Любовь - всегда

      Впервые с детского, беззаботного возраста они ощущал себя такими свободным. Ветер, запутывающийся в их волосах, был их неотъемлимой частью. Он словно существовал с ними в незримом и очень странном симбиозе, а не был лишь одним из многих прекрасных явлений в этом месте. Он нёс их между длинных колосьев с такой скоростью, будто ноги никогда не отталкивались от земли, да им это и не надо было, они летели с того момента, как прибыли сюда.       Кажется, что Итадори не особо отличался от своего нормального состояния: такой же улыбчивый, такое же шумный, такой же смешливый и до безумия глупый. Он бежал впереди, но старался относиться с понимания к не столь не развитому в физическом плане телу девушки, поэтому обгонял всего на пять шагов. При этом же он постоянно оборачивался, проверяя всё ещё ли она за ним и не затерялось в густой траве, достающей до пояса. И Нобара, конечно же, терялась. Это происходило больше с целью понаблюдать, как удивлённо взлетают ко лбу брови парня, а без того большие глаза, округляются ещё больше, грозясь выпасть и начать её поиски на самой земле. За всем этим девушка наблюдала из-за высоких луговых растений, прицепляющихся к её волосам, стремясь утащить к себе или наоборот помогая прятаться.       Эта шалость неизменно заканчивалась лёгким касание Юджи по её плечу. Она всегда вздрагивала, а потом замирила и будто нехотя (очень старательно делала вид, что это так), брала того за руку, вплетая в его горячую ладонь свои замершие пальцы. Потом Итадори всегда помогал ей подняться и бережно отряхивал юбку, чтобы снова увлечь Кугисаки в их путь в неизвестность.       Порой они останавливались и по общему желанию — передохнуть, перевести дыхание и понаблюдать за неизменно прекрасным видом бесконечных золотистых и зелёных полей, в которые, как в косы вплетались редкие цветы. Хотя, вероятно, Юджи тормозил только ради последнего, ведь он никогда не выглядел уставшим. О Нобаре же такого никак сказать нельзя было: дыхание приходило к ней через раз, а сама она казалась бледнее трупа, покоявшегося на столе морга. В общем, выглядела она, по собственному мнению, неважно, хотя для Итадори это было совсем не так.       Бывало, что он отходил куда-то в моменты особой тишины между ними, когда девушка больше была заинтересована растрепанными волосами и запачканной одеждой. Делал он это тихо и почти незаметно. Если бы не украткие взгляды Нобары, которые оказались секретнее, она бы, пожалуй, не смогла бы каждый раз сохранять отстраненную маску, не волнуясь о пропаже. А потом Итадори возвращался. Он проводил тяжёлым ладонями, явно скрывающими многотонную печаль, по её плечам, заставляя вздрагивать независимо от того насколько она была к этому готова. Потом проводил по шеи. Аккуратно, еле касаясь кожи пальцами и проигрываю какую-то неслышную мелодию на её волосах. А когда девушка наконец поворачивалась, он оставлял тёплую ладонь на её щеке и просто смотрел. Это было долго, Нобара хотела бы сказать, что утомительно, но на самом деле сама не против была тонуть в этих тёмных глазах, в которых смешивалась вся нежность этого красивого «мира», а вместе с ней и печаль. И вот её Нобара хотела бы забрать себе, хоть и никогда не признается об этом вслух, ведь не так смела как Юджи, готовый любить всем своим большим сердец и, вероятно, не особо большим мозгом. Она хотела бы, чтобы этот дурак был всегда улыбчивым, полный непосредственноти и глупого позитива. Но это вряд ли было возможно, ведь он уже умирал, как минимум раз.       Когда рука Итадори исчезла с её щеки, а его тёплые губы заменяли её, согревая ещё лучше, это значило, что он снова заложил ей за ухо цветок. Нобара, конечно, поворчит, объясняю своё недовольство "подселением ей на голову мерзких букашек", но подарок оставит. Это произведение природы всё равно снова улетит, когда они сорвуться с места, держась за руки и не решаясь сказать "люблю". Кто-то думал, что ещё слишком рано, а кто-то, что уже поздно.       Поля невероятной красоты, каких было не найти не то, что в Японии, во всем мире их не было, не могли продолжаться вечно. А ветер не мог оставаться нежным голосом природы, идушем им навстречу, как приветливый сосед.       Белесые пятна пришли неожиданно, залетая прямо в глаза и мешая смотреть в сильную спину, ища в ней спасения, помощь и поддержку. Единственный источник тепла теперь находился в её руке. Итадори горел жизнью, решимостью, мечтой и верой во что-то большее. А самое главное с каждым шагом он сжимал руку девушки сильнее, понимая, что «любовь» в нем тоже пылает так, чтобы согреть не только его самого, но и живого мертвеца за спиной.       Зима пришла в эти поля быстро и резко, покрыв каждый высокий колосок снегом, заставляя перейти на шаг, осторожный и настороженный. Вперёд путь всё ещё был, но пройти по нему становилось намного сложнее. Тем не менее рук они не распустили: пальцы сжимал чужие ладони, так словно от этого зависила жизнь, возможно, не их самих. Итадори боялся не успеть, а Нобара отпустить, проиграть и больше не увидеть смеющиеся глаза и улыбку.       Её рука совсем ослабла, а ноги тонули в снегу. Она не могла больше идти и как бы не хотела оставить этого дурака близко и ещё ближе, пальцы больше не могли сжимать, они стали чем-то между непластичной глиной и замерзающей древесиной, которая становилась только хрупче и могла разрушиться от любого неосторожного сжатия. Кугисаки хотела ещё многое сказать, но уже не могла, да и, казалось это ещё более жестоким чем молчать.       «Люблю» — это то, что никто не сказал, но каждый знал. Это было то, что застрало на кончике языка, в высокой траве, в коротких волосах Нобары, в розовой голове перед ней, в высоких сугробах и каплях крови, которые пачкали светлое полотно.       Она остановилась, выронив руку из чужой ладони. Так Итадори тоже остановился. Она не имела понятия, что он видел перед собой: бескранее поле, полное цветов, бесконечный белый холод или этап разложения. Она знала только то, что у неё ужасно болела голова, а глаз словно стекала вместе слезами и чем-то тяжёлым и неприятным. Она знала, что кровь спускалась быстро, но ещё не знала, как скоро сама окажется там. До этого пришёл страх.       Она не хотел и боялась падать. Она боялась, что остановилась навсегда. Она боялась, что Юджи это видел и по его теплом лицу бежали дорожки горячих слёз. Она боялась того, что не почувствовала холод на лице, когда всё же упала. Она боялась темноты, которая пришла к ней после этого. А ещё сильнее она испугалась голоса, когда-то нежно, добродушного, полного тепла, веры в лучшее и юношеский свободы, который теперь звучал, как холодный метал, протираемый друг об друга.       — Просыпайся уже.