Пока не пришёл твой закат

— Виктор. — М-м? — Ты уже очень долго смотришь на доску. — Угу. — Нужна помощь с уравнением? — Нет, спасибо. — Уверен? Я мог бы помочь. — Сказал же, всё нормально. Джейс откинулся на стуле, прикрыл глаза и испустил глубокий вздох. Виктор даже ни разу не удосужился отвернуться от доски, чтобы взглянуть на него, из-за чего Джейс всё утро чувствовал себя несчастным. Как же его бесило это неестественное повисшее между ними молчание. Этот густой смог негодования-горечи-отчаяния, наполняющий воздух с момента давешней стычки. От уютной дружеской атмосферы не осталось и следа: никаких непринуждённых разговоров, никаких шуточных споров, даже никакого «спасибо», ведь кофе, который Джейс утром сварил Виктору — и добавил столько сахара, что тот грозился нанести непоправимый ущерб поджелудочной — так и остался нетронутым. Любые попытки поговорить с Виктором о таких мелочах, как максимальное напряжение хекстековых конденсаторов, были встречены в лучшем случае сдержанными кивками и небрежным пожатием плеч. Джейсу казалось, что он медленно но верно сходит с ума. Насколько он помнил, за все годы дружбы они с Виктором ни разу всерьёз не ругались. Их характеры, хоть и были разными, отлично друг друга дополняли. Покладистый и чуткий Джейс из кожи вон лез, чтобы партнёру было хорошо — обычно с помощью маленьких знаков внимания, например, приносил Виктору кофе, готовил ему обед или предлагал сходить по делам вместо него. Что до Виктора, его спокойная и уравновешенная натура запросто утихомиривала Джейса всякий раз, когда тот испытывал приступ раздражения или тревоги. Подобная динамика так успешно предотвращала серьёзные ссоры, что Джейс даже не мог припомнить, чтобы хоть раз видел Виктора в гневе. Так было до вчерашнего дня. Моя личная жизнь — не твоё дело. Он это знал. Конечно знал. Этот глупый список составлялся не ради того, чтобы совать нос в личную жизнь Виктора или, того хуже, осуждать его выбор. Это была всего лишь искренняя, хоть и крайне неудачная попытка спасти жизнь партнёра. Ему казалось, что он имел право нарушить личные границы Виктора, потому что глубоко укоренившееся убеждение партнёра в том, что возлюбленный никогда не ответит ему взаимностью, могло быть признаком того, что — согласно теории Джейса — болезнь искажала его суждения. Какое удобное оправдание, с горечью подумал Джейс. Потому что на самом деле он и правда совал нос, и правда осуждал. Он хотел знать. По-прежнему хотел. Даже сейчас. Он больше не мог прикрываться благими намерениями. Он хотел знать. С тех самых пор, как он узнал о чувствах Виктора, любопытство снедало его, как вгрызающийся в мозг дикий зверь, которого невозможно игнорировать. Он снова и снова ловил себя на том, что задаётся вопросом, кто же тот мужчина, что смог заинтересовать Виктора; обдумывает список подозреваемых, мысленно добавляя и вычёркивая имена; в целом чувствует, как растёт его недовольство собой. И — хотя он знал, что совершенно неоправданно, — недовольство Виктором. Партнёр не доверял ему настолько, чтобы рассказать, кого любит. И у него, вероятно, были на то веские причины, учитывая, как самонадеянно вёл себя Джейс: все эти неудавшиеся попытки убедить Виктора признаться, в кого же он влюблён, настойчивые расспросы и, о чём Виктору было невдомёк, список, который Джейс сохранил вопреки желанию партнёра, а потом забыл во внутреннем кармане жилета (Джейс на мгновение похолодел, когда Виктор едва об этом не узнал; он слишком струсил, чтобы признаться в своём проступке после, и безопасности ради спрятал список между страниц дневника). Да, он не раз нарушил чужие границы. И мысль о том, что он сделал это не ради друга, как ему поначалу казалось, а ради удовлетворения собственного любопытства, ставила в ступор. Вечером после их ссоры Джейс долго размышлял, откуда взялось такое непомерное любопытство. Его никогда не интересовали сплетни или личные дела других людей; напротив, всё его существо противилось самой мысли о том, чтобы предать доверие партнёра, раскрыв кому-то ещё личность его возлюбленного. Затем его настигло осознание: Виктор не доверял ему настолько, чтобы посвятить в свою тайну. И хотя оно задело Джейса так сильно, что он оказался к этому не готов — они же лучшие друзья и партнёры, разве Виктор ещё не понял, что Джейс никогда не предаст его доверие, разболтав секрет? — он заодно почувствовал облегчение, потому что да, конечно, вот же оно! Это всё объясняло. Его неуёмное любопытство. Его негодование. Его… боль от резкой реакции Виктора, Но недостаток доверия со стороны Виктора был лишь царапиной. Была и другая, более глубокая рана, которая болела сильнее, чем Джейс мог вообразить. Зияющий порез, свежий, грубый, сокрытый в самой глубине его сердца. А преследующее его воспоминание о выражении лица Виктора — холодном суровом взгляде и непривычно ледяном голосе — снова и снова заставляло эту рану ныть, пронизывая болью всё его существо. Моя личная жизнь — не твоё дело. Слова резали по сердцу, впиваясь в самое нутро, оставляя после себя боль, печаль и нечто слишком похожее на горе. С какой-то нездоровой увлечённостью Джейс вновь и вновь проигрывал их в голове, терзая себя в попытке понять почему — почему они причиняли такую боль? Почему его так мучила эта простая, совершенно здравая констатация факта? Ему не должно быть так больно. Ему вообще не должно быть больно — и точка. Моя личная жизнь — не твоё дело. Слова Виктора не оставляли места для разночтений. Они били в самую суть — которая состояла в том, что Джейсу не следовало лезть не в своё дело. И да, с этим Джейс был согласен, согласен, ладно, Виктор был прав, личная жизнь партнёра — не его дело, так почему тогда ему было так больно? Мягкими движениями Джейс рассеянно перекатывал камень с ночецветом по столу, чувствуя, как гладкая поверхность нагревается под кончиками пальцев. Мне не нужно, чтобы ты лез в то, что тебя не касается, — вот что Виктор имел в виду. Но, если быть честным с самим с собой, Джейс тогда услышал лишь одно: мне не нужен ты… Из горла Джейса вырвался почти истерический смешок. На другом конце мастерской Виктор озадаченно вскинул бровь, но ничего не сказал. Испустив очередной глубокий вздох, Джейс положил самоцвет в специально изготовленную под него коробочку и обеими руками потёр лицо, мысленно закатывая глаза. Он вёл себя совершенно, абсолютно нелепо. Эта сторона жизни Виктора — личной жизни — должна была оставаться личной. Личная означает, что Джейса она не касается. И не коснётся. Как и должно быть. Только и всего, яростно подумал Джейс, пряча предыдущую мысль глубоко под слоем самообмана и отрицания. Только и всего. Скрежет мела по доске стих, сменившись стуком трости по полу. — Ты куда? — тут же спросил Джейс, так резко крутанувшись на стуле, что едва не вывихнул шею. Вопрос прозвучал грубее, чем он планировал, но видеть, как Виктор уходит, а отвратительное неразрешённое напряжение между ними остаётся, было выше его сил. Виктор взглянул на него, прищурившись. — В библиотеку, — сухо произнёс он. Джейс уже наполовину приподнялся со стула. — Хочешь, я… Что? Пойду с тобой? Составлю тебе компанию? Буду молить о прощении? Мне жаль. Прости, пожалуйста. — Не нужно, — категорично заявил Виктор, прежде чем Джейс успел закончить фразу. Тот подавлено опустился обратно на стул. — Я просто поищу кое-какую информацию. — Я могу помочь, если ты… — Я же сказал: не нужно, — раздражённо бросил Виктор и напряжённо застыл, хмурясь. Надежда Джейса померкла. Он уже было решил, что сейчас Виктор огрызнётся и опять скажет ему не лезть не в своё дело, но тот отвёл взгляд. Лицо его болезненно исказилось: закрытые глаза, плотно сжатые губы — всё говорило о сожалении. Он провёл рукой по волосам и испустил глубокий вздох. — Слушай, мне просто нужно немного подумать, ладно? Увидимся позже. И Виктор, не оборачиваясь, покинул комнату. В мастерской стало пугающе тихо. Без скрипа скользящего по доске мела и без кашля Виктора атмосфера была тяжёлой и затхлой. И тогда Джейс осознал, что пока Виктор был здесь, его раздражала тишина, — но тишина в отсутствие Виктора оказалась куда хуже.

* * *

Несколько часов спустя, когда первые оранжевые лучи заката заглянули в окно, высвечивая в воздухе пылинки и отбрасывая на пол длинные тени, Джейс отложил ручку, поёрзал на стуле, пытаясь сбросить напряжение в пояснице, и устало уставился в собственные записи. Чтобы замерить резонанс кристалла с ночецветом, ему потребовалось несколько минут; чтобы получить частоту — почти три часа. Джейс понимал, что, чтобы определить точное значение сонастройки, потребуется не один день. А ведь это было только начало: все измерения касались ночецветов, а не самой искры магии ханахаки, паразитирующей в организме Виктора. Столько же времени займут измерения с участием Виктора, а затем им потребуется несколько недель работы с полученными данными, чтобы вычислить корректные значения для ханахаки, исключающие влияние ночецветов, а затем, если повезёт, им удастся определить, из-за какого эксперимента Виктор заболел, что, благодаря их заметкам, даст значения остальных параметров и сэкономит им кучу времени… …и только тогда у них будет достаточно информации, чтобы начать работу над самим лекарством. Задача вдруг показалась неподъемной, и Джейс откинулся на стуле, тоскливо осматриваясь в поисках хоть чего-то, что могло бы вернуть ему мотивацию. Виктор так и не вернулся. Он всё ещё был в библиотеке? Джейс сомневался. Вероятно, Виктор решил закончить работу на сегодня и пошёл домой, сугубо ради того, чтобы не мучить себя компанией партнёра. Сердце Джейса провалилось в пятки, точно наковальня, сброшенная в Пилт. Он пытался извиниться перед Виктором и словами, и искренними молчаливыми жестами, он этого, очевидно, было мало. Такая злопамятность не была похожа на Виктора, и Джейс уже не в первый раз задумался, скрывалось ли за злостью партнёра что-то ещё — какая-то тревога или опасения, он не был до конца уверен. Стремясь задобрить партнёра, Джейс наблюдал за ним издалека, и обратил внимание на испуганные взгляды, которые тот на него бросал, будто Джейс был тикающей бомбой, готовой рвануть в любую секунду… А может, это просто его собственные проекции. Взгляд упал на разобранного автоматона в дальнем углу комнаты, и сердце, уже и без того тоскливо лежащее у его ног, провалилось ещё глубже, точно пыталось прорыть тоннель к центру планеты. До Дня Прогресса оставалось меньше двух недель. Он снова и снова твердил Совету, что их новое творение поразит всех до глубины души, но ожидания советников казались совершенно несущественными в сравнении с Виктором и поиском лекарства. В мире, где Виктор не болен, Джейс, может, и побоялся бы последствий того, что им нечего показать. Он бы работал над проектом днями и ночами, лишь бы сохранить репутацию и не разочаровать тех, кто в него верит. Но в мире, в котором он жил, Виктор был смертельно болен, и он просто не мог заставить себя беспокоиться о всякой ерунде. Болезнь партнёра так сильно сместила его приоритеты, что он едва себя узнавал. И всё-таки он обещал Виктору придумать способ закончить Великого Парового Голема вовремя, и это обещание, заодно с отчаянной потребностью заслужить прощение, подтолкнуло его собрать чертежи автоматона и отправиться в кабинет декана. В величественных коридорах было по большей части тихо и пустынно, разве что неприкаянно бродило несколько студентов, да нудное бормотание лекторов доносилось из аудиторий, мимо которых Джейс проходил. Спустя несколько минут он свернул за угол, спустился на один пролёт, преодолел очередной коридор, удержался от того, чтобы свернуть влево и пойти в библиотеку, и ещё несколько минут шёл прямо, пока не оказался перед большой тяжелой дубовой дверью с резными петлями. Джейс коротко постучал — и тут понял, что дверь приоткрыта. Слегка толкнув её, он просунул голову внутрь. В приёмной оказалось пусто, но Джейс знал, что профессор Хеймердингер где-то поблизости. Он был не из тех, кто уходит, оставляя кабинет не запертым. — Профессор? — нерешительно позвал Джейс. Ответа не последовало. Чувствуя себя так, будто делает что-то запрещённое, Джейс тихонько вошёл и приблизился к полированному столу. Волосы на затылке зашевелились от жутковатого ощущения, что портреты выпускников наблюдают со стен за каждым его шагом. Положив чертежи на стол, Джейс взял изящную ручку, собираясь оставить Хеймердингеру записку, открыл блокнот… и нахмурился, когда подозрительно знакомый листок бумаги скользнул между страниц и приземлился у его ног. Твою мать. Подняв его, Джейс заторможено уставился на список. Уже не в первый раз его взгляд заскользил по именам, и он ощутил не только вину, но и снова ту необъяснимую тоску, похожую на затяжную боль, рождённую чувством одиночества, даже отверженности… Моя личная жизнь — не твоё дело. Смяв листок в кулаке, Джейс сунул его обратно в блокнот и раздосадовано вздохнул. Ему стоило избавиться от списка — не в кабинете Хеймердингера, но где-то ещё, там, где его никто не найдёт. И стоило забыть обо всём этом, как и просил Виктор. И, что самое важное, ему стоило забыть об этом глупом, неуместном чувстве отверженности — или что там это было. Как только Виктор его простит и снова начнёт с ним разговаривать — а Джейс даже не сомневался, что они найдут способ всё уладить, — оно наверняка пройдёт само собой. Снова открыв блокнот, Джейс вырвал чистую страницу, написал короткую записку Хеймердингеру, объясняющую, что он был бы очень благодарен, если бы профессор взглянул на чертежи, и надеялся обсудить их в самое ближайшее время. Он усмехнулся, осознав, что нет нужды подписывать записку, ведь — забавно — в нижнем правом углу вырванной страницы уже было его имя, и положил её поверх чертежей. По позвоночнику вдруг пробежала странная дрожь. Джейс оглянулся через плечо, взгляд забегал по комнате. Чувство, будто за ним наблюдают, никуда не делось, но, осмотревшись, он убедился, что приёмная пуста. Джейс тряхнул головой. Тут не было никого, не считая его самого и парочки статуй, обрамляющих окно за столом и бросающих на него неодобрительные взгляды. Он уже собирался было развернуться и уйти, как через маленькую дверь, сливающуюся с дальней стеной, донёсся голос Хеймердингера — Джейс знал, что там находится его личный кабинет. — …так больше продолжаться не может, юноша. Болезнь усиливается с каждым днём. Ты, должно быть, уже выкашлял больше цветов, чем растёт во всём парке при Академии. Если твоё здоровье продолжит ухудшаться теми же темпами, боюсь, долго ты не протянешь. — Я в курсе, — вяло отозвался кто-то. Виктор. Джейс застыл. Пульс набатом застучал в ушах. Секунду спустя он — совершенно не помня, как вообще решился на это, — обнаружил себя заглядывающим в едва приоткрытую дверь. Виктор сидел в потёртом кожаном кресле, трость была приставлена к ближайшему книжному шкафу. Упёршись локтями в колени, он рассеянно вертел в руках чашку чая, отсутствующим взглядом рассматривая плещущуюся жидкость. Никогда ещё он не казался настолько измученным. Джейс понимал, что не должен подслушивать; он пообещал Виктору, что больше не будет лезть в его жизнь, и если друг поймает его за подслушиванием, его непростительному поведению не будет оправданий. Он не должен тут оставаться, не должен… — Тогда объясни мне, почему… — Джейс мельком увидел пушистую макушку Хеймердингера, меряющего шагами комнату, — ты отказываешься покидать Пилтовер. Виктор испустил нечто среднее между вздохом и смешком. — Зачем вы задаёте вопрос, ответ на который и так знаете? — Зови меня упрямым стариком, но я по-прежнему тешусь надеждой, что ты передумаешь. На этот раз Виктор отчётливо вздохнул. Какое-то время от сверлил взглядом свой чай, затем поднял глаза на Хеймердингера, который теперь (предположительно, ведь через узкий проём Джейс не видел толком ничего, кроме Виктора) сидел напротив. — Моя жизнь — здесь, — просто сказал Виктор. — Ты мог бы построить новую, — предложил Хеймердингер. — Множество небольших, не таких известных, но не менее выдающихся университетов примут тебя с распростёртыми объятиями. — Моя жизнь — здесь, — повторил Виктор, на сей раз твёрже. — А если бы он был готов покинуть Пилтовер вместе с тобой, ты бы всё равно намеревался остаться? На щеках Виктора выступил смущённый румянец. Хеймердингер вздохнул. — Так я и думал. — И я не жду, что вы согласитесь с моим решением, — спокойно произнёс Виктор. — Лишь прошу уважать его. Я принял его, полностью осознавая последствия… — А мне кажется, — заметил Хеймердингер, — что подобное решение мог принять только тот, кто не до конца осознаёт последствия своих действий. — Я имею право делать выбор сам. — Такое право у тебя есть, — признал Хеймердингер. — И, как твой друг, я считаю, что мой долг — напомнить тебе, что окажется на кону в случае ошибки. Пауза. Виктор опустил взгляд. — Ты погибнешь, — отрывисто произнёс Хеймердингер. В его голосе больше не было прежней нотки недовольства — лишь мольба. — Рано или поздно цветы в лёгких приведут к удушью. Виктор вздохнул. — Да, это весьма вероятно. — Оставишь его — выиграешь немного времени. — Оставить его — не вариант, — решительно ответил Виктор. — Любовь к нему стоит всей этой боли? Стоит твоей жизни? Эти слова возымели эффект: лицо Виктора мгновенно покраснело, а плечи так резко дрогнули, что он едва на пролил чай. С трудом дыша, он еле сумел опустить чашку на столик, а затем закашлялся. Глаза слезились, пока он хватал ртом воздух. Хеймердингер в ужасе вскрикнул и подскочил к нему, но Виктор выставил руку, останавливая его, и заставил себя сделать несколько медленных глубоких вдохов и выдохов. (Прошло всего несколько секунд, прежде чем дыхание Виктора выровнялось, но они показались Джейсу вечностью. Ему снова напомнили, что был кто-то, кого Виктор любил так сильно, что в его лёгких прорастали цветы, медленно убивающие его изнутри.) (И этот кто-то не отвечал ему взаимностью.) (Как можно.) — Что ж, — вздохнул Хеймердингер, — полагаю, это и есть ответ на мой вопрос. «И на мой тоже», — подумал Джейс, удручённо отрывая взгляд от двери. Он даже не понимал, что задаётся им, пока к нему не пришло осознание, которое во многом и было ответом на тот самый вопрос. Виктор и правда любил. Конечно, Джейс и так это знал, но знание это было сродни тому, что гора Таргон — высочайшая вершина в мире, или что Бессмертный Бастион в сердце Ноксуса считался самой неприступной твердыней империи, или что престол Демасии находился в месте под названием Зал Доблести. Он знал это, как знаешь факт о какой-то далёкой стране, в которой ни разу не был, — расплывчатую информацию, оторванную от реальности, пока не решишь наведаться в эту страну и прожить настоящий опыт, подкрепляющий знание. Но теперь он знал. Виктор кого-то любил. Если Джейс и был шокирован, впервые узнав об этом, то теперь, видя партнёра, молчаливо признающего, что возлюбленный ему дороже жизни, испытал нечто совершенно иное. Это было всё равно что прочитать, как кто-то расшибся насмерть, или самому быть раздавленным гигантским валуном, который разрывает плоть, ломает кости и давит органы. Вот как Джейс себя чувствовал: совершенно раздавленным. Виктор кого-то любил, и не разлюбит этого человека в обозримом будущем. Виктор кого-то любил, любил годами и всерьёз, и Джейс осознал, что зря надеялся, что это не так, даже когда всё говорило об обратном. Исходя из той скудной информации, которую ему удалось собрать о ханахаки, люди не заболевают из-за лёгкой влюблённости; одно это должно было намекнуть ему, как сильны чувства Виктора. Почему он вообще хотел, чтобы любовь Виктора оказалась лишь мимолётным увлечением? Глубоко в душе он знал, почему. Он хотел, чтобы между ними всё оставалось по-прежнему. Чтобы они были только вдвоём: партнёры по научному исследованию, партнёры по взлому и интеллектуальному озорству, партнёры по остроумному подтруниванию и глупым шуткам. Прерывисто выдохнув, Джейс запрокинул голову и затуманенным взором уставился в потолок. Я ревную. Он ревновал — с тех самых пор, как Виктор рассказал, что влюблён. С самого начала ощущал угрозу, исходящую от незнакомца, занимавшего мысли Виктора, точно неуверенный в себе ребёнок, который думает, будто его лучшего друга увёл какой-то одноклассник. Хотя нет, не совсем так; все эти внезапные всплески ревности, случавшиеся всякий раз, когда кто-то подбирался слишком близко к Виктору, больше походили на ревность-ревность, какую испытывает глупый подросток, который влю… Мыслительный процесс Джейса резко забуксовал. Сердце так сильно стучало, что казалось, будто рёбра вот-вот треснут от такого напора. Быть не может. Он не ревновал в таком смысле. Он не интересовался… просто не мог… сама мысль была столь нелепой, что он чуть не расхохотался. Не то, чтобы он не считал Виктора привлекательным, но… (считал)... нет… естественно, Виктор был самым потрясающим человеком, которого он встречал, так что Джейс полагал, что вопрос только в физическом влечении, а Джейс был натуралом, вот и всё. Даже играй он за другую команду — а он не играл, — Виктор не был тем, кого можно назвать красивым в «общепринятом понимании». Хотя, что-то в нём было, надо признать, что-то… НЕТ… (эффектное)... (даже для мужчины)... но это не имело отношения к делу, потому что Виктор был его лучшим другом. Он может нравиться другим, конечно, почему нет, в конце концов, просто… просто не ему. Не ему. Не было смысла ревновать из страха потерять их дружбу, ведь Виктор был и навсегда останется его другом. Как и не было смысла ревновать в том самом смысле — а он и не ревновал, — но даже если бы ревновал, в этом тоже не было бы смысла, ведь Виктор был… и навсегда останется… его другом. Внутри разрасталась холодная пустота, будто туман медленно обволакивал лёгкие. Джейс опустил голову, руки безвольно повисли, сердце гулко стучало в груди. Этот вывод должен был его утешить, но вместо это он ощутил лишь пустоту, будто только что лишился чего-то, чему не мог подобрать названия, чего-то, чего у него на деле никогда и не было. Несколько секунд Джейс мог слышать лишь мягкое позвякивание ложечки о фарфор, тиканье часов в отдалении и как кто-то тихонько потягивает чай. А затем раздался хриплый голос Виктора. — Джейс в курсе. Пульс Джейса подскочил до небес. Хеймердингер поражённо воскликнул: — Он в курсе? — Он… знает, что я болен. Знает о ханахаки. Мне пришлось рассказать. В комнате, похоже, воцарилось смятение. Джейсу показалось, что он услышал, как Хеймердингер что-то недовольно бормочет, но вдруг его отвлекли: чувство, будто за ним наблюдают, вспыхнуло с новой силой. Он вздрогнул всем телом, из-за чего волоски на спине и руках встали дыбом. Джейс повернул голову в поисках угрозы, но ничего не обнаружил. Затем посмотрел вниз и чуть не выпрыгнул из штанов. На него, высунув язык и громко посапывая, радостно глядел Порофессор. Джейс не рискнул шевельнуться. Ему чертовски повезло, что Порофессор вёл себя тихо с того момента, как Джейс вошёл в кабинет. Он понимал, что малейшее движение может заставить Порофессора так расшуметься, что проснутся даже студенты, задремавшие в нескольких аудиториях отсюда. Они с поро смотрели друг на друга, казалось, бесконечно долго, и Джейс осознал, что ему ни за что не уйти отсюда незамеченным, — только не когда тут Порофессор, который всегда очень старательно усложнял ему жизнь. Конечно, некоторые (Виктор) считали его очаровательным, но Джейсу было не так-то легко пустить пыль в глаза, особенно с учётом того, что этот самый поро сеял хаос в его аккуратно расставленных книгах, оставлял грязные следы на важных чертежах, внимал зову природы прямиком на его любимые туфли и (это было что-то новенькое) пытался его спалить, пока он непреднамеренно подслушивал разговор своего партнёра с деканом Академии. — Уйди, — одними губами прошептал Джейс, раздражённо махнув рукой на поро. Порофессор продолжал жизнерадостно сопеть, никак не демонстрируя, что понял смысл сказанного Джейсом или что за разноцветными глазами промелькнула хоть одна связная мысль. Джейс так отвлёкся на Порофесора, что следующую реплику Хеймердингера услышал только с середины. — …понимаешь, как это опасно! Я же специально предупреждал тебя не… — Я знаю, что вы сейчас скажете, — торопливо вставил Виктор. — Но, профессор, он уверен, что сможет найти лекарство. А я доверяю его суждениям. — Лекарство? — недоумённо воскликнул Хеймердингер. — Виктор, даже если бы создать лекарство представлялось возможным, ты и сам понимаешь, что среди всех людей, которые могли бы тебе помочь, Джейс — наихудший кандидат. Кровь Джейса застыла в жилах. Ему определённо послышалось. Так? С чего бы Хеймердингеру не доверять ему в… — Он единственный, кто может мне помочь, — рьяно возразил Виктор, и безоговорочное доверие в его голосе обезоружило Джейса. Сердце в груди странно ёкнуло, наполняясь чувством, которому он не мог подобрать названия. — Он умён. Гениален. И ни за что не сдастся. Он обещал, что найдёт лекарство, и я ему верю. Даже если бы у него не было моего полного и безоговорочного доверия, я считаю, что он объективно единственный, кто способен провернуть подобное. — Ты прекрасно понимаешь, что я не это имел в виду, — с волнением в голосе проговорил Хеймердингер. Мысли Джейса, опережая удары сердца, понеслись вскачь в ритме слов что он имел в виду что он имел в виду что он имел в виду, и он прижался к двери. Хеймердингер тем временем продолжил: — Если он когда-нибудь узнает… — ПУРРРРОООО! Все присутствующие застыли. Джейс — во внезапном приступе раздражения задумавшийся о том, какой соус лучше всего подойдёт к жареному мясу поро, — услышал сквозь приоткрытую дверь голос Хеймердингера. — Здесь кто-нибудь есть? Обречённо вздохнув, Джейс почесал макушку поро (который радостно прыгал вокруг, словно гордый тем, что поймал его), пару раз из вежливости постучал и вошёл. Личный офис Хеймердингера был куда меньше, уютнее основного и заставлен артефактами и безделушками всех цветов и размеров — юный Джейс был бы в восторге. За все годы в Академии, несмотря на более близкие отношения с профессором, чем у других, Джейса приглашали сюда лишь дважды. В комнату допускался только Хеймердингер и его ассистенты — мера предосторожности, как объяснил профессор Джейсу, «чтобы чрезмерно любопытные студенты вроде тебя не учиняли разрушений». Едва не врезавшись Джейсу в ноги, Порофессор метнулся к стоявшему посреди комнаты Хеймердингеру и принялся скакать вокруг него, громко пурча. Откинувшийся в удобном на вид кресле подле незажжённого камина Виктор, увидев Джейса, тут же выпрямился. Его щёки покраснели, а ладони сжались в кулаки. — Профессор, — вежливо произнёс Джейс. Его взгляд упал на Виктора, который взялся за трость и старательно прятал глаза. — Виктор. Виктор бросил на него косой взгляд. — Джейс. — Юный Талис, входи, входи! — воскликнул Хеймердингер с преувеличенным энтузиазмом. — Мы как раз говорили о тебе и твоём потрясающем очистительном автоматоне, которого ты продемонстрируешь общественности на Дне Прогресса. Он, несомненно, произведёт фурор! Из всех возможных отмазок Хеймердингер выбрал, пожалуй, самую неудачную, и Джейс фыркнул, а затем посмотрел на Виктора, вскинув брови и сжав губы, стараясь не засмеяться. Виктор закатил глаза. — Профессор Хеймердингер хотел сказать… — Виктор опёрся на трость, вставая, — что я уже ухожу. Он направился к двери, не глядя на Джейса, но прежде чем прошёл мимо, тот схватил его за плечо, удерживая на месте. Их головы повернулись — взгляды встретились. Пронзительные янтарные глаза сверлили Джейса с вызывающим блеском. На бледной коже выделялась родинка под глазом, а каштановые волосы неряшливыми волнами ниспадали на высокие, выраженные скулы. (Эффектный.) — Подождешь меня снаружи? — мягко и нерешительно спросил Джейс. Взгляд Виктора мгновенно смягчился. Он уступчиво вздохнул — ноздрей Джейса коснулся слабый душистый аромат травяного чая, — согласно кивнул и прошёл мимо в сторону выхода. — Присаживайся, юноша, присаживайся, — пропел Хеймердингер, как только Виктор закрыл за собой дверь. Пока профессор наливал ему чай, Джейс сел в кресло, в котором только что сидел Виктор, — оно оказалось приятно тёплым. Порофессор, проводив Виктора до двери, вернулся и забрался Джейсу на колени. — Я не мог не заметить молчаливый диалог между вами. Что-то не так с проектом ко Дню Прогресса? — Именно поэтому и я пришёл, — пропыхтел Джейс, раздражённо снимая Порофессора с колен и усаживая его на пол. — Дело в том, что мы столкнулись с некоторой… эм… задержкой. Хеймердингер удивлённо навострил длинные уши. — Что значит задержкой? Автоматон не работает? — Нууу, — протянул Джейс, — строго говоря, нет. Но… — Никаких «но», юный Талис, — мягко пожурил его Хеймердингер, прерывая. Профессор улыбнулся и пригрозил пальцем, чтобы придать веса своим словам. — Я понимаю, что прогресс нельзя торопить, но у всех ваших коллег было ровно столько же времени на работу над их проектами, и все они успели закончить вовремя. Если вам этого не удалось, боюсь, это только ваша вина. — Но у нас потрясающая задумка, вы сами так сказали! — возмутился Джейс. — А потрясающие задумки требуют времени. Много. Поэтому я подумал, может, если бы мы просто представили нашу идею остальным членам Совета, то… — Представили идею? — произнёс Хеймердингер недоверчивым тоном, какой обычно приберегал для студентов, надеющихся, что им сойдёт с рук не сделанное вовремя задание. — Молодой человек, Совету нет никакого проку от идей! Их интересуют только конкретные, осязаемые изобретения, которые помогут улучшить жизнь граждан Пилтовера. Для них хорошая идея менее ценна, чем посредственная, но доведённая до результата. Кроме того, можешь вообразить, как вы с Виктором появляетесь на выставке с полуготовыми чертежами и нерабочим прототипом? Вы опозоритесь перед конкурентами. Плечи Джейса поникли. — Тогда, может… если вы поможете нам закончить… — Мне очень жаль, но это даже не обсуждается. Мой долг — оставаться беспристрастным. Было бы нечестно по отношению к вашим коллегам-учёным давать вам поблажки. Если хотите — и то, только потому что я питаю слабость к вам двоим, — я могу предложить помощь, но уже после Дня Прогресса. До тех пор, боюсь, вы сами по себе. Представив, как он сообщает Виктору, что ему не удалось сдержать обещание, и сталкивается с молчаливым осуждением, Джейс захотел выйти в окно. Порофессор снова забрался ему на колени. На сей раз Джейс ему позволил. — Могу поинтересоваться, что вызвало задержку? — как бы между прочим спросил Хеймердингер, поглядывая на Джейса поверх чашки. Из-за этого вопроса Джейс ощутил ещё большую безысходность. — Профессор, вы же знаете, да? — в отчаянии спросил он. — Знаете, что Виктор болен. Хеймердингер склонил голову. — Да, — признал он, оставляя чашку на столик. — Узнал совсем недавно. Если бы Виктор на днях случайно не откашлял цветы прямо у меня на глазах, я бы по-прежнему оставался в неведении. — Хеймердингер вздохнул. — И все же, несмотря на эти печальные обстоятельства, я не могу вам помочь. Понимаю, это может казаться несправедливым, но моё решение продиктовано как раз-таки справедливостью. Не теряй надежды, юный Талис, — произнёс он тоном, призванным приободрить Джейса. — Уверен, ты найдёшь выход. Как всегда. Будто его вообще заботил День Прогресса, фыркнул про себя Джейс. Раз уж они подняли тему болезни Виктора, вопрос Дня Прогресса отошёл на второй план. — Профессора, почему вы… — Почему вы решили, что я не в состоянии помочь Виктору? Джейс принялся беспокойно дёргать коленом, из-за чего Порофессор заскулил и поёрзал, устраиваясь на неподвижной ноге. Почему Хеймердингер не верил, что он сможет найти лекарство? Знал ли Хеймердингер о болезни Виктора нечто такое, чего не знал Джейс? Знал ли Хеймердингер о болезни Виктора нечто такое, что он не хотел рассказывать Джейсу? Ты становишься параноиком. Джейс замер, делая глубокий, расслабляющий вдох. Он действительно становился параноиком, в этом он был уверен. Но было ещё три вещи, в которых он был уверен. Во-первых, Хеймердингер ни за что не стал бы скрывать что-то такое, что потенциально могло бы спасти Виктору жизнь. Во-вторых, не важно, что Хеймердингер не верил в его способность создать лекарство, — ведь Виктор верил. В-третьих, у него был куда более важный вопрос. — Профессор, вы знаете какой-нибудь способ ему помочь? — Боюсь, что нет, — в голосе Хеймердингера послышалась нотка той же печали, что чувствовал сам Джейс. — И уже пробовал убедить его покинуть Пилтовер, но он категорически отверг это предложение. — Я мог бы попробовать его переубедить, — предложил Джейс. Хеймердингер вздохнул. — Не думаю, что он прислушается. — Может быть вы просто были недостаточно убедительны. — Я буду только рад, если ты попробуешь, но не думаю, что хоть что-то сможет заставить его бросить любимого. Поверь, я пытался. — Ну, тогда, при всём моём уважении, вы недостаточно пытались, — грубо ответил Джейс. Отчаянная злость, терзавшая его в тот день, когда он узнал о болезни Виктора, накрыла с новой силой. — Если уехать — единственный способ замедлить развитие симптомов, мы обязаны найти способ его убедить. Обязаны! Он будет не один — я поеду с ним. После Дня Прогресса мы подыщем какое-нибудь место за пределами города, чтобы работать над лекарством, только вдвоём, и… и… Джейс умолк, поняв, что ему не хватает слов. Хеймердингер наблюдал за ним с любопытным выражением на лице: странной смесью смирения и жалости. — Ох, — наконец произнёс он. — Я вижу, к чему ты клонишь. Это не сработает. Убедить Виктора уехать — только полдела. — Полдела? — растерянно повторил Джейс. — Почему не сработает? Зачем вы так говорите? Хеймердингер задумчиво почесал подбородок. — Это… лекарство, над которым вы работаете, — медленно начал он, осторожно подбирая слова. — Как думаешь, когда оно будет готово? — Я… я не знаю, — признался Джейс. — Вы сами сказали, что нельзя торопить прогресс. Я знаю, куда направляюсь, но не могу быть уверен, что по пути не споткнусь. Поиск лекарства может занять недели, а может — месяцы. — Месяцы, — повторил Хеймердингер. Он посмотрел куда-то вдаль. — Не уверен, что у него есть месяцы. — Будут, — уверенно отозвался Джейс, с вызовом глядя на Хеймердингера, будто предлагая доказать обратное. — Прошу прощения, профессор, но вы не знаете его так хорошо, как я. Понимаю, Виктор не производит такое впечатление, но он стойкий — самый стойкий человек, которого я встречал. Он пережил такое, что убило бы или свело с ума большинство людей. Он волевой, изворотливый, храбрый и сильный, да, сильный, даже если вы этого не понимаете, даже если он сам этого не понимает. Уверяю вас, он прорвётся. Свою короткую речь он закончил, стукнув ладонью по подлокотнику и уверенно кивнув, а Порофессор согласно тявкнул. Хеймердингер молча напряжённо посмотрел на Джейса. Его взгляд был одновременно пронзительным и нечитаемым: Джейс понятия не имел, что происходит в голове у Хеймердингера, но казалось, тот пытается расшифровать, о чем Талис на самом деле думает, что казалось странным, ведь на протяжении всего разговора он был совершенно искренен. — Надеюсь, ты прав, — вот и всё, что сказал Хеймердингер. — Я прав, — рьяно заявил Джейс, раздражённый неприкрытым сомнением в голосе декана. — Он выживет и будет счастлив, и всего через несколько месяцев мы втроём будем пить чай в вашем кабинете и смеяться над всеми этими глупыми переживаниями. В три больших глотка он осушил свою чашку (чай из лунных цветов, отметил Джейс, любимый сорт Виктора) и встал. Порофессор тут же вскочил на подлокотник, а затем занял место Джейса, громко пурча. — А теперь прошу меня извинить. Виктор ждёт снаружи. — Осознав, что это могло прозвучать грубо, Джейс заложил руки за спину, склонил голову и добавил слегка раскаивающимся тоном: — Спасибо, что приняли меня. — Мне только в радость, — отстранённо ответил Хеймердингер, не глядя на Джейса. Он рассматривал свою чашку, будто надеялся отыскать в ней решение особенно сложного уравнения. Но Джейс ответа на свои вопросы не нашёл. Разочарование тяжелым плащом навалилось на плечи. Он смиренно прошёл к двери. — Вообще-то, — громко заговорил Хеймердингер, когда он уже стоял на пороге, и Джейс развернулся, чтобы посмотреть на профессора, который задумчиво глядел на него, — кое-что может ему помочь. — Да? — нетерпеливо спросил Джейс. — Что? — Отвлекай его, — серьёзно и мрачно ответил Хеймердингер. — Счастливые мысли и воспоминания, не связанные с тем, кого Виктор любит, могут облегчить симптомы, по крайней мере на какое-то время. Так что просто… попробуй отвлечь его от мыслей о возлюбленном. Займи его чем-нибудь. Надеюсь, это выиграет немного времени. — Занять его, — повторил Джейс. В голове уже начали оформляться идеи. — Ага, это я могу. — Полагаю, хорошо, что на носу День Прогресса, — рассудил Хеймердингер. — Скоро вы будете так заняты, что мозги потекут из ушей, — он ухмыльнулся. — Вот она, формула успеха! — Восхитительно, — съязвил Джейс. Впервые в жизни он ждал Дня Прогресса с ужасом. Он бы предпочёл и дальше работать над лекарством. Но если это пойдёт на пользу Виктору, пожалуй, стоит постараться. — Желаю вам обоим удачи, что бы ни ждало впереди, — сказал Хеймердингер, и по его серьёзному тону Джейс понял, что тот говорил не только о неминуемо приближающемся Дне Прогресса. Затем выражение его лица смягчилось. — И присматривай за ним, хорошо? — Присмотрю. Благодарю, профессор. — До свидания, юноша. Проходя через приёмную, Джейс бросил быстрый взгляд на стол декана. Чертежи, которые он оставил, как и записка, пропали. Виктор ждал снаружи, прислонившись к стене напротив, со скрученными чертежами под мышкой. — Я взял на себя смелость их забрать, — объяснил Виктор, заметив вопросительный взгляд Джейса. — Раз уж ты наконец поговорил с профессором Хеймердингером. Тяжело вздохнув, Джейс встал рядом с Виктором. Между ними по-прежнему висело напряжение, тяжёлое и удушающее, и Джейс знал лишь один способ от него избавиться: быть предельно откровенным. — Я слышал часть твоего диалога с Хеймердингером, — признался он, глядя себе под ноги. Виктор оцепенел. — Как много ты услышал? — Достаточно. Снова повисла тишина, такая густая, что Джейс почти чувствовал, как он сдавливает грудь. Виктор поймал его взгляд. Его лицо было напряжено, глаза широко раскрыты, и в них читалась та же угроза, что и накануне. Но на этот раз была в его выражении какая-то настороженность, почти страх, заметный по тому, как напряглись плечи и задрожала сжимающая трость рука — будто он ждал, что Джейс плохо отреагирует на услышанное, взорвётся, как тикающая бомба. Может быть он думал, что Джейс упрекнёт его за решение остаться в Пилтовере; но это они ещё обсудят, а пока Джейс скажет то, что должен. — Слушай, мне… мне жаль, — его голос был полон сожаления. — Мне правда очень жаль. Ты был прав с самого начала: мой поступок перешёл все границы. Я снова и снова игнорировал твоё мнение. Вёл себя как урод. — Джейс сунул руки в карманы и склонил голову. — Эта… моя теория… я очень хотел, чтобы она оказалась правдой, — признался он. По мере того, как Виктор заметно расслаблялся, подбирать слова становилось всё проще. — Хотел так сильно, что сам начал в неё верить, хотя у меня не было никаких доказательств. Я правда думал, что если смогу просто… разыскать его… смогу увидеть то, что ты упустил из-за болезни, и… и помогу тебе осознать, что, может… может, он тебя любит. Я хотел… Я просто хотел… — Ты хотел спасти мою жизнь, — мягко закончил за него Виктор. Джейс опустил голову. — Мне жаль, — повторил он, раскаиваясь. — Мне следовало довериться тебе с самого начала — и впредь я буду тебе доверять. Раз ты утверждаешь, что он никогда не ответит тебе взаимностью, то я верю. «Может, это и к лучшему», — подумал Джейс. Голова казалась лёгкой и свободной от сожалений. Если мужчина, которого любит Виктор, никогда не полюбит его в ответ, не было смысла пытаться их свести. А поскольку не было смысла пытаться их свести, не было смысла пытаться выяснить, кто он. Стало быть, Джейс мог посвятить всё своё время созданию настоящего лекарства — такого, которое спасёт партнёру жизнь, даст ему возможность жить дальше, свободным от мучений. И всё снова будет хорошо. Виктор прочистил горло. — Я тоже услышал обрывки твоего разговора с профессором Хеймердингером, — произнёс он слегка раскаивающимся тоном. Настал черёд Джейса напрячься. — Справедливо, — он неловко усмехнулся и переступил с ноги на ногу. — Тогда, видимо, ты услышал… — Верно, услышал. — И, видимо, ты не передумаешь насчёт… — Верно, не передумаю. — Даже если я приведу невероятно убедительные аргументы? Виктор слабо улыбнулся. — Ну, думаю, попробовать ты можешь. Но я таких пока не слышал. Повисла тишина. Постучав каблуком по стене за спиной, Джейс запрокинул голову и зажмурился, уламывая мозг придумать убедительную речь, которая не сводилась бы к пожалуйста пожалуйста пожалуйста ты же умрёшь, если не покинешь Пилтовер. — Мы могли бы уехать, ты и я, — глухо произнёс Джейс, не глядя на Виктора. — Могли бы найти тихую деревеньку вдали от города. Вместе снять жильё. Такое, где гостиную можно превратить в огромную мастерскую, чтобы работать, не отвлекаясь. Могли бы даже завести поро, если захочешь, — который не будет пытаться грызть мебель… или воровать мою обувь… или портить мою одежду… Сказав это, Джейс яростно отряхнул брюки, чтобы избавиться от налипшей на ткань белой шерсти. Виктор усмехнулся. — У нас мог бы быть сад, — продолжил Джейс, осознавая, что ему и самому очень, очень нравится возникающая в голове картинка. — Библиотека. Комната, предназначенная сугубо для того, чтобы складировать странные запчасти. Да всё, что пожелаешь. — Джейс взглянул на Виктора. Партнёр сосредоточенно слушал с нечитаемым выражением, не сводя глаз с лица Джейса. — А если соседи начнут жаловаться на странные звуки взрывов и запах дыма, можешь свалить всё на мою ужасную стряпню. — Ты бы правда это сделал? — тихо спросил Виктор. В его широко раскрытых глазах отражалась надежда пополам с неверием. — Уехал бы из Пилтовера со мной? Серьёзно? — Ну, это же само собой разумеется, да? Я ни за что не оставлю тебя одного, — Джейс улыбнулся Виктору, и вдруг ему стало дурно от волнения. Он так хотел, чтобы Виктор ответил «да», что заранее боялся услышать «нет». — Итак? — он постарался звучать непринуждённо, невзирая на бурлящий в животе страх. — Что скажешь? — Скажу… — Виктор посмотрел вдаль, будто раздумывая, и на долю секунды Джейс практически увидел их совместное будущее, представшее перед глазами: квартиру, мастерскую в гостиной, время за учёбой, работой и едой, Виктора в целости и сохранности рядом с ним… Но затем Виктор вздохнул, и мечты Джейса рассеялись как дым. — Прости, Джейс, но не думаю, что это сработает. Не то чтобы твоё предложение не звучало заманчиво, но… — Но ты будешь по нему скучать, — закончил Джейс за Виктора. Внутри тут же полыхнула ревность, но боль от неё быстро утонула в пустоте его сердца. Видимо, она понемногу притуплялась. Он подозревал, что со временем эти случайные, необъяснимые уколы ревности прекратятся совсем. Это тоже, пожалуй, было к лучшему. — А, ты об этом. Да, — сказал Виктор отстранённо, будто такая мысль даже не приходила ему в голову. — Да, да, ты прав. — Он поджал губы и отвернулся, скрывая своё выражение лица от Джейса. Его плечи едва заметно подрагивали. Он явно был расстроен. Джейс ощутил потребность положить руку ему на плечо, но заставил себя держать руки при себе, чтобы дать Виктору немного пространства. — Но это ещё не всё, Джейс, — продолжил Виктор через несколько мгновений, взяв себя в руки. — Наша жизнь здесь. Наши друзья, семьи — ну, как минимум твоя — наша работа, наши мечты. Я не хочу от всего этого отказываться. Вот что я пытался сказать Хеймердингеру. — Понимаю, — уныло отозвался Джейс. И он понимал, правда понимал; но от этого было не легче. Он попытался скрыть разочарование, но не смог, поэтому решил просто подыграть ему, состроив самую несчастную гримасу, на какую был способен. — Ты втайне ненавидишь мою стряпню. Ясно. — Нет, — рассмеялся Виктор. — Мне нравится твоя стряпня. Зато кофе терпеть не могу. Джейс состроил преувеличенно обиженную гримасу и, когда Виктор расхохотался, понял, что окончательно прощён. Он почувствовал невероятное облегчение, будто с плеч свалился тяжкий груз. Он уже почти забыл, как естественно было находиться рядом с Виктором, снова привычно друг над другом подтрунивать. Напряжение исчезло, уступив место взаимопониманию — как и должно было быть. Джейс скрестил руки на груди и вздёрнул подбородок. — Ладно, — сказал он, — тогда ищи другого партнёра. Больше никакого кофе, никаких бутербродов, и лаборатория остаётся за мной. Автоматона можешь оставить себе. — Пфф, — фыркнул Виктор, приподняв уголок губ, — у меня есть предложение получше. Мне достаётся и лаборатория, и автоматон, а тебе — ничего, — его улыбка стала коварной. — Как тебе такое? — Но… но… ты не можешь так поступить! — Конечно могу. Просто попрошу профессора Хеймердингера. Как думаешь, кого он предпочтёт? Осуждённого преступника или своего бывшего ассистента? — Ты тоже преступник! — возмущенно воскликнул Джейс. — Ты проник в Академию! — Меня за это не судили, — радостно заметил Виктор. Джейс взвыл. — Ладно! — проворчал он, вскидывая руки. — Твоя взяла. За сим я отзываю предложение о прекращении партнёрства. Виктор хихикнул, но тут же обеспокоенно нахмурился. — Джейс, что ты планируешь делать? С Днём Прогресса? — Что сочтёшь нужным, — искренне ответил Джейс. — Решать тебе. Что бы ты ни выбрал, я поддержу. — Ты не можешь оставить выбор только за мной, — возразил Виктор. —У тебя тоже есть право голоса. — Виктор, будь всё по-моему, мы бы уже собирали вещи, через час уехали из Пилтовера и не вернулись бы до окончания Дня Прогресса — если бы вообще вернулись. Очевидно, это не то, чего ты хочешь. — Хмм, — протянул Виктор, слабо улыбнувшись, — возможно, именно этого я и хочу. Ещё одно видение: на этот раз они с Виктором сидят бок о бок в дирижабле, оставляя Пилтовер позади. Джейс помотал головой, отгоняя наваждение. — Но? — подсказал он. — Ты сам сказал, Джейс, — ответил Виктор со смиренной улыбкой. — Я выживу и буду счастлив. В таком случае я предпочёл бы сохранить нашу репутацию незапятнанной. Это был весомый аргумент. И невыполнимая задача. — Нашей репутации и так уже хана, — обречённо произнёс Джейс. — Ко Дню Прогресса по-прежнему ничего не готово, и, если честно, я понятия не имею, как вытащить нас из этой передряги. — У меня, возможно, кое-что есть, — медленно сказал Виктор, задумчиво хмурясь и потирая свободной рукой подбородок. — Помнишь, мы делали прототип Хекстекового Манипулятора? — Виктор, нет, только не это старьё, — воскликнул Джейс. На его лице отразилось разочарование. — Это даже близко не инновационно, и уж точно не сделает жизни людей лучше настолько, насколько мог бы автоматон. — Ничего, — прервал его Виктор со слабой, но искренней улыбкой. — Я понимаю, что транспортировочный робот — не то, что мы задумывали ко Дню Прогресса, но готов поспорить, что людям всё равно понравится. И я не планирую забрасывать Хексбота, — он повёл плечом, перехватывая поудобнее рулон чертежей. Его глаза светились решимостью. — На балу ко Дню Прогресса соберутся все первые лица Пилтовера. Для нас это означает отличную возможность обсудить нашу работу с потенциальными инвесторами. И я планирую этой возможностью воспользоваться, а это значит, что нам нужно сделать что-то впечатляющее, если хотим, чтобы нас воспринимали всерьёз. Поэтому, если ты согласен, я предлагаю прекратить работать над лекарством, пока не пройдёт День Прогресса. Идея звучала здраво, но Джейсу не слишком понравилась — желудок сжался от волнения. Отведя взгляд, он сунул одну руку в карман, а другой потёр раскрасневшееся лицо. — Так, знаю, я сказал, что ты самый стойкий и всё такое, но… — Правда? — на лице Виктора появилась озорная ухмылка. — Странно, не припомню эту часть. Наверное, отвлёкся. Может, ты мне напомнишь? Джейс проигнорировал его. — Я просто хочу быть уверен, что ты не умрёшь у меня на руках, если мы сделаем перерыв в исследовании, пусть даже короткий, — серьёзно сказал он. — А я-то думал, что я самый стойкий человек, которого ты встречал, — покачав головой, Виктор испустил преувеличенно долгий вздох. — Пустые слова. Уголки губ Джейса поползли вверх. — Для того, кто отвлёкся, ты довольно много услышал. — Ох, понимаешь, я просто изворотливый, — пожал плечами Виктор. На его губах играла насмешливая улыбка. Последовала пауза — короткая, но достаточно длинная, чтобы Джейс успел ощутить, как воздух между ними искрит от предвкушения. — И волевой, и храбрый, и сильный, и… — Настырный, — закончил Джейс. Всё внутри трепетало от ласкового тепла. — Ты забыл сказать настырный. Виктор с издёвкой посмотрел на него. — Хмм. Не помню, чтобы ты такое говорил. — Ага, ну, говорю сейчас. — Справедливо. Потому что я планирую действовать тебе на нервы ещё очень и очень долго. — С тобой всё будет нормально? — встревоженно спросил Джейс, сменив издевательский тон на обеспокоенный. — С тобой правда всё будет нормально до дня Прогресса? — Да, — просто ответил Виктор. А затем, поскольку Джейс не выглядел убеждённым, добавил: — Обещаю. «Всё, как сказал Хеймердингер», — подумал Джейс, успокаивая себя. Если работа — хороший способ отвлечься, тогда нет ничего страшного в том, чтобы дождаться окончания Дня Прогресса. — Хорошо, тогда за работу, — объявил Джейс, уверенно расправив плечи. Его взгляд светился решимостью. — Две недели на то, чтобы превратить неработающий прототип в продвинутый, полностью функциональный транспортировочный автоматон. Никакого давления. — Абсолютно никакого, — усмехнулся Виктор. — И ничто не стоит на кону, кроме всей нашей карьеры. Волноваться не о чем. Пока они брели обратно в лабораторию, Джейсу пришлось сдержаться, чтобы не сказать: «Я ни капли не беспокоюсь за карьеру. Я беспокоюсь за тебя». Он знал, что может доверять словам Хеймердингера о том, что если Виктора отвлечь, это поможет стабилизировать его состояние; знал, что может доверять суждению Виктора о том, что на какое-то время его здоровье останется стабильным; но доверия было мало, чтобы прогнать навязчивые сомнения. Он не мог даже помыслить о том, чтобы несколько недель кряду не делать ничего, чтобы помочь Виктору. Бездействие было не в его характере. Он обязан был сделать что-нибудь, чтобы помочь партнёру, просто ради собственного спокойствия. Но — и это было очень большое, очень противное но — не могло быть и речи о том, чтобы пытаться выяснить личность возлюбленного Виктора, а поскольку он пообещал не работать над лекарством до Дня Прогресса, он сам себе связал руки. «Должно же быть что-то, что я могу сделать, — размышлял Джейс, искоса поглядывая на Виктора, который по пути оживленно говорил об их старом-новом проекте. — Что-то, что поможет ему в долгосрочной перспективе». Отвлечь Виктора — это замечательно, но мог ли Джейс придумать что-то, что ещё сильнее замедлит развитие болезни? Счастливые мысли и воспоминания, не связанные с возлюбленным… Джейс улыбнулся. К нему только что пришла замечательная идея.