Связанные нитью

Первые дни в чужом бункере слились для Мэри в один бесконечный серый ком. Она спала урывками, просыпалась от каждого шороха, каждые несколько часов проверяла, жива ли Лили. Девочка дышала ровно, неестественно тихо для ребёнка. Мэри заметила это сразу, но не знала, что делать. Её шестилетняя сестра, которая ещё неделю назад бегала по коридорам их старого бункера и звонко смеялась, теперь молчала. Лили не плакала. Не просилась к сестре на ручки. Не задавала вопросов. Она просто сидела на своей койке в углу медотсека, сжавшись в маленький комочек, и смотрела в одну точку. Иногда на дверь. Иногда в стену. Иногда на Мэри. Но глаза у неё были пустые. Мэри присела перед ней на корточки, взяла холодные маленькие ладони в свои. — Лили, посмотри на меня. Девочка подняла глаза. — Фрэда больше не будет, — сказала Мэри. Тихо. Твёрдо. Безжалостно, как учил её брат. — Ты поняла? Лили кивнула. Медленно. Без звука. — Теперь только я и ты, — продолжала Мэри. — Здесь чужие люди. Мы должны быть тихими. Не мешать. Помогать, если попросят. И никому не доверять. Ты поняла? — Да, — прошептала Лили. Голос детский, тонкий, но в нём не было каприза. Только усталость. — Хорошая моя, — Мэри погладила её по голове. — Ты у меня умница. Мы справимся. Она не знала, верит ли в это сама. Но Лили не должна была видеть её сомнений. Через несколько дней, когда Мэри немного пришла в себя, она начала брать Лили с собой в медотсек. Девочка сидела на ящике в углу, смотрела и запоминала. Мэри учила её подавать инструменты, сперва просто называть, потом протягивать. Рут сначала косилась недовольно, потом привыкла. — Пусть учится, — буркнула она. — Лишние руки не помешают. Хоть какая-то польза. Лили кивала. Молча. Быстро. Бесшумно передвигалась по тесной комнате, подавала бинты, ножницы, иглы. Никогда не спрашивала «зачем», никогда не капризничала. Мэри смотрела на неё и чувствовала, как что-то сжимается внутри. Её девочка взрослела слишком быстро. И почти беззвучно. Мэри не знала, как к ней относятся в бункере. Она старалась не замечать. Не смотреть, не встречаться глазами с солдатами, не обращать внимания на шёпот за спиной. Но шёпот был. — Это та, с южного? — слышала она, проходя по коридору. — Говорят, брат её погиб. Солдат. — А сама ничего. Худая, конечно, но мордашка… Мэри опускала голову и шла быстрее. Она не давала отпор. Не потому, что была слабой, хотя слабой она и была: после голода и перехода ноги подкашивались, руки дрожали, когда она поднимала тяжёлое. А потому, что это было не её место. Она здесь чужая. Беженка, которую терпят из уважения к мёртвому брату. Одно неосторожное слово и их с Лили вышвырнут обратно, в пепел. Поэтому она молчала. И делала вид, что не слышит. Но однажды в медотсеке, когда она перебирала бинты, а Лили дремала в углу, дверь открылась, и вошёл солдат. Молодой, наглый, с приклеенной улыбкой. Тот самый, который назвал её красавицей в первый день. — Привет, красавица, — протянул он, прислоняясь к косяку. — Скучаешь? Мэри не подняла головы. — Вам что-то нужно? — спросила она ровно. — Нужно познакомиться. — Он шагнул ближе и положил руку на ящик рядом с ней. Близко. Слишком близко. Мэри почувствовала запах пота и машинного масла. — Ты здесь новенькая, — сказал он. — А новенькие знакомятся со старыми. Поближе. Мэри замерла. Пальцы сжали бинт так, что побелели, но она старалась не показывать страх. — Отойди от неё, — раздался голос с порога. Рут стояла, поджав губы. Маленькая, сухая, но в её глазах горело такое, от чего солдат сразу убрал руку. — Иди отсюда, Бил, — сказала Рут. — Здесь лазарет, а не бордель. Будешь путаться под ногами, скажу командиру. Бил оскалился, но отступил. — Ладно, ладно, старая. Я пошутил. Он вышел, бросив на Мэри последний взгляд, масляный, обещающий. Рут подошла к столу, взяла бинт из рук Мэри, разжала её пальцы. — Не сжимай так. Следы останутся. — Спасибо, — выдавила Мэри. Рут помолчала, потом добавила, даже не глядя на неё: — Не за что. Я не тебя защищаю. Просто не люблю, когда в моём лазарете бардак. Ты здесь никто. Пришла, попросилась. Командир пустил из уважения к твоему брату. Но это не значит, что ты в безопасности. Здесь никто не в безопасности. Особенно молодые и красивые. Запомни. Мэри кивнула. Посмотрела на свои руки. Они дрожали. Она сжала их в кулаки, подержала, разжала. Ладони горели, но она не обратила внимания. Дрожь не прошла, но стала меньше. «Будешь бояться — сожрут», — сказал бы Фрэд. Она почти услышала его голос. — Я запомнила, — сказала она вслух. Рут кивнула, будто проверяла, усвоила ли урок. — Ладно. Показывай, что умеешь. Иглу держать можешь? Нитку вдевать? — Могу. — Тогда работай. Лили пусть сидит в углу, не мешает. Если будет мешать, выгоню. Мэри кивнула. С этого дня Рут стала её учить, без нежности, без жалости, но толково. Показывала, где что лежит, кто из солдат приходит с какими ранами, как экономить бинты, когда не хватает спирта, как зашивать глубокие порезы, если нет анестезии. — Обезболивающих у нас почти нет, — говорила она буднично. — Так что привыкай. Солдаты воют, ты не обращай внимания. Когда шьют, всем больно. Мэри слушала, запоминала, делала. Лили сидела в углу и молчала. Через несколько дней в лазарет заглянул старик. Мэри видела его впервые, седой, с трясущимися руками, в белом халате, который когда-то был белым, а теперь стал серым от стирки. Он выглядел как человек, который забыл, где находится. — А это кто? — спросил он, глядя на Мэри пустыми глазами. — Новая медсестра, — сказала Рут. — Беженка. Сестра Фрэда. — Фрэда? — старик наморщил лоб. — А, того солдата. Жаль. Хороший был мальчик. Он повернулся и вышел так же тихо, как вошёл. — Это фельдшер Эван, — сказала Рут, не глядя на Мэри. — Он тут главный, но немного контуженный. Работать умеет. — Я запомню, — сказала Мэри. Рут кивнула, помолчала, потом добавила: — И ещё. Тут есть одна, Эмма. Она будет говорить гадости. Не слушай. Мэри не пришлось ждать долго. Эмма появилась в лазарете под вечер. Высокая, с острыми скулами и глазами, которые, казалось, видели всё плохое, что только могло случиться. Она не поздоровалась. Не представилась. Просто встала у стола, скрестив руки на груди, и уставилась на Мэри. — Так это та, про которую все шепчутся, — сказала она. Голос у неё был скрипучий, как несмазанная железяка. Мэри не ответила. Продолжала сортировать бинты. — Ничего, — продолжала Эмма. — Прогреешься. Тут долго холодными не ходят. Найдёшь себе кого-нибудь. Может, даже командира. Говорят, он на тебя посматривает. Мэри подняла голову. Посмотрела на Эмму. Та ухмылялась, недобро, с удовольствием. — А может, кого попроще, — добавила Эмма. — Лишь бы сытнее. Так ведь? Вон уже как перед солдатами глазами стреляешь. Рут фыркнула из своего угла, не оборачиваясь. — Отстань от неё, Эмма. У неё ребёнок. — У всех есть дети, — огрызнулась Эмма. — А у некоторых ещё и совесть есть. Она перевела взгляд на спящую Лили, задержалась на секунду, потом посмотрела на Мэри. В глазах не было жалости. Только холод. Улыбнулась. И вышла, оставив после себя запах затхлой ткани и злости. Мэри сидела, сжимая бинт в руках, и смотрела в стену. Лили в углу спала, или притворялась, что спит. В бункере было тихо. Только гул генератора где-то далеко, только чьи-то шаги за стеной. Никто не смеялся. Никто не плакал. Даже Лили спала без звука.