Smalltown Boy

Лето наступило не сразу, оно обрушилось на Хоукинс тяжелым, липким маревом, от которого плавился асфальт и закладывало уши. Для Майка этот зной стал последней каплей. Подвал, который всю зиму служил ему крепостью, теперь превратился в раскаленную духовку. Майк сидел на полу, прислонившись спиной к прохладному бетону. В его руках была кассета, та, что до этого пришла в помятой коробке из Чикаго, с набором любимых песен Уилла, тех, что он специально отобрал для Майка. На ней не было надписей, только едва заметный след от пальца, испачканного в синей краске. - Черт, — Майк закрыл лицо ладонями. Его пальцы пахли табаком и каким-то металлическим беспокойством. Он чувствовал себя загнанным зверем. Уилл возвращался сегодня. Поездка на вокзал была похожа на медленную казнь. Майк гнал свой старый, подержанный седан по улицам, мимо заброшенных игровых автоматов и выцветших рекламных щитов. В голове пульсировала песня, и ритм её казался Майку предупреждением: его сердце горело, но это не был очищающий огонь. Это был пожар в запертой комнате. Он приехал заранее. Вокзал Хоукинса встретил его небольшим количеством людей и запахом мазута. Майк встал под навесом, стараясь унять дрожь в руках. Он ненавидел эту свою слабость - то, как его тело предавало его каждый раз, когда речь заходила об Уилле. То, о чем он боялся думать вслух, здесь, на платформе, стало почти осязаемым. Он ловил себя на том, что разглядывает других парней, сравнивая их с образом в своей голове, и тут же отводил взгляд, чувствуя удушливый прилив стыда. Внутренняя гомофобия была его постоянным конвоиром. "Ты просто ждешь друга", - твердил он себе. "Лучшего друга." Это нормально - волноваться. Но образ шеи Уилла, его ключиц, его мягких губ, который он так неосторожно вызвал в воображении в подвале, теперь стоял перед глазами, как галлюцинация. Автобус показался на горизонте, окутанный облаком пыли. Майк почувствовал, как во рту пересохло. Уилл вышел последним. Первым, что увидел Майк, были руки. Уилл спускался по ступеням, придерживая тяжелый рюкзак с набросками и потрепанную сумку. На нем была простая футболка, открывавшая предплечья, испачканные чем-то темным. Он выглядел... иначе. Выше, увереннее, с той особой осанкой человека, который привык ходить по улицам большого города, не опуская глаз. Он не выскочил, как раньше, не оглядывался по сторонам в поисках защиты. Он просто сошел на пыльный асфальт, придерживая рюкзак с работами, сумку с вещами, и замер, подставляя лицо палящему солнцу. - Майк, — произнес Уилл. Это не был вопрос. Это была констатация факта. Его голос стал глубже, в нем появилась та самая уверенная хрипотца, которую Майк слышал сквозь межгородные звонки. - Привет, — Майк выдавил из себя улыбку, которая наверняка выглядела как гримаса боли. - Ты... ты изменился. Уилл внимательно посмотрел на него. Его взгляд больше не скользил мимо, он ввинчивался в самую суть, и Майк почувствовал себя абсолютно обнаженным. Ему захотелось спрятаться за свою старую маску лидера, но под взглядом этого нового Уилла маска треснула и осыпалась прахом. - А ты нет, — мягко сказал Уилл, и в этой мягкости Майк услышал не сочувствие, а вызов. Майк отвел взгляд. Он не мог проронить ни слова. Не потому что не знал, что он может ответить, слов у него как раз было предостаточно, а потому что боялся. Спустя пару секунд напряженного, такого глупого молчания, Майк наконец заговорил. - Давай помогу. Моя машина здесь. Они ехали к дому Уиллеров. Разговор не клеился, но это была не та неловкая тишина, что в прошлом году. Это было напряжение перед ударом молнии. Майк видел, как Уилл рассматривает город, как будто изучает старый, не очень удачный набросок, который он давно перерос. - Как Чикаго? — спросил Майк, просто чтобы разрушить этот вакуум. - Огромный, — Уилл обвел рукой горизонт, где верхушки сосен Хоукинса казались игрушечными. - Там всё время что-то происходит. Ты чувствуешь себя песчинкой, но в этом есть какая-то странная свобода. Никто не смотрит на тебя так, будто ты должен им что-то объяснить. Майк нахмурился. Он почувствовал укол ревности. Не той, что бывает к человеку, а ревности к целому городу, который смог дать Уиллу то, чего Майк не смог дать за десять лет дружбы. Майк практически не помнил, как они добрались до дома. Весь путь был словно в тумане: обрывки фраз, тяжелое дыхание и это невыносимое, электрическое осознание того, что Уилл здесь. Не в письмах, не в воображении, а в паре дюймов от него. Когда они вошли в дом, Карен мило поприветствовала его, приобняв одной рукой. -Здравствуй, Уилл. Рада, что ты смог приехать. Ты так вырос! Она улыбнулась, и мягко похлопала его по плечу. - Может хоть у тебя получится разбавить эти серые, однотипные будни Майка. Она перевела взгляд на него,приподняла брови, и на ее лице читалось "не так ли?" Майк был в смятении. Ему было так стыдно осознавать, что это правда: печатная машинка, музыка и вечные рассуждения. Это и была его действительность после того, как Уилл уехал. Они поднялись по лестнице, дверь комнаты Майка закрылась за ними, и это прозвучало как выстрел. Здесь, сверху, Майку казалось, что стены начали сужаться. Запах масляных красок, исходящий от Уилла, мгновенно вытеснил привычный аромат старой пыли. Уилл не стал ждать. Он бросил сумку на пол и прошел вглубь комнаты, безошибочно остановившись прямо перед картиной. Он стоял к Майку спиной, и тот невольно засмотрелся на то, как обтянулись его лопатки под тонкой тканью футболки. Майк чувствовал, как внутри него всё дрожит. - Ты повесил её, — негромко произнес Уилл. В его голосе не было удивления, только какая-то тихая, торжествующая грусть. - Я смотрел на неё каждый вечер, — признался Майк, подходя ближе. Его голос сорвался. - Пытался понять, как ты это сделал. Как ты смог... вложить всё это в несколько слоев краски. Он мягко усмехнулся. Уилл не обернулся сразу. Он медленно поднял руку, и Майк затаил дыхание, наблюдая, как кончики его пальцев, длинные, со следами въевшейся в кожу краски, зависли в миллиметре от нарисованного щита с гербом в виде сердца. Это движение было почти священным, лишенным всякой суеты. - Я не вкладывал это специально, Майк, — тихо ответил Уилл, и его голос, казалось, завибрировал в унисон с низкой частотой гудящего в углу кассетника. - Краска просто ложилась так, как я чувствовал. Иногда руки знают правду раньше, чем голова успевает её запретить. Майк замолчал. - Тебе, наверное, нужно разложить вещи, — быстро проговорил Майк, стараясь перевести дыхание. - И... мама скоро позовет. Она весь день на кухне. Знаешь, как она радуется гостям. Уилл не ответил. Он продолжал стоять у стены, и Майк видел его профиль на фоне картины: четкую, уверенную линию челюсти, спокойный взгляд. В этом новом Уилле не было ни капли той нервозности, которая раньше позволяла Майку чувствовать себя "ведущим". Теперь всё было иначе: Уилл задавал тон этой тишине, а Майк лишь пытался в ней не утонуть. - У меня в сумке есть альбом, — Уилл наконец отвел взгляд от холста и посмотрел на Майка. - Учебные наброски. Если хочешь, можем посмотреть. Там ничего особенного, просто... город. Майк с облегчением ухватился за это предложение. Это было спасением для него: понятное, безопасное занятие, которое могло вернуть их в русло "просто друзей". — Да, давай. Конечно. Уилл опустился на край кровати и расстегнул молнию сумки. Пружины матраса скрипнули. Звук настолько привычный и домашний, что Майка на мгновение отпустило. Но когда он сел рядом, на другом конце кровати, пространство между ними снова наэлектризовалось. Дистанция в два фута казалась Майку бесконечной пропастью и одновременно опасной близостью. Уилл раскрыл папку. Листы плотной бумаги зашуршали, наполняя комнату запахом графита и свежести. Наброски были стремительными, живыми: угловатые здания, случайные прохожие, тени в метро. Майк смотрел на них, но видел только руки Уилла. Он следил за тем, как пальцы художника: уверенные, с короткими чистыми ногтями, придерживают края бумаги. - Это... это совсем другой уровень, Уилл, — Майк заставил себя вглядеться в эскиз какой-то набережной. - В Хоукинсе мы такого не видели. Здесь всё кажется... плоским по сравнению с этим. - В Чикаго просто другие тени, Майк, — тихо ответил Уилл. Он перевернул страницу, и их колени на мгновение соприкоснулись через ткань джинсов. Майк вздрогнул, но не отодвинулся. Это касание было как короткое замыкание. Было ли это случайно? Заметил ли Уилл, что Майк затаил дыхание? - Там люди не боятся показывать, что они чувствуют, — продолжал Уилл, его голос звучал ровно. -Там искусство - это способ оголиться до самой сути. А здесь… здесь мы не снимаем броню даже во сне. Майк почувствовал, как ком в горле сжимается всё сильнее. Уилл говорил об искусстве, но Майк слышал их настоящую правду. Слова, которых они боялись. Они сидели на кровати, окружённые сотнями невысказанных мыслей, делая вид, что обсуждают штриховку и композицию, но воздух между ними был густой. Каждая секунда давила, словно стены спальни сжимались вокруг них. Внизу послышались шаги и звон посуды — Карен накрывала на стол. - Майк! Уилл! Спускайтесь! — голос матери прозвучал как сигнал к отступлению. Майк резко поднялся, едва не задев плечом Уилла. Ему нужно было выбраться из этой комнаты, из этой давящей близости. - Идем, — быстро сказал Майк. - Жаркое мамы нельзя заставлять ждать. Уилл лишь молча кивнул и неторопливо закрыл альбом. Звук соприкосновения плотных листов поставил точку в их затянувшемся молчании. Он поднялся с кровати первым, подхватил свою сумку и направился к выходу, даже не оглянувшись. Майк постоял еще секунду, глядя на примятое покрывало там, где они только что сидели вдвоем. В комнате всё еще отчетливо пахло масляной краской: этот резкий, незнакомый запах теперь казался почти осязаемым, вытесняя привычный аромат пыли и старых вещей. Они спустились по лестнице в молчании. Снизу уже доносился звон тарелок и бодрый голос Карен, обсуждавшей что-то по телефону. Майк шел следом за Уиллом, механически переставляя ноги по ступеням и чувствуя, как под ребрами натягивается тугая, вибрирующая струна. Когда они вошли в светлую, наполненную кухонными запахами столовую, Майк ощутил странное облегчение. Здесь, среди привычного быта, наконец можно было снова делать вид, что всё идет своим чередом.