ах, если бы он заметил, как Николай срывается в безумие, прежде чем стало слишком поздно, тогда Фёдор бы… по правде говоря, даже он не знал, что именно он бы сделал. Печальная реальность заключалась в том, что человеческие эмоции — самая непредсказуемая вещь на свете. Какую бы стратегию он ни выстроил, у неё были бы равные шансы как на успех, так и на полный провал. Если смотреть на ситуацию хладнокровно, Фёдор понимал, что теперь у него колоссальное преимущество. Даже без десятка фигур на своей стороне, утраченных из-за ревности Николая, победа была бы лёгкой. Агентство и Портовая мафия не встанут у него на пути, ведь отчаяние и жажда мести поведут их эмоциями прямо к собственной гибели. Когда он выиграет эту затянувшуюся партию и вернёт себе свободу, Фёдор снова окажется за той же шахматной доской — просто руки противников будут связаны, а победа станет настолько грязно простой, что не принесёт никакого удовлетворения, лишь горькое напоминание о том, почему он всегда старался закрывать глаза на гложущее изнутри одиночество. Сейчас это не имело значения. Фёдор был настроен сосредоточиться на осмыслении разрушительной реальности и, возможно, спасти то немногое, что осталось от его пешек. Если Дазай и Чуя оба мертвы, а Мерсо стёрт с лица земли, то, увы, вывод о судьбе Сигмы напрашивался сам собой. Фёдор выдохнул, провёл рукой по волосам и бросил на Николая взгляд, полный жалости, прилагая немалые усилия, чтобы не сверлить его глазами. — Полагаю, Сигма тоже покойник, — не вопрос, а утверждение. Николай ничего не ответил. Слова были не нужны, ибо угрызения совести на его лице говорили сами за себя. Ну что ж, ещё одна полезная пешка выбыла из игры. На этот раз даже злость не вспыхнула, лишь разочарование задушило все искры. — Жаль, — фыркнул Фёдор. — Хотелось бы, чтобы ты прихватил и его. Потому что— — Его способность полезна, — перебил Николай. Он бросил на него взгляд и вздохнул. — Да, я знаю, — добавил саркастично; слишком холодно по отношению к человеку, который был его коллегой и, возможно, даже другом. Ещё одно прозрение. По позвоночнику Фёдора пробежала дрожь, и лишь затем пришло ясное осознание. Да, он уже знал, что Сигма мёртв, но теперь, когда он лучше понял извращённую логику мышления Николая, продираться сквозь этот залитый кровью лабиринт стало куда проще. Все кусочки мозаики лежали перед глазами, легко было сложить их в цельную картину. И, чёрт возьми, это была картина дурно написанной трагедии. Если был человек, кроме Дазая, за которым он следил особенно пристально, то это был Сигма, иронично, единственный, с кем они оба проводили так много времени. К несчастью, Николай уже не раз видел, как Фёдор перебрасывается с Сигмой репликами, а порой даже намеренно допускает физический контакт, всего лишь как лакмусовую бумажку. Увы, этого оказалось достаточно для смертного приговора. Не нужно было быть гением, чтобы сложить два и два: если в собственнических глазах Николая Дазай представлял угрозу из-за того, сколько внимания получал, то Сигма — тем более. — Ты убил и его, — констатировал Фёдор. Ни ярости, ни холода в голосе, лишь безразличие, которое Николай ненавидел больше всего. Николай опёрся локтем о стол, уткнулся лицом в ладонь, провёл пальцами вниз и простонал. Трудно было сказать, что в нём сейчас преобладало: стыд, раскаяние или полное истощение. Возможно, всё сразу. Он тяжело вздохнул — последняя, жалкая попытка уйти от ответа, прежде чем стало ясно, что сопротивление принесёт лишь ещё больше боли. И он признался: — Как я мог оставить его в живых, зная, что именно он будет знать тебя лучше всех? “Разве не ты сам привёл его в Мёрсо именно для того, чтобы вытянуть из него информацию обо мне?” — едва не бросил Фёдор, но вовремя осёкся. Это было бессмысленно. Он больше не говорил с вменяемым человеком, перед ним была пустая оболочка, движимая лишь ядовитой любовью. Для тебя не существует ничего, кроме неё. Ни прошлого, ни будущего — только настоящее. Не мой ответ, не даже я сам, а лишь то, чего ты хочешь от меня. Сигма был всего лишь занимательной пешкой, но проблема заключалась в том, что он осознавал нити, опутывающие его конечности; временами пытался бороться, временами сдавался, полагая, что вырваться невозможно. С ним требовался более тонкий подход, и, к несчастью для Сигмы, Фёдор точно знал, что и когда сказать, чтобы вкрасться в пустой холст чужой души и раскрасить его в цвета, угодные лишь ему самому. Так что нет, ничего личного, просто его цели, прикрытые личиной заботой. На мгновение Фёдор даже подумывал объяснить всё это Николаю, подчеркнуть, насколько важен был Сигма для его цели — заполучить Книгу, но с усталым вздохом снова отказался от этой мысли. Этот человек окончательно сорвался. В который раз за последний час повисла тяжелейшая тишина, удушающая, настолько плотная, что становилось трудно дышать. Что тут вообще можно сказать? Редчайший случай: Фёдор не знал, как поступить. Он поднял руку к подбородку, опустил взгляд, выдохнул и погрузился в раздумья. Что делать? Наказать дерзость Николая или проявить осторожность? Поддаться уязвлённой гордости или проглотить пулю и приберечь гнев на потом? У обоих вариантов были свои плюсы и он по праву колебался. Да, он и раньше знал о собственническом безумии Николая и его бесстрашном желании обладать им, но одно дело знать, и совсем другое видеть масштаб этой нестабильности воочию. Фёдор сделал вид, что погружён в тяжёлые раздумья, но украдкой следил за Николаем: не из предосторожности, а в отчаянном поиске выхода, который на этот раз ускользал даже от него. Николай же не удостоил его ни единым взглядом. Он просто не мог. Его глаза вновь были прикованы к полу — сил бороться больше не осталось. Ни с Фёдором, ни с бурей внутри себя. Ожидаемо, но Фёдор не проявил сочувствия; не сказал ни слова утешения, не солгал, будто всё наладится, потому что ничего не наладится. Ничто никогда не вернётся на прежние рельсы, и это касалось не только шахматной доски, которую Николай ему оставил, но и их отношений, давно висящих на волоске. Он не из тех, кто забывает, и тем более не из тех кто прощает; а Николай не из тех, кто меняется. Ни то, ни другое невозможно, да и недостаточно. Ущерб необратим. — Фёдор, можно я кое-что спрошу? — после всего этого пробормотал Николай с нелепой робостью, так тихо, что Фёдору пришлось переспросить себя, не ослышался ли он. Он поднял голову и посмотрел на него, пустыми глазами, каким-то образом всё ещё полные надежды. Странно притягательные: Фёдору одновременно хотелось и приласкать его, и сломать. Николай всхлипнул, потёр покрасневшие глаза и почти взмолился: — Пожалуйста… ответь искренне, — едва слышный шёпот отозвался эхом в пустых стенах, как крик. Взгляд оставался неподвижным, вместе с висевшей в воздухе тишиной, словно на краю обрыва. Фёдор не стал отвечать; он преподал Николаю ту же порцию молчания и игнорирования, к которой тот был приучен последние недели. Да, частично это было из-за гнева и холодного отношения, которого он собирался демонстрировать ещё какое-то время, но дело было не только в этом — это было напоминанием, что они не играют по одним и тем же правилам. То, что Николай раскрыл всё без остатка, не означало, что Фёдор должен поступать так же; и он не собирался. Вместо раздражения Николай должен был чувствовать благодарность, за то что его не кормят ложью с медом, потому что Фёдор проявил достаточное уважение, чтобы избавить его от боли обмана, в который тот отчаянно хотел верить. Понимая, что ответа не будет, Николай сначала выглядел разочарованным, но затем до него дошло, что свобода, которую даёт неопределённость, служит его целям. Твоя дело пытаться, моё давать ответ, который удержит тебя сильнее всего. Он глубоко вдохнул, посмотрел на него и почти прошептал: — Я тебя пугаю? Серьёзно… из всех возможных вопросов. Фёдор не удержался от лёгкого смешка, и даже слегка улыбнулся. Это было почти мило. Искра вспыхнула внутри, но пламя было не мягким, а окрашенным в садизм. В мгновение ока Фёдор обдумал предыдущую мысль: возможно, лучшая расплата, которую он может получить в этот момент — это поиграть с головой Николая, размывая грань между добротой и жестокостью. Не раздумывая, Фёдор сократил расстояние между ними и положил ладони на плечи Николая. Первый контакт вызвал у него вздрагивание; на мгновение Николай выглядел почти растерянным. Не обращая внимания на эту реакцию, Фёдор прижал его к себе, приподнял голову Николая к своей груди. Всхлип затих в горле Николая, возможно, даже пара рыданий. Затем Фёдор вплёл пальцы в его волосы, прижался ещё ближе и погладил. Вот твой ответ. Минуты прошли в тишине; ни умиротворения, ни покоя, напряжение оставалось настолько густым, что его можно было резать ножом. Ласки продолжались, вместе с едва сдерживаемыми всхлипами Николая. Фёдор тихо напевал себе под нос; не хвалил его за мягкость волос и не пытался утешить. Он утешал его самым худшим образом — давал то внимание и нежность, в которых Николай жадно нуждался, но приняв это, только бы навредил себе. Через некоторое время руки Николая поднялись к талии, но прикосновения не последовало; и Фёдор знал, почему он сдерживается. Иронично, что это уже не была саморазрушительная философия противостояния Богу — эти ценности давно остались позади. Сердце может быть обмануто, но разум всё ещё служит, и после всех признаний последняя вещь, которую Николай ожидал — это нежность. Так что он, в глубине души, прекрасно понимал, что эта ласка была притворной, ради того, чтобы зацепить его, ввести в ложное чувство безопасности, и всё же Николай хотел этого прикосновения настолько, что не мог с ним бороться. Понимаешь теперь, почему моя доброта не должна быть желанна? Понимаешь, какую власть моё внимание имеет над твоей голодной душой? На мгновение Николай выглядел почти потерянным ребёнком в его объятиях, как умилительно. Через некоторое время Николай собрал достаточно решимости, чтобы прикоснуться к нему, но вместо того, чтобы ответить объятием, запутал пальцы в его рубашке и вцепился, словно за спасательный круг. — Моя любовь отталкивает тебя? — пробормотал Николай, сжимая глаза, словно вот-вот заплачет, не из-за страха перед ответом, а из-за того, что нежное прикосновение было лишь миражом. Странный вопрос, когда ты в объятиях. Сложно ухватить смысл с первого раза, но Фёдор догадывался, что это очередной продукт неуверенности Николая и его неспособности точно понять, о чём думает другой. Он продолжил, чтобы использовать оба фактора: — Отталкивает? — тихо сказал Фёдор, прижимаясь к его макушке. — Я бы не стал так говорить, — добавил он хрипло, массируя затылок Николая. — Скажем так, — продолжил Фёдор, — мне интересно, как сердце может знать, что им манипулируют, и всё равно любить до потери себя. Никакой реакции, кроме резкого вдоха. Фёдор скрывал зловещую усмешку, прижимаясь к волосам Николая; как отточенный механизм, его струны сердца натягивались, и он болезненно осознавал всю эту игру и манипуляции, но не мог устоять перед искушением — глупо цеплялся за крошечный проблеск надежды, что тепло может быть настоящим. Поглаживания продолжались. Николай всё ещё был напряжён в его объятиях, напряжение не отступало. Фёдор разминал его плечи и затылок, пока тот постепенно не расслабился вопреки себе; пока хватка Николая не ослабла, а всхлипы не стали тише. В конце концов рука опустилась в сторону. Николай оставался в сознании, но был бессилен; объятие было «тёплым» только по названию. Поражение невозможно было описать яснее, поэтому Фёдор мягко, почти жалостливо, поглаживал его, словно посыпая соль на раны. Поражающе легко было забыть, что это всего лишь игра, хотя, разумеется, нет смысла винить себя за то, что наслаждался украденным моментом близости. Нежное похлопывание, и в ответ Фёдор получил лишь всхлип. — Ты ведь же используешь всё, что я сказал, против меня, не так ли? — пробормотал Николай, уныло, словно задавая вопрос, хотя это был скорее констатация. На подсознательном уровне Николай, должно быть, всегда понимал опасность раскрывать свои глубочайшие терзания кукловоду. И всё же струны сердца дергались, осознавая, что он всего лишь марионетка, но всё равно привязан. Хотя Фёдор полагал, что сладкие лживые слова на этом этапе были бы только неприятны. После того как Николай открыл душу лишь для того, чтобы она была разорвана на части новым образом, наименьшее, что он заслуживал — это жестокая правда. — Николай, — мягкое мурлыканье вызвало ещё один всхлип. Фёдор прижался к макушке, поцеловал её, вплёл пальцы в волосы и разминал его затылок. Дрожь служила стимулом, и Фёдор закрыл глаза и прошептал: — Зачем задаёшь вопросы, на которых уже знаешь ответ? Ни слова в ответ, лишь горько-сладкий смешок, ибо он всё понимал. Затем он пустил тяжёлый вздох, как символ поражения. Николай закрыл глаза, прижался к груди, устроился поудобнее и дал себе обмануться иллюзиям. “Разочаровывающе” — Фёдор хотел прокомментировать, но по какой-то причине не мог, не когда тепло разгорелось внутри груди. Сначала успокаивающее, постепенно превратилось в хорошо знакомое пламя гнева. Ах, если бы это всё было направлено на тебя, как всё было бы проще. Видеть Николая спокойным после всего, что он сделал… нет, это было неправильно. Да, он был фактически сломлен, слишком устал, чтобы бороться с явной ложью, однако победа ощущалась пустой. Позволить Николаю уйти без последствий после всего нельзя, нет, это было бы неудовлетворительно. Не говоря уже о том, что это подразумевало бы, что Фёдор готов закрыть глаза на прошлые вспышки Николая, создать прецедент, что он будет терпеть и будущие. Поддавшись сейчас, он дал бы Николаю власть, которую тот никогда не смог бы вернуть — поддавшись в этот момент, он позволил бы эмоциям управлять собой и стал бы ничем не лучше этого дурака, почти плачущего в его объятиях. Всё, что он подавлял ради безучастности и идеального контроля над собой, всплыло наружу. Всё, что он хотел получить, было получено — кроме свободы, а Фёдор болезненно хорошо понимал, что ему её всё равно не дадут. Потому он и не видел причин сдерживаться. Всё напряжение, накапливавшееся до этого момента, достигло кульминации и неизбежно взорвалось в мгновение ока. Ты хотел моего полного внимания? Поздравляю, теперь оно твоё. Только жаль, что довольно жестоким способом ты узнаешь, почему некоторые желания лучше оставлять несбывшимися. Фёдор пнул ножки стула; Николай был застигнут врасплох и упал на пол. Вскрик испуганный, но второй возможности прийти в себя не было. Мгновенно Фёдор схватил Николая за волосы, обхватил косу рукой и дернул изо всех сил. — Нахальное ты создание, — прошипел Фёдор и прижал Николая ногой. Он не топтал его полностью и не причинял серьёзного вреда, ибо садизм здесь не был целью, целью был бунт. Поэтому голос оставался тихим, а тон смертельно спокойным: — Ты правда ожидаешь, что я пожалею тебя? Он слышал, как Николай задыхался, видел, как дрожит, но тот продолжал смотреть в пол. Конечно, он должен был быть шокирован внезапной сменой событий, но Фёдор был уверен, что на подсознательном уровне Николай знал, что это лишь вопрос времени. Злишься на себя? Или дерзнул злиться на меня за то, что я, иронично, идеально соответствую всем твоим ожиданиям? Вздохи и шипения продолжались — сигнал и для него. — Плачь надо мной сколько хочешь, но ради тебя я ни слезинки не пролью, — насмехался Фёдор, без своей фирменной усмешки; гнев был настоящим и холодным, как лед. В награду за искренность Николая он решил предложить то же, в пределах разумного, самая жестокая вещь в этот момент — не погасить последний луч надежды. — Люби меня до смерти, твоя преданность меня нисколько не тронет, — ещё один пинок, просто чтобы подчеркнуть мысль. Позволять Николаю уйти с искажённым, таким человечным образом его самого не входило в планы Фёдора. “Любовь к тебе это самая уродливая болезнь, разъедающая меня изнутри” — Фёдор хихикнул про себя; напомнил Николаю, в какую чудовищную личность ему посчастливилось влюбиться. — Мне плевать на твою одержимость, — жестоко произнёс он, дернув волосы для добавления физической боли поверх эмоциональной. Отвлекает, безусловно, но зато развлечение, за которым он наблюдал из безопасного расстояния. Первая и самая большая ошибка Николая — переступить черту и потянуть его к себе, в клетку, чтобы гнить вместе. К несчастью, Фёдор не имел таких намерений. — Но за то, что встал на моём пути, я тебя никогда не прощу. Резкий вдох; не удивление, скорее разочарование. Глубоко внутри Николай должен был знать, что под поверхностью вода никогда не была спокойной, но он хотел верить в сказку. В любом случае, это был звук уже сломанного сердца, которое снова разбивалось. Фёдору это понравилось. Это не было физическим подтверждением, а принципом — другими словами, финалом игры. Не было сомнений, что Николай мог бы физически одолеть его в мгновение ока, даже без использования своих способностей. Именно этот дисбаланс сил здесь был ключевым — Фёдор намеревался показать Николаю полную беспомощность. Если тот начнёт сопротивляться, это будет ещё одно поражение, ещё одно доказательство, что он поддался слабости своих неукротимых эмоций. Постепенно Николай повернул голову и взглянул на него; тяжело дышал и хмурился, словно удары и дергания волос причиняли такую боль. — Почему ты так зол на меня за то, что я убил Дазай-куна? — едва слышны шёпот, с оттенком недоверия. Будто Николай и так уже понимал всё в глубине души, но Фёдор предположил, что отчаяние взяло верх.— Его жизнь была настолько важна для тебя? — дрожащий шёпот, лишь боль отражалась в глазах. Прямо там, где он хотел — у его ног, сломленным. Фёдор пожал плечами и позволил лёгкой усмешке коснуться губ: — Уж точно важнее чем твоя. Не обязательно правда, если быть честным, далеко нет, но точность здесь не имела значения. Око за око. Николай пошёл против его воли, отнял его цели и свободу, собственные крылья Николай срезал ещё до того, как загнал его в эту клетку, и минимум, что Фёдор мог сделать с ним это оставить его голодать. Раскрывшиеся глаза — открытое окно в истерзанную душу. Шок длился всего несколько секунд; Фёдор мог наблюдать, как истинные слова наконец осели внутри. Буря эмоций, которую невозможно описать словами, было зрелищем почти захватывающим дух. Фёдор предположил, что ложь того стоила, как иначе он мог увидеть, как прекрасно Николай носит своё разбитое сердце? — Какой же ты жестокий, — вздохнул Николай с покорной улыбкой. Дрожь вышла из-под контроля, трудно было определить цвет шторма внутри него. — Я открыл тебе душу лишь для того, чтобы ты разорвал её, — прошипел он, тяжело дыша; разум висел на волоске. Ах, Фёдор распознал последний клочок самоконтроля, последнюю надежду, что всё это лишь маска. С наслаждением он собирался её раздавить. — Тебе легче притворяться, что я вру? — Фёдор отпустил косу Николая, спокойно прошёлся вокруг него и поддразнил. Затем остановился прямо перед ним, зацепил ногой подбородок, уставился в стеклянные глаза и провоцировал: — Или ты слишком слаб, чтобы услышать болезненную правду? Секунда, и эти мучительные глаза смотрели на него с нечеловеческим отчаянием. Ещё секунда, и искра зажглась в них, знак, что что-то окончательно лопнуло. Без предупреждения на третьей секунде Фёдор уже оказался на земле. О, Господи. Удар заставил голову кружиться, выбив весь воздух из лёгких. Рефлекторно он попытался вдохнуть, но не смог — руки зацепились за горло и прижали. Понадобилось несколько секунд, чтобы сложить два и два и понять, что происходит. Несмотря на звон в ушах, гипервентиляцию и биологически запрограммированную панику, которая напрягала тело, Фёдор всё же смог улыбнуться — он знал, что победил. Мягкое гудение; сначала Фёдор принял за вой ветра, но скоро понял, что это стук крыльев; где-то на заднем плане голубь наконец ожил и отчаянно боролся за свободу. Так ты наконец подчинился инстинкту. Без слов Николай перелез через него, прижал колено к животу и прижал к земле. На мгновение глаза Фёдора распахнулись; боль была невыносимой. Рана в животе так болела, что Фёдор бы не удивился, если бы швы разошлись. Иронично, что до этого момента Николай всегда внимательно следил за его состоянием и стремился его баловать, да даже устроил истерику, когда Фёдор угрожал причинить себе вред, а теперь прижимал и душил почти без малейшего внимания. Фёдор сжал глаза и зашипел, пытаясь вынести боль, пытался бороться с инстинктом сопротивления. Что-то влажное стекало по щеке. Сначала Фёдор подумал, что это его собственный инстинкт и физическая боль вызвала слёзы. Однако что-то было не так. Тогда он собрал силы, чтобы извиться. Слёзы не были его — это были слёзы Николая, которые падали на лицо, и на этот раз он не пытался сдерживать страдание. — Убей меня, давай, — провоцировал Фёдор с зловещей улыбкой. Не осталось места для страха, даже малейшая трещина, вызванная приливом адреналина, позволила бы слабости проникнуть и испортить победу. Все эти недели, дни и часы напряжения свелись к этому решающему моменту — всё, что было замято под ковер, должно было выйти наружу. Удушье колебалось между напряжённым и вялым; первое заставляло кровь приливать к голове, второе давало лишь достаточно пространства, чтобы вдохнуть. Фёдор знал, что у Николая нет намерений убить его — если бы тот сжал шею всем своим могуществом, она уже давно сломалась бы пополам. Николай не сражался с ним напрямую, а со своим «я»; именно поэтому он резко качал головой, словно отрицает, что действительно делает это, и твёрдо отказывался что-либо говорить — но что ещё оставалось сказать? Николай уже излил все свои элегии, ни одна тропинка его души не оставалась во тьме; значит, этот поворот был лишь закономерным исходом. Хватка ослабла достаточно, чтобы Фёдор смог вдохнуть и привести мысли в порядок. С остатками сил он поднял руку к руке Николая, и сжал её, но не пытался вырваться, вместо этого ласкал и взглядом, мягким до оскорбления, дразнил Николая, показывая, насколько он способен подавить инстинкт и расслабиться даже в смерти. — Позволь животному победить снова, — тихо сказал Фёдор с насмешливой ухмылкой, и провёл большим пальцем по руке Николая, путая его нежнейшей жестокостью. Сопение за сопением, он не мог перестать дрожать. Локоны прилипли к потному лицу, губы плотно сжаты, глаза прищурены, по щекам одна за другой катились слёзы — какой же прекрасный портрет Николай создал, когда довёл себя до предела настоящего безумия. — Покажи мне, — мягко спровоцировал Фёдор, — покажи мне, насколько ты слаб на самом деле. Николай издал рычание, не совсем человеческое. Опустил голову, несколько мгновений дрожал, затем снова рычал. Холодный пот покрывал Фёдора, но у него не было времени подготовиться к удару. В мгновение ока Николай поддался инстинкту, которому поклялся не подчиняться — сжал шею Фёдора ещё сильнее. Чёрт. На этот раз никаких сомнений, руки бросились к Николаю, но тщетно, хватка была железной. Фёдор начал вырываться, отчаянно пытался освободиться, однако все попытки оказались бесполезными — остался в милость капризов и слабостей Николая. Зрение стремительно мутнело, мысли путались всё сильнее. Давление на живот усиливалось, боль жгла до тошноты. Голова Фёдора запрокинулась, глаза закатились; он ничего не видел и не о чём не думал. Сердце колотилось в ушах, но единственное, на чём мог он сосредоточиться, это лишь на яростных движениях этой пойманной птицы. Это раздражало. Он хотел, чтобы существо сдалось и смирилось с клеткой, пока крылья окончательно не сломались. За пределами этой опасной игры, шагнул в логово льва, ожидая, что не будет укушен, возможно, он сам взял на себя слишком многое. И всё же Фёдор держался за надежду, что ставка была рассчитана. Ведь буквально жизнь висела на волоске — и, увы, он понимал, что играет с огнём, так что винить в этом мог только себя. Постепенно тьма заслонила глаза; постепенно оцепенение охватывало тело. Возможно, он действительно ошибся, возможно, лучше было не пытаться манипулировать тем, кто так ненавидит, когда его дергают за ниточки. Возможно, он не вынес урока после последней ошибки, возможно, получил ровно то, что сам… Хлоп, внезапно, всё давление исчезло. Перед глазами лишь кромешная тьма. Фёдор был уверен, что он в сознании, но тело не слушалось, словно запертое в собственной клетке. Он понимал, что задыхается и делает судорожные вдохи, но не мог осознать этого, словно находился вне собственного тела. Чувство клаустрофобии было невыносимо, если бы не боль, укоренившаяся в настоящем, он бы потерял себя. Вскоре зрение и координация вернулись. Фёдор перевернулся на бок и сжал воспалённое горло; глубоко вдохнул и отчаянно пытался успокоить колотящееся сердце. Вдох-выдох. Лёгкие горели, в голове стоял туман. Он пытался дышать ровно, но задыхался, приложил ладонь ко рту, чтобы подавить кашель, но боль не отступала, то ли из-за раны на животе, то ли от давления на горло — оба препятствовали оценке того, что произошло и к каким последствиям это приведёт. Боже, это было… нельзя назвать близостью со смертью, потому что Фёдор был уверен, что он просто бы потерял сознание. Конечно, Николай не собирался убивать его, но дело было не в намерении, а в том, что предотвратить это было невозможно. Фёдор простонал, провёл руками по лицу, откинул чёлку и помял горло. Если бы ты добился своего, интересно, повернулся бы ты потом против самого себя, когда осознание содеянного осело бы в голове? Постепенно он сел и огляделся. Первое, на что упал взгляд это была клетка. Голубь свернулся на дне, отвернувшись; казалось, что он хочет исчезнуть. Как трогательно. Лишь после жалкого взгляда на птицу глаза Фёдора обошли комнату; заранее он знал, что увидит, или скорее всего чего не увидит. Как и ожидалось, Николая нигде не было. Он остался один.