Smalltown Boy

Для Уилла переезд в Чикаго стал не просто сменой адреса, а моментом, когда мир из монохромного наброска превратился в полноцветное полотно. Город встретил его гулом поездов метро, бесконечными потоками людей и тем самым чувством анонимности, о котором он втайне мечтал все годы в Хоукинсе. Здесь он был просто Уиллом. Студентом первого курса с вечно испачканными в краске пальцами и вечно отсутствующим взглядом. Студенческое общежитие стало его первым настоящим домом, который он построил сам. Комната была крошечной, с облупившейся краской на подоконнике и вечно подтекающим краном, но она была пропитана свободой. Воздух здесь пах иначе: не прелой листвой лесов Индианы, а масляными красками, терпким кофе из автомата и чем-то неуловимо электрическим. Его комната была крошечной, но она была его личным святилищем. Стены быстро покрылись набросками, вырезками из журналов и случайными пятнами гуаши. Здесь не было подвала, не было теней Изнанки, только свет из высокого окна, который падал на мольберт ровными косыми полосами. Новая жизнь ворвалась в него вместе с новыми людьми. Его друзья по факультету были шумными, странными и совершенно свободными от предрассудков, которые казались незыблемыми в Индиане. Они могли до рассвета спорить о композиции или о том, почему в современном искусстве слишком мало честности. С ними Уилл впервые почувствовал, что его странности - это не клеймо, а инструмент. - Эй, Байерс, ты опять в облаках? — смеялась Марго, его сокурсница с короткими осветленными волосами, протягивая ему бумажный стаканчик с обжигающим чаем. - Твой рыцарь на холсте выглядит так, будто он вот-вот сойдет с ума от тоски. С кого ты его пишешь? Уилл улыбался в ответ, пряча взгляд. Он не мог сказать ей, что этот "рыцарь" живет в его голове уже много лет, и что его лицо - это единственное, что он умеет рисовать с закрытыми глазами. Уилл глядел на огни ночного Чикаго за окном. Он учился быть "кем угодно". Он учился громко смеяться, пробовать новую еду и не вздрагивать от резких звуков. Это был глоток кислорода после долгого пребывания под водой. Несмотря на глоток свежего воздуха, связь со своими родными, любимыми людьми оставалась крепкой. Дважды в неделю он спускался в холл к таксофону, зажимая в ладони пригоршню четвертаков. Звонки маме были его якорем. Джойс говорила много, быстро, пересказывая новости о работе, о ценах на продукты и о том, как она гордится его успехами. В её голосе всё еще слышалось легкое беспокойство: та привычка матери, которая когда-то чуть не сошла с ума от горя, но теперь в нем было и облегчение. Уилл слушал её, прислонившись лбом к прохладной стене, и чувствовал, как в горле встает комок. Он любил её до боли, но возвращаться в ту атмосферу вечной тревоги ему не хотелось. - Уилл, милый, ты только не забывай есть, — доносился её голос сквозь помехи. - И купи себе нормальный шарф, я слежу за погодой, говорят там ветрено. С Джонатаном общение было иным, более глубоким и честным. Они обменивались длинными письмами. Джонатан присылал фотографии: черно-белые снимки пустынных дорог и заброшенных зданий Хоукинса. Уилл в ответ отправлял наброски людей в метро и короткие записки о том, что он наконец-то начал рисовать что-то, кроме рыцарей. "Здесь всё по-прежнему, Уилл", - писал Джонатан в одном из последних писем. - "Хоукинс застыл. Иногда мне кажется, что этот город.. это просто старая фотография, которая постепенно выцветает. Я заезжал к Уилерам. Майк... он стал совсем невыносимым. Почти не выходит из своего подвала, слушает музыку так громко, что слышно на улице, вечно сидит за печатной машинкой и злится на весь мир. Мама Майка спрашивала о тебе. Думаю, он тоже хочет спросить, но боится" Имя Майка на бумаге всегда обжигало Уиллу пальцы. В Чикаго он пытался оставить "Майка и Уилла" в прошлом, похоронить это чувство под слоями новой жизни, новых знакомств и учебы. Но Майк был его тенью. Уилл завел отдельный блокнот. Он не показывал его никому. Там были не пейзажи города, а руки. Сотни зарисовок рук - нервных, длиннопалых, сжимающих карандаш или сигарету. Он рисовал Майка по памяти, слой за слоем смывая с него образ "лидера партии" и обнажая того ранимого, запутавшегося парня, которого знал только он один. Майк был его главной тайной, его самой глубокой раной и его самым ярким вдохновением. У него была целая папка писем, адресованных в Хоукинс, которые никогда не дойдут до адресата. В них он был смелым. В них он описывал, как новый город заставляет его чувствовать себя живым, и как сильно он хочет, чтобы Майк был рядом и увидел это вместе с ним. Иногда, поздно ночью, Уилл садился писать ответ Майку. Он вырывал листы, комкал их и бросал в корзину. Он хотел написать: "Я здесь счастлив, Майк. Но это счастье кажется неполным, потому что ты не видишь, каким я стал. Я больше не прячусь. А ты?" Он писал о том, что больше не хочет врать про картину. Что он знает - Майк всё понял в тот день в фургоне, и эта тишина между ними теперь кажется ему невыносимой. Он часто думал о том, как встретит Майка. Будет ли это неловкое рукопожатие или тяжелое, наполненное электричеством молчание? Он представлял, как они будут стоять друг напротив друга: один, пропитавшийся запахом свободы и красок, и другой, пахнущий подвальной сыростью и безнадежностью. Но лето неумолимо приближалось. Оно висело над ним, как грозовая туча. Уилл знал, что возвращение в Хоукинс будет испытанием. Он больше не был тем хрупким мальчиком, которого нужно защищать. Он вырос. Он научился говорить о своих чувствах через холст, он научился принимать свою "инаковость" как дар, а не как проклятие. Уилл достал из ящика стола конверт. В нем лежало письмо Майку, которое он писал неделю. В нем не было признаний в любви, не было драм. Там была только одна фраза, написанная твердым почерком: «Я скоро буду дома, Майк.". Уилл долго вертел в руках запечатанный конверт. В воздухе Чикаго, пропитанном озоном после грозы и тяжелым запахом масляных красок, это письмо казалось чем-то инородным: осколком старой жизни, который он никак не решался выбросить. Он вспомнил строчку из последнего письма Джонатана: «Майк выглядит так, будто застрял в том дне, когда ты уехал». Сердце кольнуло, но это была не та парализующая боль, что раньше. Это была решимость. Открыв ящик, он положил конверт. Зарыл его скетчбуками и зарисовками, словно боялся, что это кто-то обнаружит. Он боялся так, будто писал там о самых грязных вещах, мысли о которых, он конечно мог допускать, но выписать, или тем-более изобразить их на бумагу даже и не думал. Следом он достал следующий конверт. Уже достаточно старый, что было заметно по потрепанным уголкам загнутой бумаги. Он достал оттуда письмо, и медленно поднес его к настольной лампе, глядя на просвет. Там, внутри, была попытка докричаться до Майка сквозь сотни миль. Попытка объяснить, что мир не заканчивается стенами подвала в Хоукинсе. А потом он сделал то, чего сам от себя не ожидал. Уилл медленно разорвал конверт пополам. Затем еще раз. И еще. Клочки бумаги, исписанные признаниями и надеждами, посыпались в мусорную корзину, перемешиваясь с обрезками холста и засохшими палитрами. Он понял: письма больше не сработают. Майк не услышит его через бумагу, как не слышал все эти годы, пока они были рядом. Слова стали слишком дешевыми, слишком изношенными. Это не был крик о помощи. Это был сигнал маяка. - Я не буду писать тебе, Майк, — негромко произнес он в тишину, и его голос звучал непривычно низко и твердо. На улице Чикаго завывала сирена, город жил своей огромной, безразличной жизнью, а Уилл Байерс впервые за долгое время чувствовал, что он готов к этой встрече. Он был готов показать Майку, что за пределами серой тени его отца существует целый мир, полный красок, и что в этом мире им больше не нужно прятаться. Он выключил лампу, и в темноте комнаты его неоконченные картины казались окнами в другую реальность. Реальность, где рыцарь наконец-то снял шлем и увидел, что тот, кто его нарисовал, всё это время стоял совсем рядом.