Nest is bird's safe haven but that's not what wings are made of

Прошло два дня, как Николай ушёл и не появлялся с тех пор. Ожидаемое, хоть и не самое желанное изменение. После всего произошедшего ему нужно было пространство, а им обоим нужно перевести дух. Николай, без сомнения, не вылетел бы из комнаты и не игнорировал его существование несколько дней подряд, будь иначе. Фёдор знал, что принимать эту дистанцию на свой счёт не стоит, Николай избегал не его, а того, что он без всяких усилий в нём всколыхнул. Ничего нового, история стара как мир. К этому моменту она уже порядком поистрепалась, если можно так выразиться. Если бы ставки не были настолько абсурдно высоки, Фёдор счёл бы всё это даже довольно смешным; в какой-то степени он и так это находил, просто приходилось одёргивать себя за то, что всё ещё застрял внутри этой банальной игры — без выхода, ведь карты на этот раз не у него в руках, а у клоуна, который воспользовался его малодушием, чтобы улизнуть. И вот ты сбегаешь, как трус. Бегаешь по кругу, словно на карусели, от того, от чего, как давно знаешь, не убежишь. Как бы то ни было, Фёдор не мог отрицать, что ему даже нравится быть предоставленным самому себе; спокойным и наконец свободным размышлять без всяких неприятных вмешательств. Однако и это пока было недоступно. В первый день оцепенение оказалось слишком оглушительным — а как иначе, если он опасался за собственную жизнь? Если ему пришлось столкнуться с едким осознанием, что и он способен допускать серьёзные просчёты? В очередной раз молча принять тот факт, что бурю неуправляемых эмоций нельзя ни предсказать, ни обуздать? И не только это — тяжесть всех откровений была… не сказать что потрясла его, но сам масштаб лжи оставил его в недоумении. Требовалось время, чтобы переварить всю эту информацию и затем придумать план. При других обстоятельствах подобная работа ума показалась бы ему даже приятной за разнообразие. Сейчас же наоборот: пришлось бы снова и снова обдумывать старые вопросы, которые следовало разгадать ещё целую вечность назад. Утомительно, неудивительно, что долгие задачи казались ему пресными. Со временем оцепенение спало, и постепенно начала просачиваться злость. Однако ярость так и не стала полной, оставаясь на поверхностни: пробегала по коже в виде озноба и беспокойства взвинченной психики, но по-настоящему ничего внутри не меняла. Скорее ощущалось раздражение, если говорить прямо. Фёдор был капризен и раздосадован так, что сам с трудом мог это определить, не то что понять. Возможно, под поверхностью не скрывалось ничего нового, ведь произошедшее в тот день было предельно ясно. Может, и не требовалось никакого глубокого осмысления, никакого скрытого смысла, который он ещё не уловил — к этому моменту он и так всё знал наизусть. В итоге Фёдор мог сказать лишь одно: он устал. Не только физически, но и умственно, и эти два вида усталости переплетались, не давая ни секунды передышки. Последнее было для него чем-то необычным, возможно даже ударом по самолюбию, хотя переживать из-за этого не стоило; совершенно ясно, где корень проблемы. Дело не в том, что он не мог поспевать за Николаем, потому что он мог, без всяких трудностей. Он уже не раз ставил его в мат, но каждый раз Николай отказывался признавать поражение. Вот что раздражало больше всего. Как объявить победу, когда каждый раз, когда корона почти в руках и он уже чувствует её вкус, противник просто удирает туда, куда ему не последовать? Выхода нет, но и оставаться нельзя — судьбу счастливой птицы в клетке он никогда не примет. Так что да — им обоим действительно нужно было пространство, чтобы перевести дух. Пространство вдали друг от друга. Иначе новая катастрофа была бы лишь вопросом времени. Покалывание на затылке служило постоянным напоминанием о том, к чему приводит недооценивание Николая, и ещё приведёт. Задень его там, где больно, и он упрямо решит доказать, что его нельзя считать мелкой сошкой, хотя бы ради того, чтобы привлечь внимание. Порой это шутовство выводило из себя, напоминая Фёдору о собственных ошибках — становилось воплощением того, почему последние недели он чувствовал себя так, будто задыхается. Если это вообще возможно, духота стала ещё сильнее; теперь Николаю даже не нужно было находиться рядом, чтобы ткнуть его носом в собственное бессилие, ибо Фёдору достаточно было просто вдохнуть затхлый воздух этой клетки. Его бесило, что он недостаточно бесится, из-за всего, собственно говоря. Люди вроде тебя когда-нибудь ощущают такое? Думаю, что нет. Ты всегда полностью контролируешь всё, всё время. Спорно, попал ли Николай точно в цель. Фёдор полагал, что сильные эмоциональные всплески для него редкость, если вообще возможны. И, пожалуй, лучше ему оставаться хладнокровным и расчётливым. Достаточно посмотреть, к чему привела Николая его собственная страстность — к разрушению, которое он сам же и создал. Но всё это не объясняло, почему на задворках его сознания слова Николая прокручивались снова и снова. Будь он чуть более пессимистичным, он бы сказал преследовали, хотя, к досаде Фёдора, это было не так уж далеко от истины. Потому что если Николай попал в самую точку, то он, без сомнения… возможно, он просто был слишком измотан для полноценного раунда размышлений. Тем временем голубь всё так же оставался наполовину мёртв, наполовину жив, или, точнее, живым лишь на словах. Жалкое существо не шевелилось последние сорок восемь часов; и, насколько Фёдор мог судить, ничего не ело. Если бы раны были настолько серьёзными, птица уже истекла бы кровью, так что он серьёзно сомневался, что она не способна двигаться. Скорее не хочет, потеряв волю к жизни. Сначала Фёдор насмехался над ней за такую слабость, снова и снова напоминая о подрезанных крыльях. Но затем понял, что несправедливо сравнивать разум животного с разумом более сложного существа; ведь им движет лишь грубый инстинкт. К тому же кто знает, что бедная птица пережила до того, как оказалась запертой в клетке. Возможно, у неё где-то на воле есть пара. А может, её даже убили у неё на глазах, судить сложно. Иногда Фёдор подумывал прекратить страдания птицы, ведь при таком темпе, без сомнения, это лишь вопрос времени когда она умрёт. Увы, внутри него каждый раз просыпалось нечто жестокое, ничего нового, к этому моменту подобная дьявольщина уже стала частью его натуры. С какой стати ему проявлять милосердие? Это было бы совсем не в его характере. Куда забавнее иметь товарища по несчастью. Пару раз Фёдор пытался вызвать у голубя хоть какую-то реакцию: не по какой-то глубокой причине, а просто чтобы утолить собственную скуку, но всё безуспешно. Птица походила на живой труп во всех смыслах слова. Аллегория, пожалуй, была довольно точной, не для него самого, конечно, ибо несмотря на слабость, его дух был далёк от сломленного. А вот тот человек? Совсем другая история, если судить по столь необычно долгому отсутствию. Иногда Фёдор смотрел на птицу с жалостью, а иногда с каким-то странным сочувствием. Хотя, пожалуй, её самоотверженность стоило даже похвалить — она скорее умрёт, чем привыкнет к жизни в клетке. Это лишь доказывает, что жажда свободы вшита в саму природу, и что его собственная борьба вовсе не бессмысленна. Человек единственное животное, которое стремится к собственному разрушению. Очень символично, что такой дурак, как ты, умудрился ко мне привязаться. То, что Николай не появлялся пару дней, было фактом, но вот определить, приходил ли он всё-таки тайком уже совсем другое дело; если это вообще возможно выяснить. Та оплошность с клеткой… была поистине выдающейся. Нет сомнений, что теперь Николай будет действовать куда осторожнее, такой ошибки в ближайшее он не повторит. И это нормально, Фёдор готов был ждать. Бог свидетель, в этой уютной клетке времени у него было предостаточно. При всём этом было нетрудно понять, что узнать о визите Николая он сможет только в том случае, если сам Николай захочет быть замеченным. Тем не менее это не мешало Фёдору расставлять ловушки в надежде на чудо, на ещё одну случайную оплошность. Он нарочно делал как можно меньше домашних дел; только самое необходимое, чтобы в доме не пахло ещё хуже, чем уже пахло. К тому же каждое утро оставлял постель неубранной и обязательно дремал днём на диване, в надежде, что Николай придёт и поправит её. Он даже придумал распустить одну из лёгких кофт и натянуть нить поперёк одного из порогов: просто чтобы проверить, не заденет ли её Николай и тем самым не выдаст своё присутствие. Но, несмотря на все усилия, ни одна из уловок не сработала. Либо Николай усвоил урок и стал осторожнее обычного, либо действительно не приходил. Настоящая головоломка, и это ещё мягко сказано. Фёдор потратил немало времени, тщательно обдумывая все возможные варианты; от начала до конца, не оставляя ничего на волю случая. И однажды ночью, ворочаясь без сна, почти в бреду, он вдруг пришёл к неожиданному озарению — а почему, собственно, ему так важно это узнать? Почему вообще имеет значение, заглянул ли Николай на минуту-другую, пока он спал? Ничего такого, чего он не делал раньше, ничего, что могло бы пролить свет на что-то новое. Это ведь совершенно ничего бы не изменило. По крайней мере, на уровне логики, но в глубине души Фёдор знал, что это всё-таки что-то значило бы. Что именно он понятия не имел; сколько бы ни размышлял день за днём, вопросы продолжали его терзать. Фёдор хотел бы иметь ответы на эти назойливые мысли, клюющие его на задворках сознания, и всё же в глубине души понимал, что иногда разрыв между сознанием и подсознанием существует не просто так.

***

На третий день Фёдор заметил признаки того, что его всё-таки не бросили. Самым красноречивым из них были свежие продукты: часть стояла в холодильнике, часть на кухонной стойке. Увидев их ранним утром, Фёдор почувствовал, будто снова может дышать. Это действительно принесло облегчение. Николай не был и никогда не будет для него жизненно важен на эмоциональном уровне, уж точно не так, как Фёдор для Николая. Однако в нынешних обстоятельствах жестокая правда заключалась в том, что для его выживания Николай необходим. Рано или поздно запасы всё равно закончились бы, а если добавить к этому его плохое здоровье, получилась бы верная формула катастрофы. Естественно, Фёдору совсем не хотелось доводить до такого — если уж ему суждено умереть, он предпочёл бы сделать это на собственных условиях, а не из-за навязанного голодания. И на этом признаки не заканчивались, хотя всё остальное уже было излишним. Накануне он рассыпал тонкий слой соли по и без того грязному ламинату; нить оказалась слишком заметной, неудивительно, что она не сработала. А вот соль дала результат: отпечаток обуви был отчётливым, трудно поверить, что Николай его не заметил. Стул был слегка наклонён влево, окно немного приоткрыто, по крайней мере в комнату попало немного свежего воздуха. Некоторые вещи, разбросанные по гостиной, лежали уже не на своих местах. Стакан из-под воды стоял в раковине, всё ещё немного влажный. Фёдор прекрасно знал, что проспал всю ночь, а значит, к этому времени посуда должна была бы уже высохнуть. Выходило, что Николай, скорее всего, заходил всего пару часов назад — после открытия магазинов, но до того, как Фёдор проснулся. В целом намёки были очевидны, однако на этом наблюдения не заканчивались; наоборот, всё перечисленное было лишь поверхностными выводами. Николай не только приходил, но и хотел, чтобы Фёдор это понял — чтобы успокоить его или, наоборот, посыпать соль на рану, трудно сказать, если вообще возможно. Как бы то ни было, Николай отказывался встречаться с ним взглядом; оставаться ещё на час-другой, чтобы они оказались лицом к лицу. Какая ирония, учитывая, что именно ты держишь меня здесь. Для менее наблюдательного человека исчезновение Николая могло бы показаться загадкой, но для Фёдора это не было пищей для размышлений: как обычно, Николай был для него открытой книгой. Может, это очередная игра? Возможно. Но это было бы уже слишком банально, если бы Николай всерьёз думал, что Фёдор не видит сквозь маску, покрытую трещинами; к этому моменту она уже разрушалась куда чаще, чем выдерживала давление его капризного сердца. Горло всё ещё болезненно саднило при каждом глотке, как едкое напоминание о том, во что ему обошлась самоуверенность. Отрезвляло, безусловно, именно поэтому Фёдор старался как можно меньше возвращаться к этим неприятным мыслям. Периодическая слабость и боль лишь усложняли задачу и тело словно специально не давало ему забыть. И всё же в тот день он несомненно разбудил в Николае нечто первобытное — напомнил, насколько тесны прутья в клетке его собственного разума для такого зверя, как он. Вот тебе и утончённая философия: в глубине всё равно правит инстинкт. Он просто делает вид, будто ошейник это украшение, а поводок находится у него в руках. Как нелепо. Но, с другой стороны, могла взять верх и злость — и возможно, Фёдор действительно слишком глубоко ткнул пальцами в кровоточащую рану, и любовь в одно мгновение обернулась ненавистью. Хотя, если задуматься, можно ли вообще провести чёткую границу между ними? Как бы там ни было, чувство оставалось раскалённым; приманка всё ещё была на месте. Словно мотылёк, который уже слишком много раз обжигался, он всё равно вновь полетит к пламени. Он будет повторять одну и ту же ошибку снова и снова потому что его сердце уже поймано на крючок. К этому моменту Фёдор отпечатался в каждой клетке существа Николая, даже если бы захотел, он уже никогда не смог бы освободиться. Тем не менее Фёдор продолжал позволять мыслям блуждать; ему всё равно было больше нечем заняться, кроме как снова и снова обдумывать символическую клетку Николая, сидя при этом в самой настоящей. Возможно, Николай просто не хотел видеть его лицо так скоро после того, как тот в очередной раз перевернул его мир с ног на голову? Это вполне вероятно. А может, причины были не столь чёрно-белыми; наверняка всё куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. В конце концов, Николай избегал не самого Фёдора, а той бури внутри себя, той самой клетки, которую носил с собой. Бесконечные и бесплодные битвы, должно быть, изматывают: неудивительно, что Николай жаждал облегчения, которое как он в глубине души знал, являлось не более чем химерой. По крайней мере, он избегал добавлять ещё больше напряжения к уже накопившемуся, потому и держался подальше от Фёдора. Как бы то ни было, Фёдору пришлось признать: праздный ум и правда мастерская дьявола. Он слишком много времени проводил, размышляя о буре, сворачивающейся в больном сердце Николая. И это было бы ещё терпимо, если бы он думал лишь о том, как окончательно поставить дурака в мат. Ах, если бы. Вместо этого мысли уходили в слишком интимные воды, в совершенно бесполезные территории; и, само собой, попытки угадать, чем Николай занимается в каждый чёртов час дня, скорее доводили его до безумия, чем помогали выстроить план побега — увы, уже не только из этой тюрьмы.

***

На четвёртый день Николай наконец решил появиться. Заплетённые волосы, броская одежда, повязка на глазу, легкомысленная аура, ощутимая уже с порога — артист выглядел так же, как всегда; по крайней мере на первый взгляд. А вот под этой внешней оболочкой? Там, должно быть, всё было далеко не спокойно и беззаботно. Фёдор не удивился, когда первым делом утром увидел его сияющим за обеденным столом. Куда больше его застало врасплох то, что он вовсе не был застигнут врасплох. Никаких неожиданностей, никаких резких «пугалок», никаких остроумных замечаний или трюков, соответствующих клоунской натуре Николая. Но это не значит, что он выглядел мрачным, просто был самим собой; и в то же время совсем не тем. Он вёл себя так, будто ничего не произошло; даже попытался завести разговор, прямо за тем самым столом, возле которого чуть не задушил его до смерти. Какая дерзость, и в то же время как предсказуемо. С самого начала Фёдор видел его насквозь. Как могло быть иначе, когда эта комедия была столь очевидной? Если бы всё это не было настолько фарсовым, Фёдор бы оскорбился тем, что Николай всё ещё пытается поддерживать видимость. Однако поспешные действия ни к чему бы не привели, особенно когда напряжение и так достигло предела. Ни один из них не был дураком, конечно же, «слон в комнате» был очевиден с первого же взгляда. Поэтому пока что этот конфликт останется негласной темой. Единственный вопрос — как долго. Без сомнения, в интересах Николая было вернуть всё к тому состоянию, каким оно было до того, как он излил душу; должно быть, теперь он понял, какой это была бы роковой ошибкой в долгосрочной перспективе, даже если это принесло измученной душе облегчение. В каком-то смысле Фёдор тоже мог бы выиграть от подобного «молчаливого соглашения». Но он не собирался этого допускать, он давно уже играл только по собственным правилам. Пусть он и не был по-настоящему задет, по крайней мере не настолько остро, однако уступать Фёдор не собирался, хотя бы из уязвлённой гордости. Не сказав ни слова, Фёдор сел слева от Николая, там, где тому было сложнее всего его видеть из-за повязки на глазу. Всё ещё прячешься? Всё ещё убеждаешь себя, что эта показуха работает? Не желая подливать масла в огонь, Фёдор лишь сдержанно улыбнулся, покачал головой, позволил этой искусственной улыбке превратиться в хмурое выражение и изучил тарелку перед собой. Ничего особенного, просто кусок хлеба с джемом и миска супа: достаточно лёгкого для утреннего желудка. Суп выглядел свежим, но Фёдор не уловил из кухни никакого запаха готовки. Николай пришёл раньше, чем он предполагал? Или его обоняние окончательно пришло в упадок, признак того, что он снова заболевает? Неважно, у Фёдора были куда более важные вещи для размышлений. Простое «спасибо» было бы уместно, просто из вежливости. Как и «доброе утро» минутой ранее. Но любые слова прозвучали бы пустой формальностью; к чему продолжать притворство на этом этапе, особенно когда оно излишне. К тому же это выглядело бы странно: он ведь никогда раньше не выражал благодарности ни за еду, ни за то, что Николай спас ему жизнь. Такая внезапная перемена задала бы дурной тон, а излишняя учтивость лишь подчеркнула бы дистанцию и подлила бы ещё больше масла в огонь. Да, Николай тоже держался на расстоянии, но не из принципа, а из самосохранения — раны всё ещё были слишком свежи. Не теряя больше ни секунды, Фёдор взял ложку и начал есть: сделал глоток и сразу же должен был признать, что суп вкусный. Поэтому он взял ещё ложку, и ещё одну, лишь тогда осознав, что на самом деле голоден. Ни на мгновение он не забывал о взгляде, остром как нож, направленном на него. Как можно было его не заметить, когда Николай даже не пытался скрыть эту жутковатую фиксацию? Краем глаза Фёдор увидел, как тот опёрся щекой о ладонь, наклонился ближе и наблюдал за каждым его движением, похоже, здесь не он один голоден. В отличие от Сигмы и многих других, Фёдор никогда не чувствовал себя на грани, сталкиваясь с жаждой крови Николая; обычно это вызывало у него лишь напряжение или раздражение, в зависимости от обстоятельств. Но на этот раз вспыхнуло и любопытство, какое-то иное. Странно было описать эту необычную теплоту, но… — Полагаю, тебе нравится? — тихо пробормотал Николай. Но, учитывая, что это были первые слова, сказанные им после того дня, даже один слог прозвучал бы тревожно. К чести Фёдора, он не дрогнул. Поднял спокойный взгляд, встретился с единственным открытым глазом Николая и продолжил есть, словно ничего не произошло. Хвалить было бы неуместно, но и оскорбление было бы лишним. — Нормально, — равнодушно ответил Фёдор. На мгновение он даже задумался добавить что-нибудь ещё, чтобы прощупать почву, но решил не брать инициативу на себя. Пусть Николай раскроется сам, а если нет, Фёдор не удержится от того, чтобы расставить пару ловушек. Но он этого не сделал. И Фёдор столкнулся лишь с напряжённой тишиной. Именно в этот момент стало особенно очевидно, насколько всё изменилось. Шут никогда бы не упустил возможности поддеть его, как-нибудь подколоть или хотя бы подразнить, но на этот раз Николай воздержался от шуток и бесполезных попыток разрядить атмосферу. С горькой улыбкой он отвёл взгляд в сторону и вздохнул, его голубоватый глаз стал стеклянным, будто он вот-вот расплачется. До этого, к счастью, не дошло, но Фёдор не мог отрицать, что на мгновение Николай выглядел как потерявшийся ребёнок. Если бы сочувствие не было для Фёдора чем-то чуждым, он, пожалуй, предложил бы какое-нибудь утешение или хотя бы почувствовал бы каплю сожаления за свою жестокость. Какая нелепость. Всё это саможаление теперь было совершенно бессмысленным — Николай пожинал ровно то, что сам посеял. Фёдору было всё равно контролировал ли он себя полностью или попал под власть инстинктов. Это было не наказание молчанием, лишь немного лучше. Пассивная агрессия ощущалась почти физически, было кристально ясно, что оба настороже. Не сказав больше ни слова, Фёдор продолжил есть. Вскоре он доел суп и переключился на джем. Он не был сладкоежкой, однако решил, что время от времени немного сладкого не повредит. Его взгляд скользнул по столу. Судя по всему, Николай не приготовил ни чая, ни утреннего кофе, честно говоря, вероятно, он просто не знал, когда Фёдор проснётся, и потому счёл это бессмысленным, ведь напиток всё равно бы остыл. Ничего, позже он сам нальёт себе стакан воды и приготовит что-нибудь. Они сидели так несколько минут; кроме его жевания и завывания ветра ничего не было слышно. Нельзя сказать, что тишина была тревожной. У Николая попросту не было силы вывести его из равновесия. Однако всё же она была нежелательной. — А ты? — спросил Фёдор после нескольких укусов. Цель была простой — создать иллюзию нормальности. Будто его вовсе не раздражала наглость Николая, осмелившегося попытаться навязать своё превосходство. Скорее ад замёрзнет, чем он окажется настолько великодушным, в интересах Николая не рассчитывать на чудо. Николай вопросительно хмыкнул, наклонил голову и посмотрел на него. — Завтрак? Фёдор тоже негромко хмыкнул, и в ответ он получил печальную улыбку. — Я уже поел, — объяснил Николай, слегка покачав головой. Правда это была или у Николая просто не было аппетита — сказать трудно. Да и не имело особого значения, пустяки. И тишина снова вернулась за стол. Ну что ж, по крайней мере он попытался. Но нельзя сказать, что попытка оказалась бесполезной — она ясно показала, насколько Николай всё ещё выбит из колеи. Сломленный и избитый, впервые даже искусный актёр чувствовал себя неуверенно; неудивительно, что он даже не попытался разыгрывать свою привычную комедию. Что ж, вполне заслуженно, поэтому Фёдор оставил попытки завести разговор. Спустя некоторое время Николай наконец повернулся к нему. Ещё до того, как его слегка дрогнувшие губы раскрылись, Фёдор уже знал, что прозвучит. — Как там голубь, Федя? — мелодично прошептал Николай; при произнесении его имени голос стал ещё мягче. Смотрел ли Николай на него или продолжал разглядывать изношенный ковёр уже не имело значения, потому что в его словах всё равно ощущалась болезненная искренность. “А вот и оно” — мысленно отметил Фёдор: игривое прозвище, искренняя улыбка, вот-вот готовая прорваться наружу, блеск в единственном видимом глазу — отчаянная попытка всё исправить. Какой же дурак. Надежда, перемешанная с привязанностью и мрачностью; всё это приправлено лёгким оттенком страха. Настоящий пир для глаз. Фёдор солгал бы, если бы сказал, что не испытывает удовольствия, наблюдая за горем Николая. Ему удивительно шли такие обнажённые эмоции. Может быть, это была садистская жажда, требующая удовлетворения, может, желание отомстить. Трудно сказать, да и по правде говоря, не так уж важно. В конце концов, он и не собирался исполнять ни одно желание Николая, пока не заставит его расплатиться десятикратно. На первый взгляд могло показаться, что Николай просто ищет внимания и это было не совсем мимо цели, но лишь верхушка айсберга. Нет, этот глупец хотел вернуть прежний порядок вещей — наивно надеялся, что всё снова станет тем притворством, каким было до того, как оборвалась последняя нить иллюзии. Боюсь, этому не бывать. По крайней мере, пока ты не истечёшь кровью ещё немного. Фёдор фыркнул и взгляд его прошёл через стол. — Он не на другом конце света, — намеренно язвительно ответил он, хотя подобная дерзость была совершенно излишне. — Можешь сам посмотреть, — добавил он холоднее, не дав Николаю даже открыть рот. Фёдор ожидал увидеть разочарование на его лице. Однако к чести Николая, тот остался внешне невозмутим, возможно, и внутри тоже. Холодное отношение было ожидаемо. Он был далеко не глуп, пусть сердце и цеплялось за надежду, разум всё равно понимал, что надеяться не стоит — особенно после того, как его так жестоко ужалили несколько дней назад. На мгновение Фёдор задумался, не жалеет ли Николай о том, что тогда излил перед ним душу. Без сомнения, он ненавидел последствия того момента слабости: желание облегчить измученную душу перед человеком, которому этого делать точно не следовало. Но если бы время можно было повернуть назад, забрал бы он свои мучительно честные слова? Любопытная мысль для тех редких моментов, когда у Фёдора нет дел. Сейчас же у него были более насущные вопросы. Николай встал и прошёл через комнату к клетке. Издалека было трудно разобрать выражение его лица, но Фёдор предположил, что на нём всё та же беспечная улыбка. — Привет, птичка, — пропел он. Тон подтвердил догадку: всё это было лишь представлением для собственного успокоения. Не желая тратить на шута лишнего внимания, Фёдор вернулся к еде, хотя и продолжал следить за Николаем краем глаза. К счастью, на этот раз тот не отвечал тем же, склонив голову и что-то бормоча себе под нос, он был куда больше поглощён клеткой. — Похоже, Федя не утруждал себя чисткой клетки, — пропищал Николай, затем цокнул языком с притворным возмущением. — Но не волнуйся, я помогу. Фёдор едва сдержал собственный смешок. Конечно, он не утруждал себя этим, но дело было гораздо глубже. Это вовсе не про уборку клетки и кормление птицы, речь шла о «подарке», который Николай навязал ему — о принятии. Не самой птицы, а всего того, что Николай хотел на него возложить. На первый взгляд принять такой простой подарок казалось пустяком, но на деле это стало бы прецедентом. В будущем Николай начал бы переступать границы всё дальше. Стоило Фёдору сделать шаг назад и Николай тут же сделал бы шаг вперёд, и не успел бы он оглянуться, как оказался бы прижат к стене, вынужденный уступать во всём. Эти маленькие уступки стали бы началом конца. Нет, он не позволит вынудить себя протянуть оливковую ветвь. Откуда-то издалека он слышал, как Николай воркует с птицей, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию. Фёдору даже не нужно было поднимать взгляд, чтобы понять: голубь всё так же жмётся ко дну клетки. Ничего нового. За всё это время он ни разу не видел, чтобы птица делала что-то кроме как предавалась своему унынию. Сначала Фёдор думал, что она ранена, но со временем стало ясно, что птица просто смиряется со своей неизбежной смертью; свобода души для неё важнее, чем благополучие в клетке. Ещё несколько мгновений Николай продолжал свой спектакль, пытаясь разрядить обстановку. Не получив ни аплодисментов, ни освистывания, артист в конце концов устал от собственного представления. — Похоже, она сегодня не настроена на игры, — сказал он, выпрямляясь и улыбаясь с лёгкой горечью.Скрытый смысл был завуалирован и Фёдор должен был это признать, но для его ястребиного взгляда он всё равно оставался прозрачным. Фёдор ответил той же ироничной усмешкой. После того как ты так долго был лишён моего внимания, неудивительно, что жаждешь его ещё сильнее. — Не она одна, — бросил он. Ну как можно было упустить шанс уколоть? Он и не упустил. С аппетитом. Боль вспыхнула во взгляде Николая. Это было ожидаемо, но то, как долго она там задержалась, удивило Фёдора. Он думал, что Николай быстро соберётся, поднимет осколки своей маски и сменит тему. Но вместо этого тот набрался смелости для прямоты… или почти. С тяжёлым вздохом Николай неловко потёр затылок, иронично, как трус, он уставился в пол и тихо произнёс: — Слушай, Фёдор… Но вместо того чтобы продолжить, как бы ни собирался, он поднял взгляд и попытался сказать всё одними глазами. Фёдор и так прекрасно понимал, к чему всё идёт: Николай хотел вернуть прежнее состояние вещей, будто решётки на окнах и саднящие раны на шее ничего не значат. Ох, я так не думаю. Око за око. Пока он не насытится глубиной страданий Николая, Фёдор даже не позволит себе подумать о том, чтобы уступить. Он не сказал ни слова — ни ободрения, ни колкости. Просто отвернулся и сделал вид, что Николая здесь нет. Как и ожидалось, отказ подействовал. Николай понял, что настаивать бесполезно, и временно оставил эту тему. Ещё один тяжёлый вздох ясно дал понять: холодность Фёдора ударила прямо в сердце. Без сомнения, оно уже было разорвано на части. Лишь время покажет сколько из этих осколков ещё можно спасти. Как и то, насколько тонок лёд, по которому он сейчас идёт. У Фёдора было ощущение, что взрыв ему совсем не понравится, когда отчаявшегося человека, которому уже нечего терять, доведут до самой грани.

***

К шестому дню его сварливость наконец показала своё истинное лицо — он снова заболевал. Хлопотно, конечно, но, увы, далеко не ново. Учитывая его анемичное телосложение и отсутствие должного ухода, ожидать чего-то иного и не стоило. И всё же он оставался человеком, а значит скован тем, что можно было бы назвать «слепым оптимизмом»: даже он надеялся, что болезнь не вернётся, как незваный гость. Оглядываясь назад, стоило бы знать лучше, особенно учитывая, насколько раздражённым и разбитым он был последние пару дней. И после этого я ещё смею называть тебя глупцом. Пожалуй, в самой человеческой природе заложена это порочная привязанность к собственной глупости. Николаю не потребовалось много времени, чтобы заметить его состояние, и дело было не столько в проницательности, усиленной привычной одержимостью, и не в том, что Фёдор пытался хоть как-то скрыть болезнь. В самом деле, на этом этапе было бы просто глупо притворяться, будто всё в порядке. К тому же он хотел, чтобы Николай знал, хотел, чтобы тот увидел, к чему привели его эгоистичная «любовь» и потеря самоконтроля. Разумеется, демонстративно тыкать Николаю в лицо каждым синяком и приступом кашля было бы вульгарно, ниже его достоинства. Поэтому Фёдор просто не пытался скрывать, насколько он ослаблен; возможно, однажды это сыграет ему на руку когда Николай всерьёз недооценит его физическое состояние. Честно говоря, Фёдор предполагал, что его выдала беспокойная ночь. С нарастающей лихорадкой уснуть было практически невозможно. Он ворочался на пропитанных потом простынях, чувствуя, как кровь буквально кипит в венах, и это не приносило никакого облегчения, наоборот, лишь усиливало раздражение. Не имея другого занятия, он провёл всю ночь, бродя по дому, потягивая чай и умываясь холодной водой. Лишь на рассвете ему удалось задремать на диване и, судя по всему, он был настолько вымотан, что даже не услышал, как пришёл Николай и накрыл его пледом. Заботливый жест. Внутренне Фёдор это оценил, но не позволил себе придавать этому слишком большое значение — всего лишь очередная отчаянная попытка заработать очки. Как и ожидалось, у кровати появились новые лекарства и травы. На следующий день Николай пришёл незадолго до обеда. Уже через пять минут он спросил о его самочувствии: тоже ничего удивительного, поэтому Фёдор ответил честно. А вот что действительно оказалось неожиданностью это блюдо, которое приготовил Николай. Голубцы — ничего особенного в самом блюде не было, хотя исполнение было на достойном уровне. Фёдор никогда не отличался хорошим аппетитом, особенно во время болезни: тогда он и вовсе почти пропадал. Он прекрасно понимал, что должен есть, чтобы восстановиться, но заставить себя не мог. Он не был привередлив в еде, но всё же имел свои предпочтения. И, какое совпадение, Николай готовил именно эти блюда всякий раз, стоило ему лишь заподозрить его недомогание. Можно было бы списать это на случайность… но слишком уж много совпадений. Нет, это было не совпадение. Николай знал, что он любит. И это, безусловно, впечатляло. Как бы ни был он ошеломлён, Фёдор не мог не признать что такая внимательность заслуживает признания: и в то же время настораживает своей навязчивостью. Его поразило, насколько наблюдательным оказался Николай. В самом деле… он никогда прямо не говорил и никак не намекал на свои предпочтения, по крайней мере, насколько сам Фёдор мог судить. И всё же Николай знал. Судя по всему, ошибка с клеткой была просто счастливой случайностью; и после такого урока он вряд ли повторит её снова. Как бы ни был вкусен обед — маленькое удовольствие в этой пустоте скуки — Фёдор прекрасно понимал: это открытие не сулит ничего хорошего. Оно лишь подчёркивало ту степень одержимости, которую он не мог до конца осмыслить. Кухня Николая, конечно, не могла соперничать с блюдами из дорогих ресторанов, но была значительно выше среднего: чувствовался опыт. И в этот момент Фёдор поймал себя на мысли, как мало он на самом деле знает о своём дорогом тюремщике. Да, он изучил досье Николая ещё до их встречи: осторожность никогда не бывает лишней, особенно с такими переменчивыми умами. Но этого было недостаточно. Базовые факты это лишь скелет, они не рассказывают всей истории. И если раньше незнание того, что скрыто между строк, его не особенно беспокоило, то теперь куда сильнее тревожило другое — ему на самом деле хотелось узнать больше.

***

Фёдор был в разгаре шахматной партии, когда его внезапно вывел из равновесия резкий скрип. Несмотря на все усилия, даже он не смог сдержать вздрагивания; к тому же уже опустилась ночь, а лихорадка и слабость держали его на взводе. Сердце пропустило удар, вырвав его из притупляющих размышлений в реальность. В голове пронеслась тысяча мыслей и ни одной хорошей; одни лишь худшие сценарии, вполне в духе его психики, сформированной этой двойственной работой. Стоит ослабить бдительность и считай, что ты уже мёртв. Как оказалось, тревога была напрасной — это всего лишь голубь в клетке. Конечно это было далеко не в первый раз, когда он издавал такой крик, так что даже немного нелепо, что Фёдор сразу не понял, в чём дело. Болезнь делала ясное мышление утомительным испытанием. Он отложил одиночную партию в шахматы, поднялся и, пошатываясь, подошёл к клетке. Ничего необычного, птица всё так же сидела, свернувшись в своём привычном углу; время от времени вскрикивала, возможно, оплакивая утраченную свободу. Сложно было не увидеть параллель, и в то же время сложно было её принять. На первый взгляд сходство казалось очевидным, но, глядя на эту полуживую птицу, у которой крылья были подрезаны лишь в искажённом сознании, Фёдор не видел в ней собственного отражения. Не задумываясь, он потянулся к дверце клетки; с тихим звоном она распахнулась. Он оставил её приоткрытой, просто чтобы посмотреть, что сделает птица. Будь он менее проницателен, возможно, ожидал бы, что голубь хотя бы попытается выбраться. Однако он слишком хорошо знал этот взгляд: пустой, безжизненный. То, что перед ним была настоящая птица, а не метафора, ничего не меняло, поэтому её бездействие его не удивило. В конце концов, Фёдору пришлось признать: животные поразительно предсказуемы. Люди, будучи лишь более изощрённой и порочной их версией, ничуть не становились сложнее. Конечно, исключения существовали, но встречались они удручающе редко. На мгновение он задумался, не взять ли птицу в ладони, ощутить мягкость её перьев, но отказался от этой мысли, когда вспомнил о возможной инфекции. И без того будучи больным подхватить что-то от явно нездоровой птицы это последнее что ему было нужно. Вместо этого Фёдор провёл пальцем по голове голубя; на ощупь мягко, почти ватно, но в то же время как-то деревянно. Страх возможен лишь тогда, когда есть что терять. Это естественная реакция на угрозу жизни. То, что голубь позволял прикасаться к себе без малейшего сопротивления, теми самыми руками, которые в любой момент могли его задушить говорило о многом. Это существо было живо лишь на словах. — Бедная душа, — тихо произнёс Фёдор, смягчив взгляд, хотя на губах играла саркастическая усмешка. Не то чтобы он наслаждался страданиями невинного существа просто находил в этом странную иронию. — Ты привлёк его внимание. Двое одного поля ягоды. И всё же на этом сходство заканчивалось, словно пролог и эпилог, оказавшиеся на одной странице. Он бы боролся до последнего вздоха — и боролся, несмотря ни на что, даже со связанными руками. Но всё же… зачем Николаю понадобилось ловить дикого голубя, вместо того чтобы взять уже прирученного попугая? Он либо слишком много об этом думал, либо не думал вовсе. Возможно, ему было важнее сохранить символизм, и потому он не задумывался о том, что причиняет вред живому существу без всякой необходимости. — Какой же он эгоист, — усмехнулся Фёдор, слегка покачав головой. Жаль только, что этот эгоизм распространялся не только на безымянные, чужие души. Впрочем, каким же лицемером он был бы, начни он осуждать чужую жестокость и порочность. Сначала он хотел было добавить равнодушие к невинной жизни, но это было бы не совсем точно. Совесть всё же давала о себе знать, когда он находил в себе достаточно смелости, чтобы взглянуть на собственную гнилую сущность; эта боль, однако, не останавливала его. Он находил свободу в безумии — в полном самоуничтожении. И потому Фёдор никогда не отказывался от крайних мер. Любое препятствие должно быть устранено быстро и без колебаний; молодой или старый, здоровый или больной, богатый или бедный — не имело значения, пока их души не осквернены неправедным стремлением возвыситься над тем, что даровано смертным. Невинные души он держал в мыслях и молитвах, но лишался ли сна из-за сопутствующих жертв? Вряд ли. Когда его цель будет достигнута, каждая пролитая капля крови окажется оправданной: включая и его собственную. — Пожалуй, мы с тобой одной породы. Ни движения, ни звука — лишь мёртвая неподвижность: только узник знает, насколько гнетущей может быть тишина. Фёдор провёл большим и средним пальцами по обе стороны головы голубя; лёгкого движения было бы достаточно, чтобы свернуть ему шею. По правде говоря, это даже нельзя было бы назвать жестокость, скорее актом милосердия. Но почему он должен даровать этой жалкой душе свободу, если её уже не спасти? Зачем вознаграждать жизнь, которая сама угасает? Подобная трусость заслуживает осуждения. — Если бы это было не так, я бы давно прекратил твои страдания.

***

Тёплое дыхание нависает над затылком; по коже пробегают мурашки, тело вздрагивает, вырывается пара судорожных вдохов. Эти грубые руки сжимают бёдра, прижимают его вниз, нависая сверху. Матрас под ним податлив, тело над ним отнюдь нет. На ухо шепчутся сладкие пустяки; в воздухе витает обещание чувственности. И вовсе не пустое, ведь желание этого человека было очевидным. Его целовали; ласкали, доводя до забытья. Подчинение пришло удивительно легко. Ещё легче обвить руками чужой силуэт и притянуть ближе. Пальцы скользят вверх по бёдрам; он дёргается, глухо стонет, прежде чем прикосновения становятся куда более интимными. Ощущение щекочет, но до странного приятно. Он ловит себя на беззвучном стоне; звука нет, но он инстинктивно знает, чьё имя произно— — …лай. Первое, что осознал Фёдор, — невыносимый жар; лишь затем он понял, чьё имя таяло на кончике его языка. В тот же миг пришло и другое осознание — на этот раз обмануть себя не выйдет, не тогда, когда тело настолько откровенно. Сознание уже полностью проснулось; тело тоже, судя по пульсирующему теплу внизу. Мгновение за мгновением зрение прояснялось. Всё ещё была глубокая ночь. Хотя жар немного спал, сохранять ясность мышления всё равно было трудно; неудивительно, что Фёдору понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где он находится. Но где ему ещё быть, как не в этой «уютной» клетке? Побег существовал лишь в сознании, те несколько головокружительных секунд при возвращении к реальности. Как только ясность вернулась, свобода исчезла — ему пришлось принять правду о том, к какой грубой, почти животной тяге склоняется его сердце. Ничуть не лучше бездумного зверя. Застонав, Фёдор повернулся на бок, пытаясь найти на узкой кровати место, которое не было бы неприятно тёплым и липким от пота. Ах, если бы всё дело было лишь в лихорадке. Но нет, он не мог настолько обманывать себя — это был один из тех самых снов. Откровенно унизительно видеть их в такое время, особенно в этих условиях, где удовлетворение подобных потребностей было делом рискованным. И всё же Фёдор знал, что не стоит ругать себя за подчинение человеческой природе; некоторые неудобства, похоже, неизбежны. Иногда он уступал, не из стремления к удовольствию, а лишь чтобы снять напряжение, грозящее выйти из-под контроля, если его игнорировать; куда чаще же он отказывал себе в подобном из принципа. Развращённость не возьмёт над ним верх, Фёдор был выше того, чтобы подчиняться кандалам собственного предательского тела. Обычно он просто сжимал бёдра, отворачивался и пытался забыть о жаре и искушении; как правило, это срабатывало благодаря его железному самоконтролю. Однако на этот раз желание было слишком настойчивым; на этот раз ему снилась не безликая тень, скользящая руками по его телу. Несмотря на то, что он не мог вспомнить ни одного чёткого образа, в глубине души Фёдор знал, что ему снилось прикосновение Николая. И, по правде говоря, это было не без причины. Николай никогда не стеснялся смотреть на него так — так, что кожа начинала гореть в каждом месте, куда падал его взгляд; так, что не оставалось ничего для воображения. Неудивительно, что перегруженный разум зацепился за эти моменты и начал выстраивать мучительно откровенные сцены. В отличие от большинства, Николай никогда не избегал прикосновений; не держал дистанции, легко вторгаясь в личное пространство и проводя пальцами по коже. Его касания всегда балансировали на грани допустимого. И хотя намерения Николая были очевидны, сами прикосновения никогда не становились откровенно любовными. И всё же мысль о том, что ему приснилось, будто Николай делает всё это с ним… это было унизительно. Да, в этом был смысл, ведь последнюю неделю он думал о нём почти непрерывно, но мысли никогда не заходили так далеко. Возможно, именно поэтому он был так напряжён и раздражителен в последние дни; возможно, стал пленником собственных гормонов и теперь остро нуждался в разрядке этим примитивным способом. Мастурбировать в этом доме, где приватность была лишь иллюзией, было рискованно; но и сдерживаться неизвестно сколько времени не вариант. Тело было всего лишь сосудом, инструментом для достижения целей, и всё же временами отказывалось подчиняться и действовало само по себе. Поэтому он был совершенно уверен, что сварливость выйдет из-под контроля. И последнее, что ему было нужно это предательство его тела в самый неподходящий момент. Вздох. Колебания ни к чему не привели; несмотря на потраченное время на размышления, возбуждение ничуть не утихло; никаких обходных путей, он должен это сделать. Засунув руку под одеяло, Фёдор расстегнул пижамные штаны, спустил штаны и трусы вниз и, не теряя времени и возрастающего риска быть пойманным, схватил уже стоячий член. Первое прикосновение вызвало у него шипение; такое сладкое ощущение, он даже не ожидал, что будет так хорошо. Не теряя больше времени, он начал двигаться, и тут же начал задыхаться и хрипеть. Он никогда не издавал звуков, когда трогал себя, но тело Фёдора, как предполагалось, слишком возбуждено; к тому же, наверняка, прошло много времени с тех пор, как он это делал, неудивительно, что он был гиперчувствительным. Для верности Фёдор уткнулся головой в подушку; хотел перевернуться на живот, но он не хотел слишком сильно давить на рану. Он ущипнул кончик, сначала слегка погладил его скользкими пальцами, затем надавил и задрожал, чувствуя, как сладкое наслаждение разливается по венам. Да, он и так был возбуждён, но от лёгкого поглаживания он получил такое удовольствие… это значит, что он более зажат, чем предполагалось. Чем дольше он это затягивал, тем больше рисковал, поэтому Фёдор не удержался и обхватил себя обеими руками, как следует лаская. Левая рука двигалась у основания, правая скользила вверх и вниз по стволу; большой палец кружил вокруг шейки, ноготь царапал эрогенные зоны и он издал ещё пару приглушённых вздохов. На секунду это было так приятно, что Фёдор забыл, что цель всего этого не в том, чтобы получить удовольствие, а в том, чтобы расслабиться. Ах, ты меня совсем затянул меня на дно, не так ли? Обычно он был быстрее и грубее с собой; теперь же из-за травм и плохого здоровья он не мог заставить себя мастурбировать быстрее. Не то чтобы Фёдор не мог наслаждаться этим более мягким темпом, просто это вызывало у него непривычное для него чувство разочарования. Каждый толчок вызывал одинаковое количество удовольствия и разочарования — неутолимую жажду которую он не мог восполнить. Член пульсировал, заставляя его жмуриться и стонать. Фёдор сжал кончик, размазал предсеменную жидкость по стволу; ласкал яички и дразнил основание легкими поглаживаниями, явно не торопясь кончить. Ах, он действительно играет сам с собой, не так ли? В глубине души Фёдор ругал себя за то, что предался чему-то настолько непристойному, настолько грубому и до боли человечному. Но опять же, может быть, ему стоит быть снисходительнее к себе, особенно в этих обстоятельствах. Пустой разум был райским уголком для дьявола – в эти интимные моменты сдержанность ещё больше ослабевала; несмотря на все усилия Фёдора сдерживать её, мысли неизбежно уносились в запретные воды. Какими будут ощущения от прикосновения Николая? Наверняка не такими нежными и ласковыми, как в том туманном сне. Без сомнения, это будет грубо, вопрос только в том, насколько грубо. Достаточно, чтобы взволновать? До такой степени, что чувственность будет затеснена болью? Или, может быть, где-то посередине? Будучи актёром, он играл естественно, поэтому, даже находясь на грани срыва, Фёдор представлял Николая более мягким, более внимательным. Возможно, это в зависимости от обстоятельств, от того, что произойдёт до того момента, как его спина коснётся простыней. Но всё же… эти хитрые улыбки, эти дикие глаза и охотничья одержимость — без тени сомнения, Николай жаждал поглотить его. Если бы Николай увидел его сейчас… ах, нет, он бы точно сошёл с ума. Его невозможно было бы контролировать, всё, что он хотел бы хранить под замком, взорвалось бы самым ужасным образом, какой только можно себе представить. Кровать не выдержала бы тяжести его подавленных желаний; да и он тоже, честно говоря, Николай ни за что не удовлетворился бы просто мастурбацией. Фёдор вспомнил жажду в этих разноцветных глазах — ни разу с момента прибытия сюда Николай не пытался скрыть того, как сильно он жаждал его. Почему? Как? С каких пор? На все эти вопросы у Фёдора не было ответа. Но он мог бы прояснить ситуацию в мгновение ока, если бы захотел. Если что-то понадобится, постучи три раза по столу. Действительно ли ему это нужно? Фёдор ни на секунду не сомневался, что Николай прислушивается к любым звукам сверху; наверняка услышит эти стуки и бросится посмотреть, что происходит — чёрт, какой сюрприз его ждёт, Фёдор не мог сдержать усмешки. Впрочем, какими бы пикантными ни были эти фантазии, лучше их не воплощать в жизнь. Одно дело, если Николай застанет его врасплох — что бы ни случилось, он легко сможет переложить всю вину на Николая. Но, взяв инициативу в свои руки сейчас, когда между ними нарастает напряжение, это опасно сильно изменит ситуацию в пользу Николая. Мимолетное блаженство того не стоит, так что стоит отбросить эту мысль. Однако тот же вопрос нависал над Фёдором, словно маятник. Позволил бы он ему? Если бы по какому-то счастливому стечению обстоятельств Николай вошёл сейчас, пригласил бы он его? Разумеется, ему было любопытно, и этого Фёдор не мог от себя скрыть. Однако одно лишь любопытство не означало, что ему следует ему поддаваться — тем более искать ласки тех самых рук, что уже смыкались на его шее. Безусловно, крайне рискованно уступать лишь ради остроты ощущений, но, чёрт возьми, как же это было бы соблазнительно. Закрыв глаза, Фёдор попытался сосредоточиться на ощущениях; невольно представляя, будто это руки Николая касаются его. В одно мгновение вспыхнула искра; жар разлился по венам, пронзая до самой глубины. Стиснув веки и приглушённо простонав, Фёдор начал двигаться в такт собственной ладони — точнее, ладони Николая. В воображении он видел, как Николай застаёт его таким — раздражённым и жаждущим. Тот, конечно, не упустил бы случая поддеть его, но с затуманенной улыбкой и многозначительным блеском в глазах. Николай приблизился бы. Его взгляд был бы таким хищным, что Фёдор не смог бы сдержать дрожь; не смог бы перестать прижиматься к собственной ладони, умоляя одним лишь взглядом. Отчаяние взяло бы верх, и для игр не осталось бы места. Николай забрался бы на кровать, обнял его со спины и прижал к себе; не теряя ни секунды, он накрыл бы руку Фёдора, мягко отстранил её и заменил своей. Фёдор повторил это движение, обхватив себя ладонью и продолжая двигаться в её ритме. Николай не делал бы ничего такого, чего уже не делал; движения и ласки остались бы теми же, разве что чуть более настойчивыми. Но и этого было бы достаточно, чтобы возбудить Фёдора до такой степени, что он не знал бы, куда себя деть — собственно, даже одно воображение доводило его до жара и пота. Николай начал бы медленно, но грубо; провёл бы большим пальцем по чувствительному месту, пока тот не начал бы извиваться и скулить. Затем прикусил бы мочку уха, наверняка поддразнив за чувствительность; провёл бы влагу вниз, к основанию, и сжал бы так резко, что глаза распахнулись бы сами собой. Всё это было лишь фантомным прикосновением, игрой разогретых нервов, и всё же Фёдор поймал себя на том, что подаётся назад, к иллюзорному теплу чужого тела — почти чувствует запах, почти слышит дыхание у самого уха. Движения становились быстрее и резче — настолько, что он почти терял контроль. Фёдор дрожал, извивался; временами сжимал подушку, выгибаясь навстречу прикосновениям так, что позвоночник отзывался покалыванием. Обычно это было для него лишь механическим действием, скорее обязанностью, чем желанием; и всё же сейчас он стонал, растворяясь в воображаемом удовольствии — поддаваясь той самой распущенности, которую сам презирал. Он пытался успокоить себя тем, что давно не позволял себе разрядки, отсюда и обострённая чувствительность. Но в глубине души знал, что дело не только в ослабленных гормонах — не один лишь стресс стал причиной, но и тот, кто этот стресс вызвал. Это блаженство было почти полноценным, хотя и чего-то не хватало; и всё же Фёдор сосредоточился на ощущениях, продолжая двигаться, отчаянно стремясь к этому запретному моменту облегчения. Но как только он был близок к пределу, наслаждение ускользало. С сухим смешком Николай поддразнил бы, спросил, близко ли он; отказался бы продолжать, пока Фёдор сам не произнёс бы эту унизительную истину. Разумеется, даже в собственных фантазиях Николай оставался садистом; разумеется, Фёдор бы признался лишь бы лишить его удовольствия сломить его к подчинению. Отбросив остатки сдержанности, он задыхался, двигаясь быстрее, и в ладонь, и назад, к явному напряжению под тканью. Он сжимал сильнее, ускорял движения, стараясь захлестнуть себя ощущениями, заглушить это чувство пустоты. Жар поглощал всё. По коже, внизу живота, по венам, изнутри — он был всепоглощающим. Наслаждение нарастало, но раздражение никуда не исчезало. Странно, ведь ничто не мешало ему довести всё до конца; в таком состоянии это должно было случиться быстро. Однако Фёдор не мог избавиться от чувства, что ему нужно больше — то, чего он не мог дать себе сам. Если бы только зажмуриться сильнее, до боли, возможно, можно было бы притвориться, что он не один. Как и ожидалось, его сверхчувствительному телу не потребовалось много времени, чтобы достичь оргазма. С приглушенным стоном Фёдор начал извергать сперму себе на ладонь; это было так мощно, что на мгновение зрение помутнело. Боже, ощущения были настолько божественными, что он почти пожалел, что сдерживался все это время; почти. Если бы он не лишил себя этого украденного мгновения, сейчас это не было бы так освобождающе. Все нервы в теле покалывали, мышцы живота сокращались, смешивая восторг с жгучей болью; однако даже это покалывание служило заслуженным наказанием. Затем он продолжил, несмотря на бешено бьющееся сердце и сводящие с ума пульсации. Задыхаясь и кряхтя в подушку, Фёдор продолжал покачиваться на ладони, гоняясь за последними каплями удовольствия, пока наконец не остановился; член все еще дергался, он сделал еще пару неаккуратных движений, прежде чем чрезмерная стимуляция потребовала остановки. Несмотря на то что тело наконец-то расслабилось, в голове всё ещё продолжали крутиться мысли. Не доверяя даже малейшему вздоху, Фёдор уткнулся лицом в подушку, пока дыхание не выровнялось. Судя по тому, как яростно билось сердце, он, возможно, перестарался; однако послевкусие разрядки, разливающееся по телу вместе с ослабшим напряжением внизу живота, делало эту усталость вполне оправданной. Когда звон в ушах и худшая часть жара утихли, он осторожно вытащил испачканную руку из штанов. Фу, липко и неприятно. Впрочем, ожидаемо, всё-таки прошло немало времени. Достав салфетку с прикроватного столика, Фёдор вытер руки и низ живота; взял другую для влажного виска. Немного пошевелившись, он подтянул бельё и поправил пижамные штаны, затем осторожно приподнялся на локтях, пытаясь привыкнуть к темноте, но не встретил никакого отклика. Всё в порядке. Тогда почему ты так раздражён? Фёдор перевернулся на спину — за его спиной никого не было, никто не нарушал его покой. Иллюзорное тепло рассеялось без следа. Он был один. Ничего неожиданного, если уж на то пошло, даже предпочтительно. И всё же избавиться от назойливого оттенка разочарования оказалось непросто. Да, он чувствовал себя измотанным, определённо более расслабленным, но лёгкое напряжение всё ещё оставалось. Иронично, всё ещё телесное, или, возможно, иного рода; трудно было разобрать, какие сигналы подаёт его уставшее тело. Как бы ни было неприятно это признавать, временами он совершенно терял контакт с собственными человеческими потребностями и потому с трудом понимал странные, неуместные желания. Да и не имело это особого значения — в его интересах было игнорировать их настолько, насколько это возможно. Размышления на подобные темы посреди ночи не принесут ничего, кроме бессонницы. Вздохнув, Фёдор закинул руки за голову и попытался вновь уснуть теперь, когда гормоны улеглись. Но заснуть ему удалось лишь на самом рассвете.

***

На восьмой день его встретило зрелище виолончели. Забавно, как низко ты пал, раз пытаешься подкупить меня такими мелочами. Настоящий клоун. Сначала он не поверил своим глазам; наверняка это обман. Фёдор тёр их снова и снова: картина не менялась. Он даже оставил «якобы» виолончель в коридоре, нелепо поставленную рядом с наглухо запертой дверью, ушёл на кухню и сварил себе кофе. Полчаса спустя он вернулся, а инструмент всё так же стоял на месте. Похоже, это не сон — Николай действительно дошёл до такого отчаяния. Как захватывающе. Как забавно. При более внимательном рассмотрении Фёдор понял, насколько это ещё и опасно. Как я мог оставить его в живых, зная, что именно он будет знать тебя лучше всех? Такая абсурдная логика, но одержимость такого масштаба не подчиняется разуму. Если ему хватило этого, чтобы убить того, кого он называл другом, то Фёдор не сомневался, что рано или поздно и молчаливое игнорирование доведёт Николая до предела. Когда именно грянет буря и насколько разрушительной она окажется, не мог предсказать даже он — ясно было лишь одно, что взрыв неизбежен. Остаток дня прошёл, как и обычно, в скуке. Книги и дремота, десятки чашек чая и бессмысленные шахматные партии — способы убить время, когда болезнь мешала строить планы. И всё же Фёдор отметил, что был в несколько худшем настроении: дёрганый, жаждущий свободы сильнее обычного, словно дикое животное, царапающее дверь, пока когти не начнут кровоточить. Беспокойство разъедало изнутри, он пытался подавить это желание, но чем сильнее старался, тем хуже становилось — в конце концов он знал, что ничего не может сделать. Как крыса в ловушке, он мог метаться и пищать, лишь уменьшая шансы на побег; вместо этого следовало подавить сам инстинкт борьбы за свободу, склониться перед оковами лишь внешне и выжидать. Ничего нового, но сегодня придерживаться этого плана было особенно трудно. Разумеется, проклятая виолончель была тому виной — искушение, выставленное напоказ. Та же история, что и с птицей: подарок, который он не должен принимать. Учитывая, насколько Николай внимателен и одержим, он наверняка отметил даже угол, под которым поставил инструмент; наверняка выверил каждый сантиметр. Никаких обходных путей, стоит Фёдору хотя бы коснуться и Николай узнает об этом. Поэтому он изо всех сил старался игнорировать её существование: тщетно, мысли всё равно возвращались к ней. Он давно не контролировал собственные развлечения, неудивительно, что нечто новое так его манило. Бог свидетель, как сильно ему хотелось сыграть на этом проклятом инструменте — и именно поэтому он упрямо сопротивлялся, чтобы ткнуть Николая в разницу между ними. То, что ты оказался в ловушке и в тебе проснулось животное, не значит, что это случится и со мной. Дело не в неизбежности, а в твоих слабостях. Вздохнув, Фёдор сжал переносицу, захлопнул книгу, которую перечитывал уже в третий раз за неделю, и откинулся назад; напряжение в голове было невыносимым, вероятно, смесь духоты и жара. Его клонило в сон, но дремать сейчас означало бы не уснуть ночью; поэтому он встал, потянулся и задумался, чем убить время. Сколько он уже в этой клетке? Месяц? Может, два? Неудивительно, что он сходил с ума от скуки. В Мерсо всё было иначе, там он мог бы провести ещё месяцы и не потерять рассудок. Пусть король и оставался пассивным, фигуры двигались, и его разум никогда не простаивал, всегда было о чём думать. К тому же там за ним постоянно следили, приходилось быть настороже; здесь же Николай оставлял его одного на долгие часы —ипотому что в Дазае он вызывал простой и прямой протест, а в Николае бурю, которую тот сам не мог выразить словами. Неудивительно, что ему приходилось отступать. Кстати о его покойном противнике, время от времени Фёдор ловил себя на том, что думает о Дазайе. Ха, кто бы мог подумать, что столь знаменитый «демонический вундеркинд» уйдёт так бесславно; как разочаровывающе. Даже если каким-то чудом всё можно было бы вернуть назад, Фёдор был уверен, что он никогда не простит Николаю того, что тот лишил его возможности заставить Дазая склониться перед ним. И всё же со временем он понял, насколько ему нравилась совершенно нелепая ревность Николая. Какая жалость, что Дазай ушёл так рано. Иначе Фёдор устроил бы из этого сложную игру, раздул бы пламя до такой степени, что даже сам Дазай содрогался бы от мстительности Николая. Вот это было бы зрелище: в какой-то момент Дазай начал бы бояться даже малейшего внимания, ведь понимал бы, какое возмездие за этим последует. Он не был глупцом, конечно, шут понял бы, что стал всего лишь марионеткой, но всё равно не смог бы разорвать нити. Какие детские мысли. В самом деле, устраивать подобную мелодраму, пусть и занятно, но всё же ниже его уровня. С лёгкой, рассеянной улыбкой Фёдор покачал головой, пытаясь прогнать это наваждение; похоже, заточение начинало сказываться на его рассудке. Одержимая привязанность Николая была льстящей, этого не отнять, но вместе с тем и опасной, если пытаться превратить её в идеальное оружие.

***

Принятие ванны было самым изнурительным занятием за день, особенно учитывая, что к вечеру самочувствие неизменно ухудшалось. Раны щипали, головокружение и тошнота приходили как незваные гости; добавь сюда жар и проблемы обеспечены. Словно этого было мало, зима только усложняла всё. Ветер выл, бился о хлипкие стены; по крайней мере, скрип заполнял гнетущую тишину. Снег всё шёл и шёл, снаружи, без сомнений, стоял лютый холод. И при всём этом тёплая ванна казалась даром небес — неудивительно, что Фёдор начал задерживаться в ней дольше, чем следовало при его слабом состоянии. Плеск, и ещё один. Не лучше скучающего ребёнка, Фёдор шевелил ногами в воде, протягивал пальцы сквозь пену, рассеянно наблюдая, как она стекает обратно в ванну. Сказать, что он был вымотан, ничего не сказать. Судя по всему, даже тёплая вода не могла его расслабить. Головокружение и жар — одно, но туман в голове — совсем другое; именно поэтому он так ненавидел болезни: они неизменно делали бесполезным единственное, на что он всегда мог полагаться. Неудивительно, что в такие моменты он предпочитал одиночество: раненый и уязвимый человек инстинктивно прячется от чужих взглядов, особенно от взглядов влюблённых. На мгновение зрение поплыло. Фёдор почувствовал, как уходит под воду; в последний момент успел ухватиться за край ванны. Чёрт, это было близко. С усилием, дрожа, он поднялся, смахнул с лица воду и пену, откинулся назад и сосредоточился на дыхании, пока сильнейшее головокружение не отступило. Он ненавидел чувствовать себя таким слабым, быть таким слабым; но усталость была такой глубокой, что даже настоящая злость не могла разлиться по крови. Фёдор прижал костяшки пальцев к виску, потер, тихо простонав, отчаянно пытаясь прийти в себя. Затуманенный взгляд зацепился за бутылки с шампунем: и в тот же миг нахлынуло воспоминание. Как по команде место укуса неприятно заныло. Совсем наоборот, Фёдор. Я боюсь того, что могу сделать я. Даже в воспоминании голос Николая звучал угрожающе, с вызовом. Тогда Фёдор считал эти слова пустыми. Николай доказал обратное. В каком-то абсурдном смысле Фёдора даже позабавило, что у него выбили почву из-под ног — в этой «уютной» клетке он умирал от скуки, так что меньшее, что мог сделать Николай, так это дать ему задачу, над которой стоит подумать. Не задумываясь, Фёдор провёл ладонью по краю ванны, прямо рядом с бутылками. Он толкнул одну из них, с лёгким интересом наблюдая, как она качается; если бы она упала, звук эхом разнёсся бы в тишине. Стоит ли повторить? Появится ли Николай снова, учитывая, что они едва ли разговаривают? Почему-то Фёдор был почти уверен, что да — и что всё пойдёт наперекосяк в одно мгновение. Трудно было сказать, набросится ли Николай на него, как голодный зверь, или задушит хладнокровно, на этот раз без колебаний. А может, сделает нечто совершенно иное; снова удивит, скорее всего, неприятно. В нём шевельнулся азарт, но Фёдор не был таким, как его неуравновешенный пленитель — он отказывался поддаваться порыву лишь ради того, чтобы развеять скуку. Чутьё подсказывало, что на этот раз лучше не испытывать судьбу. Покачав головой, отгоняя лишние мысли, Фёдор медленно выбрался из ванны; как бы приятно ни было тепло, пар начинал его душить: так он мог бы просто потерять сознание и утонуть по собственной глупости. Не медля, он потянулся за полотенцем, вытерся и взял чистую одежду. В углу зрения мелькнула тень — присмотревшись, он понял, что это его собственная. Подойдя ближе, Фёдор посмотрел на своё отражение. Зеркало висело на уровне лица, так что он видел себя лишь до воротника; и, честно говоря, к лучшему, он выглядел неважно. Если раньше мешки под глазами казались плохими, то теперь они выглядели куда хуже; даже попытки выспаться ничего не дали. Ладно, возможно, стоит сделать себе поблажку, он ведь всё-таки болен. Но он всё равно не мог не разглядывать себя, не задаваться вопросом, как всё дошло до такого. Бледная кожа, потрескавшиеся губы, растрёпанные кончики волос, давно отросшие ниже плеч — и это лишь то, что можно было различить сквозь запотевшее стекло. Забота о внешности была последним, о чём Фёдор думал, особенно здесь, в глуши, где подобные мелочи не имели никакого значения. Однако ему пришлось это признать — в последнее время это всё же имело значение. Не то чтобы большое, но предательские мысли становились всё труднее подавлять. Неужели ради этого лица ты потерял землю под ногами и остатки рассудка? Что в нём такого, что так заворожило Николая, что тот лишился здравого смысла? Вряд ли дело во внешности; а мысль о том, что его могла пленить его извращённая натура, была слишком абсурдной, чтобы воспринимать всерьёз: если бы лёгкие не болели, Фёдор бы рассмеялся. Ладно, интеллект и проницательность действительно позволяли ему проникнуть в самую суть нестабильного сердца Николая: это могло стать переломным моментом, и объяснило бы многое… если бы влечение Николая не уходило куда глубже, в навязчивую, почти плотскую одержимость. На мгновение Фёдор даже пожалел, что они не в тех отношениях, чтобы просто спросить напрямую, что именно его так зацепило. Догадки ведут лишь до определённой точки, а ему было любопытно: без чёткого ответа он так и не узнает правду. Если вообще получит её без недомолвок. Постепенно пар рассеивался; зеркало прояснялось. Взгляд зацепился за что-то красноватое. В ту же секунду Фёдор сосредоточился на ранах на шее. Следы удушья уже побледнели, а вот старый укус, как ни странно, всё ещё оставался. Именно в этой ванной Николай поддался своей звериной стороне и впился зубами в чувствительную кожу. Фёдор до сих пор ясно помнил, как тогда колотилось сердце; как подрагивали руки, как мысли мгновенно унеслись в определённом направлении; как, задержись укус чуть дольше, тело предало бы его так или иначе. Мимолётно он вспомнил, какие сны преследовали его в последние ночи; чем он занимался под одеялом, с именем Николая, замирающим на губах. Возможно, он просто слишком напряжён и ему необходима разрядка; тело не выбирает форму… но всё же странно ощущать хоть какую-то тягу в таком состоянии. Отмахнувшись от этого вопроса, Фёдор сосредоточился на укусе. Если говорить прямо, со стороны он выглядел не слишком привлекательно; и всё же он почему-то начал его ценить. Доказательство… чего именно? Того, что он способен выбить Николая из равновесия? Что может легко на него влиять? Это и так было очевидно. Парадоксальности его убеждений? Это стало ясно ещё в их первых серьёзных разговорах. Значит, не то. Победы? Здесь нет победителей, они оба играют в проигрышную игру, где в живых останется лишь один. Потеряв уже столько «пешек» из-за чужой слепой ревности, лишиться ещё и этой, пусть и саморазрушительной, но всемогущей фигуры стало бы серьёзным ударом; одинокий король на доске, ему пришлось бы начинать всё заново. Фёдор провёл большим пальцем рядом с повреждённой кожей: не щипало. Затем прямо по самому укусу; возникло щекочущее ощущение, но не боль. Тогда он надавил сильнее, пока не появилось тупое жжение — сам не зная зачем. Возможно, болезнь притупляла ощущения, и он просто искал хоть какую-то реакцию. Хотел почувствовать себя живым; почувствовать, что во всём этом есть хоть какой-то смысл. Пытаясь не замечать, как уголки губ в отражении приподнимаются, Фёдор снова провёл пальцем по ране. Странно, что трёхнедельный укус всё ещё сохранялся так отчётливо. И почему-то он был рад, что тот до сих пор не зажил.

***

Через две недели снег наконец перестал идти. Глоток, и ещё один. Тёплый чай приятно смягчал боль в горле. Словно жара и слабости было недостаточно, к ним добавилась ещё и эта напасть; почти абсурдно, насколько у него отсутствует иммунитет. Ничего нового, но даже по его меркам такая хрупкость казалась чрезмерной: если не подозрительной. Его снова травят? Николай намеренно лишает его нужных лекарств? Анемия ухудшилась? Или он подхватил какую-то более серьёзную хроническую болезнь, из-за которой восстановление стало таким тяжёлым? Одни вопросы. Только визит к врачу мог бы пролить свет, но это было не более чем несбыточной мечтой по целому ряду причин. Достаточно вспомнить, что стало с прошлым врачом, который «посмел его коснуться» — следующего убили бы на месте. Причём проблема даже не в том, что тело не нашли бы, а скорее, власти собирали бы его по частям ещё месяцами. Ещё один глоток. Он сидел у окна с чашкой чая — у заколоченного окна. И всё же сквозь щели можно было уловить белизну снаружи. В этой вялой, монохромной картине трудно было различить хоть что-то; усмехнувшись про себя, Фёдор отметил, что идеально совпал с погодой. Единственное, в чём он был уверен, что они где-то в глуши. Впрочем, это открытие не было ни новым, ни значительным. И всё же стоило признать, что этот снежный пейзаж, при всей своей почти неземной красоте, рисовал картину одиночества — бедности и аскезы, вызывая странную ностальгию. Всё вокруг было покрыто одной и той же удушающей белизной, и любое отклонение от неё сразу бросалось в глаза. В такой чистоте любая тень становилась заметной и осуждаемой; выделяться здесь, значит быть наказанным. Ни теней, ни жизни, ни движения: лишь зияющая пустота. Здесь нет места притворству, контрасту, несоответствию — всё живое либо подстраивается, либо исчезает под холодной, безжалостной однородностью. Скрип старого пола выдал Николая; не то чтобы Фёдор не знал, что тот наверху, он просто предпочитал игнорировать его присутствие. Если честно, он, возможно, и перегнул с этой пассивной агрессией; впрочем, упрекать себя за излишнюю холодность он не собирался. Это было вовсе не лишним, шуту нужно было преподать урок. Жаль только, что обычные меры здесь не работали: тот слишком привык к двойным играм. У Николая хватило наглости подойти к нему с тем, что он называл «любовью»; воплощением всей мерзости, чистое безумие. Видишь, именно поэтому мы не можем вернуться к тому, что было «раньше». Ты позволил себе слишком много прав на меня и к сожалению, я не могу спустить тебе такую наглость. Как и ожидалось, Николай не смотрел в окно — не из-за досок, а из-за самого снега, который он ненавидел. Мёртвая неподвижность, красота однообразия, строгость и цельность — всё это было полной противоположностью тому, что делало Николая тем хаотичным, противоречивым существом, каким он был. Неудивительно, что он избегал зимних пейзажей: они отражали всё то, чего он не хотел видеть в себе. Впрочем, ему повезло скоро снег начнёт таять. Возможно, тогда он увидит оголённую землю, скрытую под этим призрачным покровом, и, может быть, поймёт, что бегство от реальности стоило ему слишком дорого. — Можно поговорить? — можешь ли ты простить меня? — вот что услышал Фёдор. Слишком банально, и потому даже немного неожиданно, учитывая склонность Николая к театральности. Но, пожалуй, здесь всё было слишком серьёзно для игры. Даже не глядя на него, Фёдор понял по голосу — отчаяние буквально тянуло за нити. Если он правильно считал, ссоре было уже двенадцать дней. Перегнул ли он с обидой? Безусловно. Но мог ли Николай что-то с этим сделать? Разумеется, нет. Сначала Фёдор был в ярости, но, как и снег, она растаяла, оставив лишь уязвлённую гордость. Теперь дело было в принципе, и в возмездии. Фёдор не спешил отвечать; сделал ещё несколько неспешных глотков, позволил взгляду скользнуть по снегу, к которому ему вдруг захотелось прикоснуться, ощутить его холод. На мгновение вспыхнуло раздражение, но он не дал ему превратиться в открытое раздражение, лишь в холодную пассивную агрессию. Он тихо подул на чай, поднёс чашку к губам и наконец признал присутствие Николая: — Разве мы сейчас не этим занимаемся? Сначала Николай опешил; затем на мгновение показалось, что он собирается возразить, мол, он имел в виду не это. Умный до глупости человек: спустя пару секунд он всё же понял, в какую игру сейчас играют, точнее, отказываются играть. Фёдор не собирался подчиняться ничьим правилам, кроме собственных. Николай уже видел, какое обращение его ждёт, если он не захочет им следовать. Решать ему самому, а если и есть незыблемая черта Николая, так это его переменчивость — неспособность принять решение и держаться его, не поддавшись соблазну противоположного. Разумеется, Фёдор понимал, к чему тот клонит; разумеется, он притворялся непонимающим — и, конечно, Николай видел это насквозь. В этом и был смысл: задеть, принижая. Возможно, он ходил по очень тонкому льду, и дёргать Николая за ниточки сейчас вряд ли могло закончиться чем-то хорошим, но, как и снег, однообразие уже начинало его утомлять. Давай. Дай мне хоть что-то, ради чего стоит уделить тебе хоть крупицу внимания. Но ничего не последовало. Забавно, сколько раз он уже выбивал всякую инициативу из воплощения своей противоположности. Резкий вдох, разноцветные глаза, окрашенные непривычной неуверенностью, приоткрытые губы и ни слова; было очевидно, что Николай не знает, как себя вести. Без сомнения, он понимал, что варианты стремительно заканчиваются; если не действовать прямо, что ещё остаётся? Что вообще способно растопить лёд? Вопросы без ответов — честно говоря, даже сам Фёдор не был до конца уверен, чего именно хочет. Может, вспышки? Может, снова увидеть, как Николай скалится? Обоюдоострый меч, ведь это могло бы приблизить свободу, а могло и загнать его в ещё более жёсткие рамки. Фёдор не торопил его; взглянул в сторону заколоченного окна, сделал последний глоток чая. Хотелось сказать, что он хочет ещё, но само противостояние отбило аппетит. Теперь даже одно из «идеальных» блюд Николая, которое по совпадению всегда оказывалось его любимым, не смогло бы исправить ситуацию, усмехнулся он про себя. Впрочем, стоило отметит, Николай выглядел… странно стабильным? При всём напряжении и холоде, направленном на него, Фёдор ожидал вспышек гнева, слёз, хотя бы звериной ярости. Ещё один вдох. Казалось, сама нерешительность наконец уступила словам. — Слушай, я… О, только не это. — Хочешь всё исправить, — перебил его Фёдор, наклонив голову и глядя на него холодным раздражением. — Плохо для тебя, я этого не хочу, — добавил он ледяным тоном, не давая Николаю вставить очередную жалкую попытку сближения. Он фыркнул, будто сделал ещё глоток, хотя кружка уже была пуста. Потёр переносицу, словно этот разговор был невыносимой головной болью, и ударил прямо в цель: — Но когда мои желания вообще останавливали тебя от твоих эгоистичных желаний? И правда, ему ли об этом говорить? Если бы его актёрская игра была хоть немного слабее, он бы рассмеялся от собственного лицемерия. Николай, вероятно, тоже это заметил, но был слишком на нервах, чтобы поддеть в ответ. А ведь это был идеальный момент для шуток Николая, стоит лишь припомнить все те «подарки», которыми он осыпал его, похвастаться своей заботливостью. Почти лестно видеть, как шут колеблется, не решаясь даже на привычную колкость. Фёдор счёл это своим достижением — довести Николая до этого унылого, лишённого искры состояния. Впрочем, вина лежала не только на нём, всё же это был путь, который Николай выбрал сам. Но это не означало, что Николай сломлен. Да, укол задел, но трусом он не был, и сдаваться не собирался. Вместо маски он шагнул вперёд, прямо к нему; не прижимая к стене, но явно занимая доминирующую позицию. И, как ни странно, без всякой театрально сети, ни повязки, ни привычных жестов. Волосы собраны в низкий хвост, обычные тёмные брюки, синеватый свитер, если бы не эти пронзительные разноцветные глаза и старый шрам, Фёдор назвал бы его «обычным». Насколько же это было бы ошибкой. Без маски, оставаясь самим собой, Николай не мог слиться с толпой. Дело было не во внешности и не в эксцентричности, а в искажённости самой души, в том, как долго она существовала в темноте, не зная света. В другое время Фёдор изобразил бы раздражение; сейчас он знал, что равнодушие ранит сильнее. — Я знаю, ты злишься, — узкие глаза намекали на высказанную злобу, но Фёдор быстро понял, что это не столько злость, сколько боль. Кадык дёрнулся, когда Николай сглотнул, челюсть была напряжена: он явно балансировал на грани. — Но это уже мелочно, — процедил он после короткой паузы, уже не скрывая раздражения. Мелочно? Он серьёзно? Сначала Фёдор решил, что это попытка его спровоцировать, но быстро понял, что это не дерзость, а отчаяние. Николай больше не следил за словами: не из-за привычной игривости, а из-за фрустрации и чувства полной беспомощности. Ещё один способ, которым он сам же загнал себя в угол. Больно, правда? Хорошо. Я хочу, чтобы ты никогда не забывал это чувство. Чтобы каждый раз, когда тебе вздумается идти против меня, ты вспоминал именно это. Хватка на плече — не слишком слабая и не настолько жёсткая, чтобы сразу насторожить; тепло разлилось по телу, лишённому всякой чувствительности. К чести Фёдора, он не вздрогнул, хотя и счёл нужным наградить дерзость Николая хмурым взглядом. — Нет смысла это затягивать, — выдохнул Николай; в глазах мелькнула боль. Он сжал плечо с силой, не достаточной, чтобы вывихнуть, но вполне ощутимой. И всё же Фёдор был выше того, чтобы хоть как-то реагировать: не корми шута ни аплодисментами, ни свистом, пусть голодает. Но всё же — «нет смысла»? Тут Фёдор едва не усмехнулся про себя. Судя по всему, сегодня Николай сам подаёт ему реплики на серебряном блюде. Если уж чему и нет никакого смысла, так это держать его здесь, как загнанного дикого зверя, а потом удивляться, почему он кусает кормящую руку. С каких это пор у Николая есть право чего-то требовать? Никакого, и в глубине души он это прекрасно знает. Увы, больное сердце способно думать лишь об одном человеке; лишившись единственной причины своего существования, оно отдаётся во власть беспомощности. Без сомнения, Николай не пожалеет усилий, чтобы удержать его внимание, средства значения не имеют. В этом смысле Фёдор даже удивлялся, что тот до сих пор не прибег к более радикальным мерам, учитывая, что Николай никогда не чурался ни страха, ни крови. В итоге, как ни иронично, именно хитрец оказался тем, в ком поселился страх — страх потерять его окончательно. После того, что произошло в Мерсо, у Фёдора не было сомнений, что этот страх давно вышел за всякие разумные пределы. Следовательно, он знал, что Николай не причинит ему вреда. По крайней мере, пока безумие снова не возьмёт верх; но до этой точки он, похоже, ещё не дошёл. Поэтому Фёдор просто отмахнулся от его руки, устало покачал головой и цокнул языком: — Забавно. Я мог бы сказать то же самое. Ледяной взгляд, брошенный на заколоченное окно, сказал Николаю всё о его шансах что-либо исправить. На этот раз Фёдор не стал задерживаться ни на ответ, ни на очередное проявление отчаяния. Отставив кружку на подоконник, он прошёл мимо Николая, не удостоив его даже взглядом, и направился в спальню. Закрыв за собой дверь, он ясно дал понять границы; к счастью, Николай не стал навязываться и подливать масла в огонь. Однако, оглянись Фёдор хотя бы на мгновение, он бы взял назад все свои слова о якобы наступившем спокойствии Николая — это был взгляд не здравомыслящего человека, если, пожалуй, его вообще можно назвать “человеческим”.

***

На тринадцатый день голубь наконец умер. Фёдор заметил тельце вскользь, где-то после полудня. Бедное создание лежало с раскинутыми крыльями и запрокинутыми лапками. Вздохнув, он открыл клетку и проверил, есть ли хоть какие-то признаки жизни: абсолютно никаких. Наконец-то. Сложив руки, он прикрыл глаза и тихо пробормотал короткую молитву; пусть теперь он окажется в месте получше, подальше от эгоистичных прихотей Николая. Возможно, даже рядом со своей парой: не так уж трудно представить, что именно разбитое «сердце» заставило эту птицу отказаться от жизни. Понятно… но совсем не близко. Впрочем, это уже не имело значения. Фёдор прошёлся по комнате, размышляя, стоит ли вообще что-то делать. Огромную клетку он, разумеется, разбирать не собирался (хотя на всякий случай проверил, нет ли там чего полезного: безуспешно), но хотя бы вынести птицу стоило: последнее, что ему было нужно это мухи и личинки. Жаль, что всё закончилось именно так, но, если честно, исход был предрешён в тот самый момент, когда эта идея пришла в больную голову Николая. Фёдор не сомневался, что отсутствие птицы заметят. Но Николай и так знал, в каком она состоянии; сложить два и два и понять, что неизбежное произошло, не составит труда. Впрочем, Фёдор подозревал, что к этому моменту Николая уже мало волнует сама птица — если бы обстоятельства были иными, он, вероятно, завидовал бы той свободе, которую она обрела в смерти, той самой, которой ему самому не достичь при жизни. Увы, внутренние «прутья» сжались настолько, что он уже забыл, как вообще ощущается свобода. Оставшись наедине с таким же изломанным сердцем и разумом, Фёдор не сомневался, что Николай давно потерял из виду, чего хотел изначально. Ты уже жалеешь, что запер меня здесь вместе с собой? Ты правда думал, что я покорно склонюсь перед твоими прихотями? К этому моменту Николай должен был прекрасно понять, что звание «демона» Фёдор получил не просто так. Выбросив птицу в мусорное ведро, Фёдор направился к раковине; вымыл руки, закрыл кран и рассеянно наблюдал, как вода уходит в слив. Прошла, может, минута, прежде чем он резко дёрнулся, вынырнув из мыслей. Ощущение тревоги не отпускало. Можно назвать это пессимизмом, но что-то вот-вот должно было сорваться. Рано или поздно сказать трудно: но интуиция подсказывала, что скорее рано. И дело было не в мрачном настрое, а в опыте.

***

Тихие всхлипы. Затем белый свет. Настолько ослепительный, что хотелось укрыться в вечной темноте. Слева раздался пронзительный вдох. Ему хотелось повернуть голову, посмотреть, кто это, но даже малейшее движение отзывалось болью, будто конечности разрывали на части. Такое простое действие, и совершенно невозможное. Он лежал неподвижно, лишь желая, чтобы агония прекратилась. Иногда он не чувствовал ничего. Иногда такую жгучую боль, что хотелось кричать. Но он не мог. Жар и холод накатывали волнами, подавляя всё. Единственным постоянством было тепло сжатой руки. Его собственной руки. Понадобилось несколько сжатий, прежде чем онемевшее тело уловило это ощущение. Лишь тогда он сумел чуть пошевелить пальцем в ответ. Тихий шёпот, сорвавшийся на всхлип. Голос был знакомым, и в то же время чужим. Такой надрыв в нём он слышал впервые. Этот голос, полный боли, умолял его остаться. Не уходить в этот раз. Странно. Куда ему уходить? Зачем? Он хотел спросить, но не нашёл в себе голоса. Ни сил думать, ни даже дышать. Это должно было быть рефлексом, но тело подводило его. Единственное, что он узнал наверняка — это всепоглощающая боль. Настолько невыносимая, что мысль о смерти казалась почти желанной. Но снова тот паникующий самый голос. Сжимает его руку, умоляет не сдаваться. Бороться. Ради него, если не ради себя. Ради кого? Даже попытка подумать причиняла боль. Он попытался сосредоточиться, но безуспешно. Истощение тянуло обратно в сон. Лучше навсегда, несмотря на отчаянные мольбы не уходить. Глаза всё равно закрылись. И лишь когда мир снова погрузился во тьму, он понял, что всё это время они были открыты. Удар молнии разбудил Фёдора. Он не был настолько оглушительным, чтобы тот дёрнулся, но вполне достаточным, чтобы разорвать и без того тревожный сон. Похоже, температура поднялась настолько, что снег сменился дождём; снаружи бушевала буря, но не такая, из-за которой стоило бы терять сон. Он поёжился, как и пропитанная потом одежда, это не имело ничего общего с непогодой за окном. Фёдор сел, потер лоб, даже не пытаясь привыкнуть к кромешной темноте. Вместо этого он попытался собраться с мыслями и понять, что это был за странный сон. Ни одного чёткого образа не осталось, даже во сне всё было размытым. Единственное, что он мог вспомнить, — тёплое сжатие руки и паника. Не его, а кого-то рядом. Странный сон, признал Фёдор. Но ещё страннее было чувство дежавю. Впрочем, по крайней мере, на этот раз это не был мокрый сон; слава богу, гормоны наконец угомонились, эта череда была довольно унизительной. Хотя, с другой стороны, жар нередко доводил его до бредового состояния. Не так уж неправдоподобно предположить, что это всего лишь проделки больного разума. Возможно, он просто придаёт этому слишком большое значение. Он зевнул. Тело было тяжёлым, мысли затуманенными — возможно, стоит просто снова уснуть. Мягкий шум дождя действовал убаюкивающе. Он уже собирался снова лечь, как ещё одна молния вспорола небо. На долю секунды комната озарилась светом. Первое, что он заметил, это силуэт, похожий на человеческий, нависший над кроватью; и лишь когда сердце уже ухнуло вниз, а вслед за вспышкой прогремел гром, он увидел нож.