Лед, который нас сожжёт

Девушка проснулась не от звука — от его отсутствия. В квартире было тихо. Не просто тихо, а ватно, глухо, как в студии звукозаписи, когда выключены все инструменты. Даже холодильник не гудел — за ночь он оттаял и заснул. Даже соседи сверху, вечные ночные топтуны, притихли. Даже снег за окном падал беззвучно — крупный, ленивый, как будто время замедлилось специально для неё. Помни лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в потолок. На потолке была трещина — тонкая, извилистая, похожая на молнию. Раньше она её не замечала. Или замечала, но не помнила. Сегодня трещина казалась важной. Как знак. Правая нога лежала поверх одеяла — колено не болело. Вообще. Не ныло, не стреляло, не напоминало о себе привычным тупым пульсом. Оно просто было. Как здоровая часть тела. Та осторожно согнула ногу. Хрустнуло один раз — и затихло. — Хорошо, — прошептала она в пустоту. За окном светало. Свет был не утренним резким, а каким-то молочным, размытым, будто кто-то натянул между небом и землёй тонкую марлю. Тени от веток ложились на стену узором — как дорожка шагов, только вверх ногами. Она вспомнила свой сон. Ей снился лёд. Но не каток. Огромное замёрзшее озеро в лесу, и она катается одна. Без тренера, без судей, без музыки. Только ветер, скрип лезвий и эхо, которое возвращается от голых деревьев. А на другом берегу стоит человек. Она не видит лица, но знает, что это он. Джекс. Он не зовёт, не двигается. Просто стоит. И этого достаточно. Она проснулась с чувством тёплой тяжести в груди — как будто там, внутри, кто-то свернулся клубком и спит. Помни села на кровати. Волосы спутались, но расчёсывать не хотелось. Она накинула халат — старый, махровый, с выцветшими зайцами — и пошла на кухню. Кухня встретила её запахом вчерашнего чая и мандаринов. На подоконнике стояла банка с засушенными травами — лавандой и мятой. Летом они пахли сильно, а сейчас — едва-едва, как воспоминание. Она включила чайник. Пока он закипал, выглянула в окно. Двор был белым. Детская площадка — пустой, качели раскачивал ветер. На скамейке сидел воробей, нахохлившись, и смотрел на её окно. Как будто ждал чего-то. Чайник закипел, выключился сам. Помни заварила зелёный чай с жасмином — единственное, что осталось от маминых привычек. Обхватила кружку ладонями. Керамика была горячей, почти обжигающей, но она не убирала пальцы. Телефон на столе мигнул. Она взяла, не спеша. Сообщение от Джекса.

"Ты проснулась? Хотя, я знаю, что да."

Она усмехнулась. Он писал всегда коротко, без смайликов, но почему-то каждое слово казалось живым. " ты так уверен в этом?"

"Привык в деревне просыпаться от твоих шерохов. Как колено?"

Она замерла. Он спросил про колено. Не «как дела», не «готова ли к тренировке». Про колено. Потому что помнил? "Не болит. Сегодня вообще не болит. "

"Я же говорил: надо почаще ссориться в деревне и завязывать друг другу шнурки."

"Ты идиот."

"Ты тоже. Погуляем?"

"Ого,с чего такие предложения?"

"Это дружеская прогулка. Если ты не против друзей"

Она задумалась. Друзей. Да, они договорились. Только работа и дружба. Но почему-то сердце стучало быстрее, когда она набирала ответ.

"Ладно. Где встречаемся?"

"У метро «Парк культуры». В час."

Она отставила кружку. Подошла к окну. Воробей на скамейке улетел — видимо, дождался своего. На его месте сидел другой, поменьше, и чистил пёрышки. Помни улыбнулась. Просто так. Без причины. Утро, которое пахнет ветром и мятой. Утро, когда колено не болит и кто-то думает о тебе за стенкой. День, после которого будет лёд. Девушка убрала телефон и ушла в комнату. Выбрала джинсы, которые давно не носила — те, что без дырок и пятен. Свитер — мягкий, бежевый, мама прислала на прошлое Рождество. Волосы распустила — обычно на тренировках они в пучке, а так они падали на плечи жидкой волной. Перед зеркалом задержалась дольше обычного. — Ты красишься для дружеской прогулки? — спросила девушка у своего отражения. Отражение пожала плечами. И она всё-таки подвела глаза и брызнула любимыми духами — с нотками жасмина и зелёного чая. Он ждал её у выхода из метро, прислонившись к фонарному столбу. В чёрном пальто, сером шарфе и ботинках на толстой подошве — не узнать. Без коньков, без тренировочной формы, без ледяной маски. Помни подошла ближе. Он улыбнулся — не уголком рта, а по-настоящему, открыто. — Ты выглядишь… — он запнулся, подбирая слово. — Обычно. — Это комплимент? — Да. Ты всегда на льду как на войне. А сейчас — просто девушка. — Просто девушка, которая может тебя ударить, если ты скажешь что-то не то. — Договорились. Они пошли в сторону парка. Снег под ногами хрустел — не так, как на катке, а глубже, рыхлее. Ветер трепал волосы, и Помни пожалела, что не взяла шапку. — Замёрзла? — спросил Джекс, заметив, как она поёжилась. — Нормально. Он молча снял шарф и накинул ей на плечи. Шарф пах им — кофе, мороз, что-то древесное. Помни вдохнула и почувствовала, как тепло разливается по шее. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что. Они зашли в парк. Дорожки были расчищены, скамейки — в снежных шапках. Деревья стояли в инее, и на солнце они блестели, как хрустальные. Мало кто гулял — выходной, утро, холодно. — Расскажи что-нибудь о себе, — попросил Джекс. — То, что не в протоколах. — Например? — Например, почему ты стала фигуристкой. Та задумалась. — Мама привела. Мне было четыре, я не хотела. Плакала на льду. Тренер сказал: «У неё нет данных». А я услышала и разозлилась. На следующий день пришла сама, без мамы, и откатала дорожку шагов лучше всех. — С четырёх лет уже вредная. — С рождения. — Она усмехнулась. — А ты? Он помолчал. — Я смотрел Олимпиаду по телевизору. Мне было шесть. Увидел мужское одиночное катание и сказал маме: «Хочу как он». Мама привела. Тренер сказал: «Мальчик тяжёлый, не прыгнет». Я прыгнул. Через год — четверной. — Тоже вредный с детства. — Выходит, так. Они прошли мимо пруда. Лёд на воде уже встал, но тонкий, опасный. На другой стороне мальчишки играли в хоккей самодельными клюшками. — Скучаешь по одиночному? — спросил Джекс. — Иногда. По тому, что ни от кого не завишу. Сама упала — сама встала. А в парах… если он ошибётся — упадёте оба. — Боишься? — Боялась. Сейчас — нет. — Она посмотрела на него. — С тобой не боюсь. Он отвернулся, но Помни заметила, как дрогнули его ресницы. Они вышли к маленькому кафе на краю парка — стеклянное, с видом на аллею. Джекс предложил зайти выпить кофе. Помни согласилась. Внутри было тепло, пахло корицей и выпечкой. Они взяли по чашке — он чёрный эспрессо, она капучино с корицей — и сели у окна. — Ты корицу любишь? — спросил он, глядя на её пенку. — А ты нет? — Нейтрален. — Это потому что у тебя нет вкуса. Он хотел ответить, но дверь кафе звякнула, и внутрь вошла девушка. Высокая, в дорогом пуховике и сапогах на каблуках.. в декабре. Она оглядела зал, и её взгляд упал на них. На Джекса. Помни заметила, как он изменился. Плечи напряглись, челюсть сжалась, пальцы на чашке побелели. — Джекс? — женщина подошла к их столику. — кажется, мы встречаемся слишком уж часто. Это была она, Риббит. Бывшая партнёрша. Та самая, которая сломала палец и ушла в Канаду. Та, которая сказала всем, что он агрессивный. — Риббит, — Джекс кивнул, голос ровный, но ледяной. — Ты еще тут? — На пару дней задержалась. У родителей дела. — Она перевела взгляд на Помни. — А это… твоя новая партнёрша? Помни, да? — Да, — сказала девушка. Её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Удачи вам, — Риббит улыбнулась, но улыбка была фальшивой. — Только осторожнее. Джекс — человек сложный. — Я не жалуюсь, — отрезала Помни. Риббит удивлённо подняла бровь. Посмотрела на Джекса, потом снова на Помни. — Ну, смотри. — Она достала телефон. — Джекс, давай обменяемся номерами? Может, все таки приедешь на празднование? — Нет, — сказал он. — Почему? — Не вижу смысла. Риббит замерла. Её лицо на секунду исказилось — обидой, злостью, но она быстро взяла себя в руки. — Как хочешь. Пока, ребята. — Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Будто и пришла сюда не за кофе или сладким. Или забыла об этом от обиды на второй отказ. Тишина. Помни смотрела на Джекса. Он сидел неподвижно, глядя в свою чашку. Пальцы всё ещё сжимали эспрессо — Ты в порядке? — спросила она. — Да. — Он не поднял глаз. — Врёшь. Он молчал долго. Потом выдохнул. — Я думал, что прошло. А она заходит, и меня трясёт. До сих пор. — Она красивая, — сказала та, и сама не поняла, зачем это сказала. — Красивая? — он поднял голову. — Она — фальшивка. Внутри пустота. Я потратил пять лет, чтобы это понять. — А снаружи — красивая, — повторила Помни, и в голосе проскользнуло что-то кислое. Он посмотрел на неё внимательно. — Ты ревнуешь? — Нет. — Ревнуешь, — он почти улыбнулся. — К бывшей партнерше? — Я не ревную. Просто… она такая… вся из себя. А я в свитере, который стирала сто раз. Джекс отставил чашку. Наклонился к ней через стол. — Эй, Пом-пом. Она подняла взгляд. смотря на него из под длинных ресниц. — Она красивая, как витрина. А ты красивая, как живой человек. Я выбираю живое. Даже если оно огрызается и завязывает мне шнурки. — Ты сравниваешь меня с витриной? — Я говорю, что ты лучше. Она не нашлась, что ответить. В груди разливалось тепло — не от кофе. Она отвела взгляд, уставилась в окно. — Ладно, — сказала она. — Убедил. Но если ты ещё раз назовёшь меня так при посторонних, я скажу, что ты храпишь. — Я не храплю. — Ты храпишь. Я слышала через стенку. Он рассмеялся. Громко, на полкафе. Несколько посетителей обернулись. — Идиотка, — сказал он. — Идиот, — ответила она. Но в этот раз прозвучало почти ласково. Они гуляли до вечера. Зашли в книжный магазин, где Джекс купил детектив, а Помни - французский роман, который вряд ли прочитает. После съели по хот-догу в парке, обжигая пальцы. Посмотрели на закат с мостика через реку. Они остановились у её подъезда — старой пятиэтажки с облупившейся краской и домофоном, который работал через раз. Фонарь над крыльцом мигал, выхватывая из темноты то его лицо, то её. Помни сняла шарф. Медленно, не торопясь — кончиками пальцев, чувствуя ворсистую ткань, ещё хранившую его тепло. — Держи, — сказала она, протягивая. — Спасибо. А то я бы замёрзла. — Не замёрзла бы. Ты вообще не умеешь мёрзнуть, — ответил Джекс, но шарф взял. Накинул на шею, затянул концы. — Только притворяешься. — Я не притворяюсь. — Притворяешься. Как и тем, что тебе всё равно на Риббит. Она хотела возразить, но передумала. Прислонилась спиной к холодной стене подъезда, посмотрела на него снизу вверх. — Ладно, — сказала она. — Не всё равно. Бесит, что она такая… гладкая. У тее всё продумано: причёска, улыбка, слова. Даже уйти красиво умеет. — Ты тоже умеешь красиво уходить, — заметил Джекс. — Например, когда хлопаешь дверью раздевалки. — Это не красиво. Это громко. Он усмехнулся. Сделал шаг ближе, оперся плечом о стену рядом с ней. Теперь они стояли бок о бок, глядя на пустую улицу, где ветер гонял позёмку. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил он. — Настоящее. Не про спорт. Помни молчала долго. Смотрела, как снежинки падают в круг света от фонаря, кружатся, тают на асфальте. — Был один парень, — сказала она тихо. — Не из фигурного катания, офисник. Мы встречались два года. Он любил, когда я готовила завтрак. Говорил, что у меня хорошо получается яичница с помидорами. — Как у меня в деревне? — уточнил Джекс. — Лучше, — она слабо улыбнулась. — Но дело не в яичнице. После травмы, когда врачи сказали, что одиночное катание закончено, я была… злой. Очень злой. На всех. На себя. На мир. Я кричала по ночам, плакала в ванной, бросала тарелки об стену. Джекс слушал молча. Не перебивал. — Он пытался помочь. Приносил лекарства, уговаривал пойти к психологу, гладил по голове. А я отталкивала. Говорила, что он не понимает, что его жизнь — это скучный офис, а у меня рушится всё. — Помни сглотнула. — Однажды мы поругались. Я накричала на него при наших друзьях. Он тогда ничего не сказал, просто встал и ушёл. — И больше не вернулся? — спросил Джекс. — Вернулся. Через три дня. Собрал свои вещи. Сказал: «Я люблю тебя, но с тобой невозможно. Ты разрушаешь не себя — ты разрушаешь всех, кто рядом». — Её голос дрогнул. — И ушёл. Насовсем. Она замолчала. Снег продолжал падать. — Ты винишь себя? — спросил тот. — Тогда — да. Думала, что я сломана. Что никто не сможет быть со мной, потому что я взрываюсь, когда больно. — Она повернула голову к нему. — А потом я встретила тебя. И ты оказался ещё более взрывным, чем я. — Спасибо на добром слове. — Не за что. — Она усмехнулась, но тут же посерьёзнела. — Джекс, я не хочу тебя разрушить. И себя не хочу разрушать. Поэтому мы договорились — только дружба. Потому что если мы начнём что-то кроме… я испугаюсь. И снова начну кричать. Он долго смотрел на неё. Потом выдохнул — пар облачком улетел в морозный воздух. — Ты поэтому ударила меня тогда? — спросил он. — Не потому что я мудак. Потому что боялась, что я стану для тебя важным? — Я ударила, потому что ты мудак, — ответила Помни. — Но да. И поэтому тоже. Он помолчал, перебирая в голове её слова. — А мой бывший партнёр — та, про которую ты говоришь, что она гладкая — она была как твой офисник? — спросил Джекс. — Ушла, потому что я разрушал всё вокруг? — Ты не разрушал. Она просто была слабой. — А твой офисник? — Тоже слабым, — твёрдо сказала Помни. — И я была слабой. Мы все слабые. Но, — она коснулась его рукава кончиками пальцев, — ты не ушёл. Даже когда я тебя ударила. Даже когда мы ругались в деревне. Ты остался. — Мне некуда было идти, — сказал он. — Тренер закрыл нас в модуле. — Ты мог бы не завязывать мне шнурки. Мог бы не приносить кофе по утрам. Мог бы не вставать ночью, чтобы подкинуть дрова в печку. Но ты делал. Потому что ты не слабый. И потому что я тебе не безразлична. Он не ответил. Только сжал её пальцы, лежащие на его рукаве. Осторожно, как будто боялся сломать. — Безразлична, — повторил он. — Это мягко сказано. — А как жестко? — Я не знаю. У меня нет слов для этого. Помни убрала руку. Оттолкнулась от стены. — Ладно, Джекс. Мне пора. Завтра снова в шесть. — Завтра в шесть, — эхом отозвался он. Она сделала шаг к двери, но остановилась. — Джекс. Спасибо, что выслушал. Про офисника. Я никому не рассказывала. — Спасибо, что рассказала. — Он посмотрел ей в глаза. — Ты не сломана, Помни. Ты просто живая. И это лучше, чем быть гладкой витриной. Она улыбнулась — тепло, благодарно. — Иди уже. А то я сейчас снова ударю. — За что? — За то, что ты хороший. Это бесит. Он рассмеялся. Она вошла в подъезд, хлопнув тяжёлой дверью. Зашла в лифт, нажала кнопку своего этажа. Прислонилась к зеркальной стене и вздохнула. Но в этот раз — с облегчением. И с какой-то новой, светлой грустью по тому офиснику, который не смог остаться. И огромной, пугающей благодарностью тому, кто остался. Она достала телефон. Написала: «Ты говоришь, я живая. А ты?»

«Я учился быть живым. С тобой — получается»

Она не ответила. Просто зашла в тёмную прихожую, скинула ботинки, уткнулась носом в свой свитер, который всё ещё пах его шарфом. И заплакала — тихо, по-хорошему, в первый раз за долгие годы не от боли, а от того, что её наконец поняли.