Лед, который нас сожжёт

Помни стояла у борта, и её правая коленная чашечка пульсировала тупым, предсказуемым ритмом. Она знала эту боль. Не острую — ту, фоновую, которая живёт внутри уже три года, как напоминание о том, что её тело предало её раньше, чем тренеры. Она провела ладонью по лезвию конька — металл был ледяным, гладким, как хирургический инструмент. Запах катка бил в нос - озонированный воздух, старый пластик бортов, пот и хлорка. Этот запах Помни вдыхала с пяти лет. Он стал таким же родным, как запах маминого плеча. — Ты серьёзно, Королер? — спросила она, не оборачиваясь. — Это тот самый «идеальный вариант», о котором ты говорил две недели? Королер вздохнул — так вздыхают люди, которые видели, как олимпийские надежды разбиваются о бытовую жесть. — Помни, у нас выбор между ним и инвалидной коляской. Хочешь закончить сезон в паре с дедом из ветеранского турнира? — Дед хотя бы не смотрит на меня как на врага народа. Помни наконец повернулась и впервые вблизи увидела Джекса. Он стоял у центрального круга, скрестив руки на груди. Свет заливал его фигуру сбоку, а огромные окна катка пропускали серое зимнее утро. И в этом свете он выглядел как гравюра: резкие скулы, тёмные брови, полное отсутствие цвета на лице. Ни румянца, ни улыбки. Только глаза — серые, почти прозрачные — смотрели сквозь неё, как сквозь стекло витрины. «Красивый», — подумала девушка, и тут же мысленно дала себе подзатыльник. Красота не держит выбросы. Джекс не спеша подъехал к ним. Она услышала звук его лезвий: не скрежет, а мягкую, уверенную езду по катку — так режут лёд профессионалы, которые не тратят ни миллиметра энергии. Он остановился ровно на границе её личного пространства. Расстояние — метр. Не ближе. — Помни, — сказал он. Голос низкий, без интонаций. Как будто диктор объявляет погоду. — Джекс, — ответила она. — Наслышана. Она врала. Она ничего о нём не знала, кроме слухов. Но сейчас, стоя рядом, она ощутила странную вещь: его тепло. Несмотря на холодную позу, от него шло ровное, живое тепло — через толстовку, через воздух. И это раздражало. Потому что Помни привыкла к холоду. Лёд был её стихией. А тут — кто-то тёплый. Непрошено. Королер сразу дал команду пробовать поддержку: — Базовый заход. Помни— бедро, Джекс — талия. Как в учебнике. Легко, аккуратно. Девушка сняла чехлы с лезвий и выехала на середину. Под ногами — идеальный, свежезалитый лёд. Она любила этот момент, когда конёк касается поверхности и она чувствовала, как лезвие врезается ровно на миллиметр, оставляя за собой белый след. Звук всегда нежный, почти музыкальный, как скрипка. Джекс встал сзади. Она ждала его рук на своей талии — и вот они легли. Ощущение было… странным. Его ладони — широкие, с длинными пальцами — обхватили её талию ровно под рёбрами. Не выше, не ниже. Идеально, как по учебнику. Но давление — слишком лёгкое, почти невесомое. Как будто он боялся сломать её. — Ты меня за почки держишь, — сказала она, хотя это было не совсем правдой. Просто ей хотелось, чтобы он сжал сильнее. Чтобы она почувствовала границы. — Выше. — Если подниму выше, ты испугаешься, — ответил он спокойно. — Я никогда не пугаюсь. — Тогда докажи. Девушка согнула ногу в колене, упёрлась левым коньком в его бедро — и в этот момент всё смешалось. Её тело знало, что делать: разбег, прыжок, перенос веса. Но его руки — эти тёплые, осторожные руки — внезапно сжались. Слишком резко. Она почувствовала, как её талию сдавило стальным обручем, и инстинктивно дёрнулась вверх, чтобы ослабить хват. Он не ожидал. Потерял равновесие. Падение было некрасивым. Она ударилась плечом об лёд — холод пронзил кожу даже через толстовку. Лёд оказался твёрже, чем она думала. Острая боль вспыхнула в локте, и на секунду в глазах потемнело. А потом она почувствовала, что лежит на нём. На Джексе. Его грудная клетка вздымалась под её спиной, и сердце — удивительно быстрое, горячее — билось где-то у её лопатки. — Убери локти, — прошипел он. Она скатилась в сторону и встала. Отряхнула колено — оно ныло, но терпимо. Зато левая лопатка горела от удара. И ещё горело то место на талии, где только что были его пальцы. — Ты специально? — спросил тот, поднимаясь и потирая затылок. — Ага, специально. Чтобы ты понял: держать партнёршу надо не как мешок с картошкой. — Мешок с картошкой хотя бы не ёрзает. — А ты слишком много ноешь! Их голоса звенели в пустом катке. Где-то на трибуне засмеялась уборщица. Но внутри Помни что-то ёкнуло. Она не могла понять — что. То ли адреналин, то ли злость, то ли ещё что-то, чему она не хотела давать имя. Кейн - друг Королера еще с начала карьеры, их новый хореограф, выключил музыку и посмотрел на них поверх очков. — Дети, вы меня утомили. Заезд сначала. И если вы не перестанете сверлить друг друга взглядами, я заставлю вас кататься в паре с этим пингвином. Он показал на мягкую игрушку — синий пингвин в вязаном шарфе, забытый кем-то из детской группы на скамейке. Помни сделала глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие. Она почувствовала, как под мышками выступила испарина — от напряжения, не от усталости. — Слушай, — тихо сказала она, пока Кейн копался в телефоне. — Я знаю, что ты не хотел этой пары. Я тоже не хотела. Но если мы сейчас не возьмём себя в руки, я останусь без сезона. А у меня нет другого сезона. Джекс замер. Его взгляд скользнул по её лицу — медленно, изучающе. Она почувствовала этот взгляд кожей. Как прикосновение. Сухое, горячее. — Почему это у тебя нет другого сезона? — спросил он. — Колено. — Она коротко кивнула на правую ногу. — Врачи дали год. Может, два. Так что давай без твоей ледяной королевской походы. Просто сделаем работу. Он молчал несколько секунд. Потом его руки снова легли на её талию — но теперь иначе. Пальцы чуть сжались, уверенно, не больно. И она вдруг поняла: он перестал бояться её сломать. — Не падай, — сказал он. — Не урони, — ответила она. Кейн включил музыку. Ноктюрн Шопен. Си-бемоль минор. Первые такты — тихие, как дыхание под лёд. Девушка закрыла глаза на секунду. Она знала эту мелодию. Её играла мама, когда Помни было семь, а колени ещё не болели. Но сейчас она слушала её иначе: не ушами, а позвоночником. Джекс оттолкнулся. Она оттолкнулась следом. Их синхронность родилась не из репетиций — из нужды. Из того, что оба ненавидели проигрывать. Два шага — и они уже двигались в одном ритме. «Скольжение», — подумала та. Вот что она любила больше всего. Не прыжки, не вращения, а это чистое, бесшумное движение, когда лёд под лезвием становится продолжением твоей воли. Она наклонилась вперёд, и парень — она кожей чувствовала — сделал то же самое. Поддержка. Она прыгнула ему на бедро — и на этот раз всё получилось. Его левая рука обхватила её талию, правая — легла под колено. Она вытянула спину, откинула голову назад, и мир перевернулся. Потолок катка стал полом, пол — потолком. Светлые лампы поплыли перед глазами, как звёзды в ночной воде. Помни всегда боялась этого момента в поддержках — потери ориентации. Но сейчас, с его руками, она не боялась. Потому что его пальцы держали её так, будто она стоила дороже золота. Два оборота. Три. Джекс замедлил вращение, и она почувствовала, как её опускают вниз — плавно, как пушинку. Лезвия коснулись льда. Это скольжение показалось ей самым красивым звуком на свете. Они замерли лицом к лицу. Его дыхание — горячее, частое — коснулось её щеки. Она видела каждую ресницу, каждую микро-трещинку на его губах. И в его глазах — серых, почти прозрачных — вдруг вспыхнуло что-то живое. Не лед. Огонь. — Ты пахнешь мятой, — сказал он. — Ты нет. Дыши в другую сторону. Она оттолкнулась и поехала делать круг. А внутри у неё всё дрожало — не от холода, не от усталости. Оттого, что она впервые за три года почувствовала себя не сломанной. Не одинокой. Сзади Джекс тихо выругался — поскользнулся на её следе. И Помни улыбнулась и тихо рассмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему