Амалия. Простая жизнь и непростая судьба.

Петербург, октябрь 1903 года. — Амалия, дорогая, даже не думай. Наши совместные прогулки никогда не были для нас обременительными. Вы же с Петром Васильевичем не можете сидеть здесь как арестанты. А репутация... достаточно тихого слова, малой сплетни, которая закончится большим скандалом — и всё. Тем более сейчас, когда Пётр Васильевич только восстановился на службе. Исключено. И думать забудь. Едем в Петергоф дышать морем. Устроим пикник, — с восторгом проговорила Элли. Кажется, ей нравилась роль покровительницы двух влюблённых. А влюблённый в молоденькую жену Карл был счастлив уже тем, что была счастлива его молодая супруга. С тех пор как Амалия и Пётр стали жить вместе, Карл и Элли взяли на себя негласную роль их покровителей. Дабы избежать кривотолков и чтоб не заронить даже самого малого сомнения, они на прогулках в общественных местах появлялись вчетвером. И, смотря со стороны на мило щебечущих девушек и степенно идущих в шаге от них мужчин, ни у кого не возникало и мысли о том, что здесь одна пара покрывает греховную связь другой. Хотя слово «греховная» мало подходило к этой паре. И уж конечно, никто не мог сказать, что это «брак, заключённый в тринадцатом округе». Яркое солнце светило, но не грело. А с резкими порывами ветра иногда прилетали солёные капли с залива. Закончив складывать посуду после пикника в корзину, девушки оглянулись, дабы проверить, не забыли ли они что-то важное. — А давайте в следующем году день в день вновь встретимся здесь? — предложила Элли. — Я желаю тебе самой уважительной причины, чтоб эта встреча не состоялась, — с мягкой улыбкой ответила Амалия. Элли растерялась. Ничего не предвещало разрыва, так почему? Участливые лица мужчин запутали её ещё больше. Увидев замешательство подруги, Амалия решила пояснить: — Я просто думаю, что ты к тому времени станешь молодой мамой. — Ах да! Но тогда и я тебе такого желаю. Представляешь, как это было бы прекрасно, если бы наши малыши родились и росли бы вместе? Вместо ответа Амалия лишь улыбнулась и, подхватив корзинку, заторопила всех в сторону станции. Уже в дороге, глядя на устремлённый внутрь себя взгляд Пети и залёгшую меж бровей складку, Амалия знала, что тяжёлого разговора не избежать. С одной стороны, она не желала его, стремясь оставить всё как есть, с другой стороны, понимала его насущную потребность высказать наболевшее. Пройдя к нему в комнату, она просто села на стул и, сложив руки на коленях, вопросительно взглянула на него. — Ляля, так больше не может продолжаться дальше. Я не могу. Я чувствую себя развратником, пустым фанфароном. Особенно когда в мужском магазине мне приходится покупать эти немецкие штучки. Я готов сквозь землю провалиться. И всё ради чего? Ляля, ответь мне: ради чего всё это? Что мешает нам обвенчаться и жить не таясь? Кого мы должны стыдиться? Общества? Я не светский лев и не стремлюсь быть вхожим в модные салоны Петербурга. Карьера? Я готов оставить её ради того, чтоб вновь почувствовать уважение к самому себе. Все эти месяцы, что мы вместе, я так и не получил от тебя ответа на простой вопрос. Почему, Ляля, почему мы не можем быть вместе как законные муж и жена? Ты вынуждаешь меня сейчас сказать подлость, и я прошу: пойми меня правильно. Если всё дело в твоём покойном муже, то не лучше ли нам будет расстаться? Ведь конкурировать с покойным я никак не могу, да и считаю это низким и недостойным ни себя, ни тебя. Но и жить так дальше мне тяжело, душно. — Петци, ты не поймёшь меня. Я и сама себя до конца не понимаю. Но всё же я постараюсь объяснить. Но прежде... прежде я хочу сказать тебе кое-что очень важное. Я скажу это только один раз и больше не вернусь к этому никогда. А ты, пожалуйста, запомни. Моё прошлое — оно только моё. И Йорг принадлежит только мне. Я знаю, что он умер, и это знание даёт мне силы оставить его прошлому и не сравнивать его с живыми. Но я вправе владеть своими воспоминаниями и возвращаться в них по своему желанию. Потому что они — моё прошлое, а значит, часть меня. Петци, выслушай и дальше решай сам. Его я любила больше сердцем, чем головой. С тобой всё иначе. И знай: разумная любовь — она самая верная. Но именно разум останавливает меня. Ты любишь меня сердцем. Поэтому сейчас готов на любые жертвы и на общественное порицание. Нет, я уверена в искренности твоего порыва. Но, Петци, пройдёт год-два — сердце уступит разуму, но благородство твоё не даст тебе сказать мне прямо в глаза, что жена не твоего круга тяготит тебя. Да и семья твоя меня не примет. — Ляля, моей семьи ты не знаешь. А если ты намекаешь на Анну Адольфовну, то она скорее исключение, чем правило. И уж если речь зашла о семьях, мне бы хотелось быть представленным твоей тётушке, раз она единственная твоя родственница в России. Внезапное облако налетело на Амалию, и она вмиг погрустнела. С той памятной ночи она не давала о себе знать ни Вильде, ни Ульрике. Хоть Михель и просил её передать сестре весточку и новый адрес, она не находила в себе душевных сил вновь встретиться с Густавом Габеком, пусть даже при свете дня. Письмо от отца она получила совсем недавно — и всё благодаря стараниям старого Кароля. Хоть почтальон и отошёл от дел, но дело осталось в семье. И сейчас его старший внук так же бодро разносил письма по Гросс-Призену, как когда-то он сам. Именно ему Кароль наказал караулить, когда придёт письмо от Амалии из далёкой России. А получив его, не затягивая, отправился в старую мастерскую Любоша. Спустя полчаса Кароль вышел оттуда с новым адресом Розенбергов, на который он и отправил полученное поутру письмо. Так восстановилась переписка Амалии с семьёй. Сам Михель не хотел писать сестре напрямую, боясь взволновать её неожиданным переездом, оттого и попросил дочь сообщить лично. По правде говоря, в письмах обеих сторон были свои недосказанности: расстояние диктовало свои условия, заглавным из которых было не волновать другую сторону понапрасну. Поэтому Амалия так толком и не поняла, в чём была причина переезда семьи. Лишь полное доверие к решениям отца помогло девушке избежать излишних волнений и неотвеченных вопросов. Спокойствия добавлял и тот факт, что отец позаботился не только о живых, но и о мёртвых, оставив распоряжение смотрителю кладбища, подкреплённое твёрдой суммой и обещанием последующего вознаграждения. И вот сейчас неисполненное отцовское поручение дало ей возможность плавно перевести зашедший в тупик разговор с Петром. И незаметно для самого себя Пётр уже советовал Амалии, как лучше известить тётушку о предстоящем визите. Вариант посыльного с запиской был отвергнут им по причине того, что вот уже больше чем полгода Амалия не давала о себе знать, и поэтому такая срочность может опасно взволновать немолодую тётушку. Пётр предложил написать городское письмо, которое в течение суток уже будет доставлено, и в нём попросить разрешения на визит. Амалия было предложила в том же письме уведомить Вильду о новом адресе отца, но и это предложение было отвергнуто как недостойное: такие новости пожилым людям стоит сообщать лично.

***

Спустя три дня Амалия и Пётр были приняты в доме Габеков. Амалия представила своего спутника как недавнего сослуживца, а сейчас — хорошего друга, согласившегося сопроводить её. Густав хотел было съязвить насчёт того, не является ли коллега поваром, но из-за душевной трусости решил прежде уточнить, где же служит уважаемый сейчас. И быстро прикусил язык, узнав, что Пётр Васильевич служит инженером в железнодорожном департаменте. Его попытка придать своему угрюмому лицу приветливое выражение не прошла незамеченной гостями, однако не встретила должного отклика. Сославшись на срочные дела, молодые люди не остались даже на чай. Вернувшись, Амалия предпочла проверить доставленную на завтра поставщиками провизию. А Пётр какое-то время мысленно возвращался к Габекам и Вильде, проводя перед своим внутренним взором каждого из них. Потом, словно резко скинув с себя наваждение, он открыл бюро и вынул письменный набор.

***

Михель готовился к худшему — и, как зачастую оказывается на деле, всё произошло с точностью до наоборот. Клотче был идеальным местом для новых переселенцев. Особенно для такого плотника с золотыми руками, как Михель. Вся округа застраивалась тогда вошедшими в пик моды дачами, и Михелю даже не пришлось искать работу — работа сама находила его. Верный себе, он и на этот раз не стал жить одним домом с дочерью. Доли Маттиаса за дом и небольшой помощи Михеля хватило на покупку небольшого дома с десятком отличных фруктовых деревьев и аренду небольшой водяной мельницы. А сам Михель с Эммой арендовал второй этаж в доме вышедшего на пенсию чиновника Шольца. Со временем, если дела пойдут не хуже, он рассчитывал купить большой дом, который хотел оставить Амалии в будущем. Он всей душой желал её возвращения, наконец ощутив и оценив все преимущества жизни среди своих. И, посиживая вечерами у Шольцев за игрой в мельницу — фишки и доску которой он изготовил сам ещё в молодости, — послушивая краем уха милое щебетание Эммы с фрау Шольц о рецептах, платьях и детях, он не раз благодарил провидение за то, что на старости лет вдруг почувствовал, каково это — когда вокруг все говорят на знакомом тебе языке, и никто не смеётся в усы, когда ты допустил очередную оплошность в чешском. Если бы он мог описать всё это в письме, он бы описал. Но, увы, писательского дара у него не было. Но он очень надеялся, что вместе с Эммой смогут заполучить младшую дочь летом хотя бы на пару недель, и она сама почувствует всю прелесть жизни в Клотче. Тем более из полученного после долгого перерыва письма явствовало, что новых матримониальных планов у девушки нет, а значит, ничего не держало её в далёком Петербурге. С утра фрау Шольц постучала к Розенбергам. Эмма ещё накануне заночевала у Ильзе, а Михель, решивший впервые за долгое время не вставать спозаранку, вздохнул и ворчливо пробурчав что-то под нос, пошёл открывать. Видимо, он долго искал у кровати домашние туфли, и фрау Шольц ушла, не дождавшись, оставив около двери два письма. Первым было письмо от сестры. Михель уже почти вскрыл его, но, подумав, что прежде хотел бы прочитать письмо от дочери, взял в руки второй конверт. Каково же было его удивление, когда в качестве отправителя он увидел незнакомую ему фамилию — Голодецкий. «Пётр Голодецкий, инженер», — перечитал Михель ещё раз и, пожав плечами, открыл письмо от незнакомца. Высокоуважаемый господин Розенберг! Смею надеяться, что моё письмо застанет Вас в здравии и добром расположении духа. Позвольте обратиться к Вам с искренним почтением и доверием по делу, которое затрагивает честь и спокойствие Вашей дочери, столь мною уважаемой. Мы имели счастье сопровождать госпожу Амалию в визите к её тётушке и, желая оградить её имя от возможных недоразумений и досужих разговоров, счёл своим долгом уведомить Вас о том, что я по доброй воле и с наилучшими намерениями оказываю ей поддержку и защиту в этом большом городе. Прошу Вас быть уверенным, что во всех своих поступках я руководствуюсь исключительно благородными побуждениями и глубоким уважением как к ней самой, так и к Вашему имени. Если сочтёте нужным, буду весьма рад иметь честь удостоиться Вашего ответа. С глубочайшим почтением и преданностью Ваш покорный слуга Пётр Голодецкий. Михель не понял ровным счётом ничего и справедливо решил, что, возможно, найдёт ответ в письме сестры, поспешно вскрыл его. Пропустив излияния сестры по поводу трудностей жизни на иждивении зятя, о недомоганиях Ульрики и шалостях Пауля, он наконец-то нашёл нужное. Как всегда, самое важное Вильда приберегла напоследок. «На днях, наконец, имела счастье видеть твою дочь Амалию, столь долго не подававшую о себе вестей. Не стану скрывать: за полгода молчания её я уже начинала всерьёз тревожиться и чувствовать себя виноватой в том, что, возможно, могло с ней произойти. Амалия посетила меня, как ты, верно, догадываешься, не столько ради родственного общения, сколько для того, чтобы передать мне новый твой адрес — что, конечно, похвально и благоразумно. Спутником её был некий молодой человек, представленный мне как инженер железнодорожного департамента. Несомненно, занятие уважаемое, и манеры его были безупречно вежливы. Однако, признаюсь, я была несколько обескуражена: визит их был скор, они не сочли нужным остаться даже на чашку чая, как того требовали бы обычаи, и поспешно откланялись. Надеюсь, милый Михель, что это объясняется исключительно занятостью молодых людей и никакими иными обстоятельствами. Пишу тебе об этом, движимая исключительно заботой и искренним желанием оградить Амалию от ненужных пересудов и догадок, которыми так богаты петербургские салоны. Уверена, ты разделишь мои чувства. С любовью и преданностью твоя сестра Вильда. Михель не любил поспешных решений, и хоть письмо сестры взволновало его, в душе он был уверен в Амалии и хотел в будущем выяснить всё так, чтобы не причинить ей боль своим недоверием. Он ещё не представлял толком, как он это сделает в будущем, но зато точно знал, что следует сделать сейчас. Эмма пока не должна ни о чём знать. Михель неспешно растопил камин и, бросив туда письмо сестры, ещё долго смотрел, как весело горит скрывающий всё огонь. Письмо же Голодецкого он спрятал на дно своего ящика с инструментами, зная, что жена никогда туда не заглядывает.