Амалия. Простая жизнь и непростая судьба.

***

Санкт-Петербург, март–апрель 1904 г. Николай Васильевич неспешно шел к кабинету брата. Конечно, сию каморку, где Пётр и еще двое младших инженеров корпели над составлением планов и перевозок для фронта, кабинетом можно было назвать лишь при богатом воображении. После гибели Макарова этот кабинет стал для Петра вторым домом, и Николай хотел хоть на час отвлечь брата от интенсивной работы, хотя не был уверен в том, что Петр согласится отвлечься от своих трудов даже ради положенного обеда. Голос брата он услышал ещё в коридоре: тот наказывал посыльному не перепутать и отдать искомое лично в руки адресату, а не полагаться на других людей. Вышедший спустя пару секунд мальчишка-посыльный не обратил внимания на посторонившегося Николая. Зато Николай увидел в руках посыльного изящную картонку воздушной пастильи из кондитерской Жоржа Бормана. «Взрослеет брат, стал теперь воздыхателем. Вот только интересно, отчего он на месте не отправил гостиниц с приказчиком, а решил окольным путем доставить. Ну да ладно. Решит — скажет. Выпытывать не буду». Опасения Николая подтвердились. Петр ни в какую не согласился отложить работу даже на какие-то злосчастные сорок минут. Отговорился тем, что скоро с сотоварищами закажут обед на службу, как делали последние дни. Николаю хотелось поспорить. Внешний вид брата говорил о его предельной усталости, синие тени под глазами пугали. Но он не решился на откровенный разговор при свидетелях, чтоб не ставить младшего в неудобное положение. Но про себя решил непременно заполучить его к себе на воскресный обед. Выйдя на улицу, Николай окунулся в весеннюю тревогу петербургской улицы. Обычно он любил эту пору, когда при минимальных признаках весеннего пробуждения природы в воздухе уже хозяйничала весна. И вроде всё было как всегда в это время: утренний ледяной наст превращался в хлюпающую грязь днём, дующий с Невы пронизывающий ветер не мог сдержать расползающиеся по льду тёмные трещины — предвестники будущего ледохода. Но не было в людях той светлой надежды, какая расцветала на их лицах в преддверии весны. Наоборот, лица были темны, внутренний свет их притушен, будто кто-то прикрутил фитилёк. Причина этого была, конечно, Николаю понятна, но внешние проявления внушали какую-то неясную тревогу. Пожалуй, впервые после того как он обосновался в Петербурге, Николай Васильевич всем нутром ощутил острую тоску по родовому дому, по тому, как вся большая семья была под одной крышей, и по тому чувству покоя, размеренности и, возможно, даже предсказуемости, которое возможно было ощутить только в провинции. Прибыв домой, он перво-наперво попросил жену дать распоряжения касаемо семейного обеда. Но обед пришлось отменить. Младшая дочь заболела скарлатиной, которая была менее страшна для Зиночки, чем для Петра с его больным сердцем.

***

Александр не мог точно сказать, когда именно пришла к нему мысль по окончанию училища пойти вольноопределяющимся в армию, но обдумывал он её уже как несколько дней. И с каждым днём она становилась для него всё притягательнее и слаще. Сейчас, в условиях войны, ему с аттестацией коммерческого училища будет много проще добиться достойного положения в обществе через армию. Проблема была одна — согласие отца. Сославшись в прошении на имя директора на семейные обстоятельства, он, как один из лучших учеников, получил разрешение на недельную отлучку и отправился в Ростов. В дороге он несколько раз возвращался к своим доводам и считал, что без труда убедит отца. — Нет, Александр, чему не бывать, тому не бывать. И тут моё слово крепкое, и по нему будет, — веско ответил Семён Николаевич. Сашка оторопело смотрел на отца. Отказ стал для него полной неожиданностью. — Но, отец, осенью мне будет девятнадцать, а в двадцать один мне и так предписано явиться в призывное собрание. К чему терять годы? — Ты, сын, годы-то свои побереги. Это ты по молодости лет ими разбрасываешься, а к старости смотришь — и пригодятся. Я тебе заранее не хотел говорить. Но, коль уж речь зашла… Надеюсь, конечно, что вытянешь ты счастливый номер. Но и на случай служебного я у нужных людей поспрашивал. Тут моя слепота как раз кстати придётся. Ты у меня единственный кормилец, выходит, что тебе освобождение положено. — Ну почему, отец? — спросил Александр без надежды на ответ. Отец, будто не услышав, вернулся к своим склянкам с красками и деловито начал переставлять их на столике. Семён Николаевич хорошо знал ответ на этот вопрос, но никакая сила на свете не смогла бы заставить его озвучить. Любой сын не должен знать об унижениях отца.

***

Этот сон приходил уже третью ночь подряд. Бледный, почти синюшный брат и тусклая свеча в изголовье. Елена старается разглядеть получше, наклоняется — и просыпается от внезапно нахлынувшего страха. В первый раз она решила, что сон — пустое. Второй раз опасливо поинтересовалась у матери, отчего три недели кряду от Петра нет писем. Но мама не восприняла её вопрос серьёзно. Лишь сухо объяснила, что служба в департаменте и война не располагают к наличию свободного времени и написанию писем, и что она, как мать, будет рада тому, что сын в свободное время отдохнёт, чем будет предаваться эпистолярному жанру. Это ещё больше усилило тревогу Елены. Увидев тот же сон в третий раз, она решилась поднять эту тему за обедом. Для этого она собиралась с духом ещё с вечера. Заговорить за столом без разрешения в присутствии родителей — это был верх дурного воспитания. Но тревога за брата пересилила страх. — Папа, Вам не кажется, что от милого Пети уже подозрительно долго нет писем? Всё ли в порядке? Василий Алексеевич порядком удивился тому, что обычно тихая и воспитанная Элен решила вот так нарушить столовый этикет, что не нашёлся с ответом и, повернув голову в сторону жены, переспросил: — Произошло что-то, что должно вызвать наши опасения? Что-то с сыном? Ольга отложила в сторону столовые приборы, вопросительно, с лёгкой долей укоризны взглянула на Элен и поспешила успокоить мужа: — Нет, ничего. Пустые страхи Элен. В её возрасте такое случается. Да и я могу её понять. Даже в нашем тихом уголке все разговоры вокруг только о войне, — спокойно объяснила Ольга Францевна. — Однако возраст — не оправдание для отсутствия манер у молодой барышни. Я бы, наверное, сгорел от стыда, доведись мне начать разговор за обедом в присутствии родителей без их позволения. Оттого, извольте проследовать в свою комнату, Элен, и вместо сладкого подумайте над своим поведением. Именно безупречные манеры позволили Елене выйти из-за стола и уйти к себе, и лишь там, за закрытой дверью, дать волю слезам. На дворе уже смеркалось, когда почтальон принёс спешную телеграмму. Николай извещал о болезни брата и просил приехать ввиду его тяжёлого состояния.

***

— Амалия, ты с ума сошла. Это будет огромный конфуз. Нельзя же вот так прийти в дом и справляться о здоровье мужчины, который тебе даже не родственник. Карл вернётся через каких-то два дня, и обещаю тебе поехать к тётке и всё узнать, — Элли в который раз взывала к здравому смыслу подруги, но не находила отклика. — За два дня может случиться непоправимое, и... — Амалия осеклась на середине, предпочтя не говорить о своих опасениях вслух. Переодевшись в тёмно-синее, тонкой шерсти дневное платье, девушка прикрепила к горловине брошь с васильками по белому полю — милый подарок Петра — и, выдохнув на выходе, махнула рукой извозчику. Всю дорогу она старалась не думать ни о прошлом, ни тем более о будущем. Любая мысль рано или поздно уводила её в прошлое, в Гросс-Призен, в тот самый день, когда... Нет, она не может позволить себе сейчас тех воспоминаний. Потом. Всё потом. Как же тяжело. Это был не первый его приступ за всё время, что они были вместе. Но обычно вовремя принятого порошка и отдыха на несколько часов было достаточно. В этот раз было иначе. Амалия привыкла, что со службы он возвращается не каждый вечер, иногда предпочитая коротать ночь в департаменте. Она волновалась за его состояние, пробовала поговорить, но её доводы разбивались о его ответственность и государственную необходимость. Вернувшись, он пожаловался на тяжесть в груди и затруднения дыхания. Приняв нужные лекарства, он лёг в надежде, что несколько часов отдыха помогут ему справиться с приступом. Но к полуночи стало только хуже. Он стал задыхаться даже лёжа, лицо стало пепельно-серым, а сердце билось в рваном ритме. К утру дыхание прерывалось надсадным кашлем с пенистой мокротой. Сознание стало спутанным. Амалия не на шутку испугалась. Опасаясь худшего, она позвонила в дом брата. Анна Адольфовна, только отошедшая от хлопот с переболевшей и лишь пару дней назад вышедшей из изоляции Зиночкой, не стала по телефону выспрашивать подробностей. И ждать ушедшего на службу мужа — тоже. Перезвонив домашнему доктору, она уже вместе с ним отправилась в ресторан к Лернеру. Пётр уже не мог лежать. Чтоб хоть немного облегчить своё состояние, он полусидел в кровати, обхватив голову руками. Машинально Анна отметила стакан воды на тумбочке, бумажки из-под сердечных порошков, камфорные капли и совершенно неуместную среди этого брошь ростовской финифти. Доктор подтвердил тяжёлое состояние больного и, по настоянию Анны, на носилках его перевезли в дом брата. Пришедший со службы Николай, получив полный отчёт от врача, не откладывая дал телеграмму в Ростов.

***

Произошедшее за обедом уже не обсуждалось, равно как и то, что Элен останется в Ростове. Собрались быстро — меньше чем за три четверти часа — и уже к вечеру приехали поездом в Ярославль. Свободных мест на поезд в Петербург почти не было, с трудом нашлись три свободных в отделении второго класса, и Василий Алексеевич переживал, кто же будет четвёртым, надеясь в душе, что это будет какая-нибудь благонравная старушка, едущая навестить родню. Его чаяниям не суждено было сбыться. Мало того, что соседом оказался молодой, приятной наружности парень — этот парень оказался ещё и ростовским. Братом той самой Анны, которая приходила помогать Ольге Францевне по хозяйству в период фруктовой страды. Знакомство предполагало разговор, а Василий Алексеевич не был предрасположен к дорожному, ничему не обязывающему разговору с молодым человеком сомнительного происхождения в присутствии дочери, которая в отцовских глазах была ещё сущим ребёнком. Однако дальше обмена приветствиями дело не пошло. Александр углубился в чтение купленных на станции газет. У него было ещё пять дней отпуска. Возвращаться в Нижний Новгород раньше срока было неблагоразумно, а оставаться в Ростове после разговора с отцом было для него бессмысленно. Кое-какие накопления у него были, и он решил провести оставшееся время в Ярославле, тем более Сергей по старой дружбе не откажет ему в ночлеге. Всё спутала попавшаяся ему на глаза Поля. Узнав его, она вытащила из рукава куцего пальтишка замусоленную открытку с видом на Аничков мост и с гордостью показала её Саше. — А я тебя помню, — дурашливо сказала Поля. — Смотри, что мне барыня прислала. А тебе не прислала. Не прислала, не прислала, не прислааала! — дразнила его калека. Александр пытался выяснить, как давно Поля получила эту открытку, находится ли сейчас Катерина в Петербурге. Но Поля лишь дурашливо смеялась, откидывая назад голову и крича в самое небо: — Не прислала! Не прислала! Решение созрело мгновенно: Александр вернулся на вокзал и купил билет на ближайший поезд. Он и сам не знал, на что рассчитывал, но по-другому поступить не мог. Элен боялась заснуть. Накануне она снова видела тот сон и предпочла не спать, чем увидеть его ещё раз. Ей начало казаться, что стоит ей увидеть самое страшное во сне — то это случится и наяву. Находиться среди спящих и не спать самой было тяжело, и Елена тихонько, стараясь не шуметь, вышла в общий проход. Вагон спал. Осторожно она вышла в тамбур. Задремавший Александр, услышав осторожные шаги, проснулся, застегнул верхние пуговицы и сел снова прямо. Прошло уже пять минут, а девушка всё не возвращалась. Её родители спали. И он, не столько из переживаний, сколько из чувства ответственности за знакомого ему человека, решил выйти следом. — Ах, вот вы где, Елена Васильевна. Вы так долго не возвращались, что я начал беспокоиться и позволил себе выйти следом, проверить, всё ли в порядке. Ваши родители выглядели слишком уставшими, и я не решился их беспокоить. — Это очень учтиво с вашей стороны. Вы правы, мы получили известие о том, что мой брат… он болен. От этого мы срочно едем в Петербург. — Тогда и вам стоит немного передохнуть. Если вас смущает моё присутствие, то я могу провести ночь в вагоне-ресторане. — Нет, ни за что! — с ужасом воскликнула Елена. — Я не буду спать до тех пор, пока не увижу брата. Иначе этот страшный сон снова вернётся. Я не могу… нет… я боюсь этого сна, очень боюсь. Александр, не поняв её объяснения, уловил её паническое состояние: — В таком случае, не сочтите за дерзость. Но, возможно, вы позволите мне пригласить вас на чашку горячего шоколада? Лишь как знак дружеской заботы. Впереди длинная ночь, а в тамбуре слишком холодно.