Тепло твоих рук

Тиша появилась в оранжерее рано — раньше, чем обычно, когда солнце только начинало золотить стеклянные стены. — Одевайся, — сказала она без предисловий, поправляя кружевной воротничок. — Сегодня мы идём на рынок. Космо поднял голову от дневника. Перо застыло в воздухе, оставив кляксу на странице. — Я не… — Ты не хочешь? — Тиша упёрла руки в бока, но в глазах её плясали смешинки. — Или боишься? Он хотел сказать «не хочу». Это было бы проще всего. Спрятаться за привычным: «У меня много работы», «Роза требует внимания», «Может быть, в следующий раз». Но это было бы неправдой. С тех пор как они вышли к Руди на дорогу — той ночью, когда аккордеон пел, а река мерцала в свете фонарика, — мир за оградой перестал быть просто картинкой за стеклом. Там была музыка. Там был ветер, пахнущий дымом и рекой. Там был человек с рогами из коряг, который назвал его «хрупким» и улыбнулся так, будто знал что-то, чего не знал он сам. Космо опустил взгляд на свои руки. Фарфоровые пальцы, покрытые сетью тонких трещин, сжимали перо так сильно, что костяшки побелели. — Я боюсь, — признался он тихо. — Боюсь, что не справлюсь. Что буду выглядеть глупо. Что кто-нибудь спросит, почему я сделан из фарфора, а я не смогу ответить. Тиша подошла ближе. Села на край скамьи рядом с ним. От неё пахло крахмалом и лавандой — тем самым саше, которое она всегда клала между кружевными салфетками. — Знаешь, — сказала она негромко, — когда я впервые пришла на рынок, я спряталась за бочкой с оливками и просидела там полчаса, потому что боялась, что все смотрят на мою папье-машевую голову. Космо поднял глаза. — Правда? — Правда. — Она поправила льняную повязку на его запястье — ту самую, которую Спраут завязал утром, чтобы трещина не расходилась дальше. — А потом пришёл Финн, нашёл меня и сказал: «Ты чего, дура? У тебя кружева на голове, а не рога. Все смотрят на кружева, а не на тебя». И я поняла, что если у тебя есть что-то красивое — люди увидят красоту. А остальное… остальное они додумают сами. Космо посмотрел на свои руки. На трещины, на льняную повязку, на бледный фарфор, просвечивающий в лучах утреннего солнца. — У меня нет кружев, — сказал он. — У тебя есть цветы, — ответила Тиша. — И глаза, которые смотрят так, будто ты видишь то, чего не видят другие. Этого достаточно. Она встала, протянула руку. — Пойдём. Я буду рядом. Никто тебя не тронет. И если станет слишком шумно — сразу уйдём. Обещаю. Космо кивнул. Закрыл дневник. Клякса так и осталась на странице — фиолетовая, похожая на маленькую тучу. Он взял Тишу за руку. — Тогда идём. --- Дорога до рынка заняла четверть часа. Сначала они шли по тропинке вдоль Сены. Вода была спокойной — серо-голубой, с золотыми бликами от восходящего солнца. На противоположном берегу кто-то выгуливал собаку, а на мосту, который вёл в город, уже толпились люди с корзинами и тележками. — Рынок работает с рассвета, — пояснила Тиша, шагая чуть быстрее. — Самые свежие продукты продают до полудня. После — только то, что не разобрали. — А что мы будем покупать? — спросил Космо, стараясь не отставать. — Сначала — ничего. Просто посмотрим. Ты должен привыкнуть к шуму, запахам, толпе. А в следующий раз уже будешь знать, куда идти и кого спрашивать. Космо кивнул, хотя внутри всё сжалось при слове «толпа». Он не любил толпу. В оранжерее было тихо. Там растения не задавали вопросов и не смотрели на его трещины с любопытством или жалостью. — А если кто-нибудь спросит… — начал он. — Никто не спросит, — перебила Тиша. — На рынке все заняты собой. Кому-то нужно продать рыбу, кому-то — купить сыр, кому-то — не опоздать к заказу. Ты для них — просто ещё одно лицо в толпе. — Но я не лицо. Я фарфор. Тиша остановилась. Повернулась к нему. В её глазах, нарисованных на папье-маше, мелькнуло что-то тёплое и немного строгое. — Космо, — сказала она медленно, — ты думаешь, что твоя хрупкость — это недостаток. Но это не так. Это то, что делает тебя особенным. Как мои кружева. Как рыбацкая шляпа Финна. Как аккордеон Руди. Без этого ты был бы просто… обычным. А обычных на рынке полно. А таких, как ты — один. Она снова взяла его за руку. — Идём. И перестань бояться. Ты уже сделал самое страшное — ты вышел за дверь. --- Рынок оказался громче, чем он думал. Крики торговцев, звон монет, детский смех, скрип тележек, ржание лошадей, привязанных к столбам, — всё смешалось в один огромный шум, от которого у Космо зазвенело в фарфоровых ушах. Запахи тоже смешались — рыба, зелень, жареный хлеб, цветы, кожа, мокрое дерево. Он невольно прижался к Тише, и она крепче сжала его ладонь. — Смотри под ноги, — сказала она спокойно. — И не смотри по сторонам. Сначала просто иди. Он шёл. Мимо лавок с зеленью, где пучки петрушки и укропа лежали на деревянных лотках, капая на землю утренней росой. Мимо бочек с оливками — чёрными и зелёными, плавающими в масле с розмарином. Мимо клеток с курами и корзин с яйцами, где какая-то женщина торговалась с продавцом, размахивая кошелём. Воздух пах петрушкой, рыбой, жареным хлебом и ещё чем-то сладким — должно быть, из кондитерской, которую он пока не видел. — Здесь живут твои друзья? — спросил он, стараясь перекричать гомон. — Здесь живёт весь город, — ответила Тиша. — Кроме нас с тобой. Мы — отшельники в своей оранжерее. — Спраут не отшельник, — возразил Космо. — Он ходит на рынок за мукой. — Спраут — другое дело. Он пекарь. Пекарям без муки никак. А ты — садовник. Твои цветы не требуют рынка. Она остановилась у фонтана в центре площади. Вода стекала по каменным чашам, сбивая пыль и шум. Вокруг фонтана сидели дети — кто-то кормил голубей, кто-то пускал кораблики из бумаги. — Передохни, — сказала Тиша. — А я посмотрю, не идёт ли кто из знакомых. Если увижу Финна, скажу, чтобы он тебя не пугал. — А он пугает? — Только когда смеётся. У него смех как гром среди ясного неба. Тиша отошла, а Космо остался стоять у фонтана, чувствуя себя крошечным и ненужным среди сотен незнакомых лиц. Он смотрел на детей, на голубей, на воду, которая переливалась на солнце. В его оранжерее вода была другой — она пахла землёй и мхом, она была тёплой от ламп, она не блестела так ярко. «Я здесь чужой», — подумал он. — «Как цветок, который посадили не в ту почву». Но потом он увидел её. --- Женщина сидела у входа в лавку с вывеской «Les Thés du Monde». Вывеска была старой — с потрескавшейся краской и буквой «s», которая чуть покосилась вправо. Сама лавка утопала в тени от навеса, но оттуда тянуло таким теплом и уютом, что Космо невольно сделал шаг в её сторону. Женщина в кружевном переднике держала в руках чашку, из которой поднимался тонкий пар. Она не кричала, не зазывала покупателей. Просто пила чай и смотрела на площадь спокойными глазами цвета заварки — тёмными, с золотистыми искрами. Космо не знал, почему его ноги понесли его именно к ней. Может быть, потому что она не кричала. Может быть, потому что от её лавки пахло бергамотом — так же, как от его любимого чая, который Спраут иногда доставал с верхней полки в особенные дни. Он подошёл ближе. Женщина подняла голову. — Фарфор, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Давно у нас не было фарфоровых. — Я… — Космо запнулся. — Я не хочу ничего покупать. Я просто… — Садись, — она кивнула на стул напротив, обтянутый выцветшим бархатом. — Чай бесплатно. Для первого раза. Космо сел. Стул оказался мягче, чем он ожидал, и слишком низким — его колени почти касались стола. — Ты не из этих мест, — сказала женщина, наливая из заварника. — Я всех здесь знаю. А тебя вижу впервые. — Я из оранжереи у реки, — ответил Космо. — Той, что за мостом. — А, — женщина кивнула. — Значит, ты тот самый садовник. Спраут про тебя рассказывал. Космо почувствовал, как нагреваются его фарфоровые щёки. — И… что он рассказывал? — Что ты работаешь больше, чем спишь. Что твои розы цветут даже зимой. Что у тебя руки в земле и чернилах одновременно. — Она поставила перед ним чашку — фарфоровую, с едва заметной трещиной на ободке. — И что ты не умеешь пить чай горячим. — Это потому что… — Потому что язык обжигаешь. Знаю. Спраут уже объяснял. Женщина откинулась на спинку стула и посмотрела на Космо с лёгкой усмешкой. — Я Тиган, — сказала она. — Это моя лавка. Здесь ты можешь пить чай любой температуры и в любое время. Даже ночью, если я не сплю. — А вы не спите по ночам? — Иногда. Чай не любит одиночества. А я не люблю, когда чай остывает впустую. Космо взял чашку. Фарфор коснулся фарфора, звонкий и музыкальный звук, касание чего-то родного, своего. — Слышишь? — спросила она. — Он говорит, что ты свой. Космо сделал глоток. Чай был тёплым — не обжигающим, не холодным, а ровно таким, чтобы пить не спеша. На языке осталось что-то цветочное, с горчинкой миндаля и каплей мёда. — Что это? — спросил он. — Мой секрет, — ответила Тиган. — Но раз ты свой… это бергамот, сушёная вишня и щепотка того, о чём я не рассказываю даже Спрауту. — Спраут просил меня купить редкий сорт чая, — вспомнил Космо. — Для особенных дней. — Для особенных дней, значит? — Тиган хитро прищурилась. — Это не для себя, а для него? Космо снова покраснел. Он уставился в чашку, надеясь, что пар скроет его лицо. — Я… мы оба пьём чай. Но он всегда заваривает. А я хотел бы… — Поменяться местами? — закончила за него Тиган. — Похвально. Мало кто думает о том, чтобы отплатить за заботу. Обычно все только принимают. Она встала, отошла к стеллажу, где стояли жестяные банки с разноцветными крышками. Провела пальцем по корешкам, выбрала одну, взвесила на ладони. — Вот. Это «Сон в летнюю ночь». Заваривается три минуты, пьётся медленно. На вкус — как воспоминание о том, чего не было, но хочется, чтобы было. — А для кого этот сорт? — Для тех, кто боится признаться. — Тиган протянула ему банку. — Дарю. Скажешь Спрауту, что это тебе Тиган посоветовала. Он поймёт. Космо взял банку. Жесть была прохладной, с выпуклыми буквами «Rêve». Он спрятал её в карман фартука, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. — Спасибо, — сказал он. — Я… я приду ещё. — Я знаю, — ответила Тиган. — Ты из тех, кто возвращается. --- Космо вышел из лавки с банкой чая в кармане и странным чувством лёгкости. Толпа уже не казалась такой страшной. Шум — таким оглушительным. Он сделал несколько шагов в сторону фонтана, чтобы подождать Тишу, и вдруг кто-то хлопнул его по плечу. — Рыбка моя Святая... Фарфоровая башка! Живой! Космо обернулся. Финн стоял перед ним в своей вечно мятой шляпе, с корзиной, из которой торчал рыбий хвост. — Ты что здесь делаешь? — спросил Космо, отступая на шаг — от Финна всегда пахло рекой и чешуёй. — Рыбу продаю! — Финн гордо поднял корзину. — А ты? Тиша сказала, что ты никогда не выходишь из своей оранжереи. — Вышел, — сказал Космо. — Посмотреть. — И как? — Финн оглядел его с ног до головы. — Не разбился? — Пока нет. — Ну и славно. — Финн хлопнул его по плечу ещё раз, но уже легче. — Слушай, зайди как-нибудь к нам на кухню. Спраут говорит, что ты почти не ешь нормально. А я рыбу приношу — свежую. Сделаем уху. Космо хотел сказать, что он не ест уху — фарфор не чувствует вкуса так же, как обычные люди. Но Финн смотрел на него с такой простой, незамысловатой заботой, что он просто кивнул. — Хорошо. Приду. — Вот и договорились! — Финн подмигнул. — А теперь мне пора, а то рыба уснёт без воды. Передавай привет Спрауту! Он умчался в толпу, гремя корзиной, и Космо остался стоять у фонтана, чувствуя, как в кармане тяжелеет банка с чаем. --- Тиша нашла его через несколько минут. — Ты где был? Я испугалась, что ты потерялся. — Я пил чай, — ответил Космо. — У Тиган. — А, — Тиша понимающе кивнула. — Она добрая. И чай у неё волшебный. Пойдём домой? Уже скоро полдень, Спраут, наверное, волнуется. Они пошли обратно — по той же тропинке вдоль Сены. Солнце уже поднялось высоко, и вода блестела так, что Космо приходилось щуриться. — Тиша, — сказал он. — А Финн всегда такой громкий? — Всегда. Но он добрый. Просто не умеет говорить тихо. — Я заметил. Она хихикнула. Космо улыбнулся. В кармане лежал чай, на языке оставался привкус бергамота, а в груди пульсировало что-то новое — не страх, не тревога, а что-то тёплое и невесомое. «Может быть, — подумал он, — рынок — это не так страшно». --- В оранжерее его ждал Спраут. Он стоял у стола с подносом, на котором дымились две чашки. Увидев Космо, он сначала оглядел его с ног до головы — цел ли? не разбился? не замёрз? — а потом спросил: — Ну как? — Хорошо, — ответил Космо. Он подошёл к столу, сел на своё место. — Я пил чай у Тиган. — У Тиган? — Спраут поднял бровь. — Она тебя чаем угостила? — И вот этим, — Космо вытащил из кармана банку. — Это для тебя. Она сказала, что ты поймёшь. Спраут взял банку, прочитал название. Его плюшевые пальцы дрогнули. — «Сон в летнюю ночь», — прошептал он. — Это… это мой любимый сорт. Космо легонько улыбнулся, всё же это первый раз, когда он что-то благотворительное делает для Спраута, даже если это просто передать банку. Спраут смотрел на него долго. Так долго, что Космо начал жалеть, что вообще полез в карман. Но потом Спраут убрал банку в ящик стола — туда, где хранил самые дорогие вещи. — Спасибо, — сказал он тихо. — Садись. Чай остывает. Космо взял чашку. Сделал глоток. Чай был идеально тёплым.