Тепло твоих рук

Вечер опускался на оранжерею лиловым покрывалом. Космо стоял у окна и смотрел, как солнце догорает за Сеной. Его левая рука была перевязана льняной лентой — Спраут настоял, когда увидел, что трещина на запястье стала длиннее. Воск, которым Космо замазал её утром, уже начал крошиться. — Тебе нельзя работать сегодня, — сказал тогда Спраут. — Роза… — Роза подождёт. Космо не стал спорить. Спорить со Спраутом, когда тот надевал своё «заботливое лицо», было бесполезно. Поэтому сейчас он просто стоял у окна и смотрел на реку. В оранжерее было тихо. Тиша ушла ещё до обеда, забрав свои кружева. Финн обещал вернуться с рыбой, но так и не появился. Даже растения, казалось, притихли, чувствуя, что день подходит к концу. И вдруг — звук. Тонкий, тягучий, совсем не похожий на привычный шум воды или скрип старых половиц. Космо прижался лбом к холодному стеклу. Звук доносился с дороги, что тянулась за оградой оранжереи. Аккордеон. Кто-то играл мелодию, которой Космо не знал. Она была грустной и светлой одновременно, как воспоминание о том, чего никогда не случалось. Пальцы Космо сами собой начали отбивать ритм по стеклу. --- — Ты слышишь? Спраут появился в дверях неслышно — так, как умел только он. В руках у него было два пледа и маленький фонарик, который он держал почему-то вниз головой. — Кто это? — спросил Космо, не оборачиваясь. — Не знаю. Финн говорил, что на дороге появился музыкант. Бродячий. Спраут подошёл ближе, встал рядом. Теперь они оба смотрели в окно. В сумерках за оградой едва угадывалась фигура — высокая, чуть сгорбленная, с чем-то большим в руках. — Он там уже несколько дней, — продолжил Спраут. — Играет по вечерам. Финн сказал, что у него… рога. — Рога? — Космо обернулся. — Из коряг. Или так кажется. Финн любит приукрашивать. Аккордеон замолк. Тишина стала плотной, как мёд. А потом раздался голос — негромкий, чуть хрипловатый, напевающий слова, которых Космо не мог разобрать. — Пойдём, — сказал вдруг Спраут. — Куда? — Посмотрим. Космо хотел отказаться. Сказать, что на улице холодно, что его фарфор трескается от перепадов температуры, что он не любит незнакомцев. Но Спраут уже накинул ему на плечи один из пледов, а второй оставил себе. Фонарик перевернул правильно — и маленький жёлтый свет разлился по полу оранжереи. — Только до ограды, — сказал Спраут. — И сразу обратно. --- Воздух за дверью оказался холоднее, чем думал Космо. Плед не спасал полностью, но Спраут шёл рядом, и от него исходило тепло — ровное, спокойное, как от печи, которая никогда не гаснет. Музыкант сидел на камне у обочины. В свете фонарика его фигура казалась странной и немного нелепой: длинный потёртый сюртук, рога из коряг, торчащие из-под шляпы, и старый аккордеон, который он держал на коленях. Он не удивился, когда они подошли. Поднял голову, и в глазах его блеснули отсветы фонарика. — А, гости, — сказал он. Голос был такой же, как песня — хрипловатый и тёплый. — А я уж думал, никто не выйдет. — Ты здесь недалеко от дороги, — заметил Спраут. — Это опасно. — Опасно? — музыкант усмехнулся. — Кому? Мне? Он перевёл взгляд на Космо. Долго смотрел на него — на фарфоровое лицо, на перевязанную руку, на плед, который сползал с плеча. — А ты хрупкий, — сказал он беззлобно. — Как осенний лист. Тебя ветром сдуть может. — Меня много чем можно сдуть, — тихо ответил Космо. — Но ветер пока не справлялся. Музыкант рассмеялся — громко, раскатисто, так, что аккордеон на его коленях чуть подпрыгнул. — Нравишься мне, — сказал он. — Оба нравитесь. Садитесь, что ли. Сыграю вам что-нибудь. Спраут посмотрел на Космо. Космо кивнул. Они сели рядом на траву — так близко, что плечи почти касались. Фонарик Спраут поставил между ними, и свет упал на лицо музыканта, высветив морщины у глаз и странную, немного печальную улыбку. — Меня Руди зовут, — сказал он. — Я везде и нигде. А вы? — Спраут. Это Космо. — Космо, — повторил Руди, пробуя имя на вкус. — Как цветок. Или как вселенная. Красиво. Он провёл пальцами по клавишам аккордеона. Первый звук разорвал тишину, за ним потянулся второй, третий — и полилась мелодия. --- Космо узнал её сразу. Это была та самая песня. Та, которую он напевал по утрам в оранжерее. Та, которую Спраут услышал впервые вчера на кухне. — Откуда… — начал он, но Руди поднял руку, призывая молчать. Он играл не так, как звучала песня в голове Космо. Более медленно, более тягуче, как будто каждая нота жила своей собственной жизнью. Аккордеон дышал, вздыхал, замирал — и снова начинал петь. А потом Руди запел. Голос его был низким, чуть надтреснутым, но в нём было что-то такое, отчего у Космо защипало глаза — хотя он был фарфоровым и не мог плакать. Слова были на французском. Космо понимал их — как понимал всё, что связано с этой страной, которую никогда не видел, но чувствовал кожей. О реке, о любви, о том, как двое смотрят на воду и видят в ней отражение друг друга. Он не заметил, как начал подпевать. Тихо, одними губами. Спраут смотрел на него. Не на Руди. Не на реку. Только на Космо — на его профиль, на губы, шевелящиеся в такт мелодии, на пальцы, которые сжимались и разжимались, как кошка. Когда песня закончилась, Руди опустил аккордеон на колени и улыбнулся. — Ты знаешь эту песню, — сказал он Космо. — Не просто знаешь. Ты её чувствуешь. — Я не знаю, откуда, — ответил Космо. — Она просто… во мне. — Такое бывает, — кивнул Руди. — Некоторые песни находят нас сами. А мы потом ищем, кому их спеть. Он посмотрел на Спраута. Тот молчал, но его плюшевые пальцы лежали на траве совсем близко от руки Космо. Не касаясь. Но почти. — Кажется, ты уже нашёл, — добавил Руди тихо. --- Спраут поднял фонарик. Свет качнулся, выхватив из темноты лица троих — усталое, с рогами из коряг; спокойное, плюшевое; и фарфоровое, на котором застыло выражение, похожее на удивление. — Нам пора, — сказал Спраут. — Холодно. — Да, — согласился Руди. — Хрупким нельзя долго на холоде. — Он посмотрел на Космо. — Приходите ещё. Я буду здесь. Неделю. Может, две. — Зачем? — спросил Космо. — Чтобы играть. А вы — слушать. Или петь. Руди поднял аккордеон, провёл по клавишам коротким аккордом. Звук разлетелся над рекой, над оранжереей, над полем, уходящим в темноту. — Иди, — сказал он Спрауту. — Укрой его получше. И чаю горячего дай. Не тёплого — горячего. Холод лечит только тех, кто не боится сломаться. Спраут кивнул. Встал, помог подняться Космо — осторожно, за здоровую руку. Поправил на его плечах плед, запахнул плотнее. — До встречи, — сказал он Руди. — До песни, — ответил тот. Они пошли обратно к оранжерее. Свет фонарика прыгал по траве. Сзади тихо, едва слышно, заиграл аккордеон — другую мелодию, незнакомую. Грустную и светлую. Космо шёл и думал о том, что сегодня впервые за долгое время вышел за ограду. Что видел небо без стёкол. Что слышал песню не в своей голове, а снаружи. У двери оранжереи он остановился. — Спраут. — М? — Ты согреешь мне чай? Горячий? Спраут посмотрел на него. В свете фонарика его плюшевое лицо казалось мягким и немного встревоженным. — Я согрею, — сказал он. — Иди внутрь. Я принесу. Космо кивнул. Вошёл в оранжерею, скинул плед на скамью, сел там, где всегда сидел — у стола с дневниками и гербариями. Через десять минут пришёл Спраут. С подносом. С двумя чашками. С чайником, из которого валил пар. — Горячий. — сказал он, ставя чашку перед Космо. Космо взял чашку. Фарфор обжёг пальцы — но он не убрал руку. Сжал покрепче. Боль была почти приятной. Она говорила о том, что он живой. Что он здесь. Что Спраут рядом. — Спасибо, — сказал он. — Что вывел меня. — Ты бы не пошёл один, — ответил Спраут. — Я знал. — Откуда? — Я много чего про тебя знаю. Он сел напротив, взял свою чашку. Чай был слишком горячим даже для него — он дул на него долго, аккуратно. Космо смотрел на него и думал о том, что Руди сказал про песни, которые находят нас сами. И про то, что потом мы ищем, кому их спеть. Он нашёл. --- За окном оранжереи догорал аккордеон. А на кухне, в полумраке, горел маленький фонарик, оставленный на столе между двумя чашками. Тиша, которая ушла ещё до обеда, не видела, как они возвращались. Как Спраут поправлял плед на плечах Космо. Как их тени сливались в одну на дорожке, усыпанной гравием. Но если бы она увидела — она бы снова улыбнулась в кружевной воротничок. Потому что это пахло не просто вечером. Это пахло продолжением.