Тепло твоих рук

Через три дня Космо проснулся раньше обычного. Солнце ещё не поднялось над Сеной — только розоватый отсвет занимался на востоке, обещая ясное утро. Оранжерея дышала влажно, зелёно, трепетно — как всегда в эти ранние часы, когда растения только начинали раскрывать листья навстречу свету. Космо постоял у окна, глядя, как туман ползёт по воде. Серая пелена клубилась над рекой, скрывая дальний берег, и где-то в этой дымке кричали чайки — пронзительно, тоскливо, будто звали кого-то, кто не слышал. Он вдруг понял, что хочет вернуться на рынок. Один. Без Тиши. Без Спраута. Без провожатых. Просто взять корзинку — ту самую, плетёную, которую Финн принёс с рыбой в прошлый раз — и пойти. Как обычный человек. Как те, кто не боится толпы, не боится вопросов, не боится случайно разбиться. «Я не разобьюсь», — сказал он себе. — «Я просто схожу на рынок. Куплю что-нибудь. Вернусь». Он долго стоял перед дверью оранжереи. Пальцы сжимали ручку, потом разжимались. Сердце — если бы у него было сердце — колотилось бы где-то в горле, мешая дышать. — Ты идёшь? — раздался голос сзади. Космо обернулся. Спраут стоял в дверях кухни, вытирая руки о льняное полотенце. Он уже был в своём обычном утреннем виде — фартук повязан, рукава закатаны, на щеке мучное пятно. — Я… — начал Космо. — Я хочу… — На рынок? — Спраут кивнул, словно ничего необычного не происходило. — Возьми корзинку. И не забудь монеты — на столе лежат. — Откуда ты… — Ты встал на час раньше и уже три раза прошёлся от окна до двери, — спокойно ответил Спраут. — Я не глухой. И не слепой. Космо опустил глаза. На его фарфоровых щеках проступила розоватая тень — смущение, которое он так ненавидел. Оно появлялось всегда, когда Спраут замечал то, что Космо хотел бы спрятать. — Я боялся, что ты скажешь «нет». — Сказал бы, если бы ты шёл в грозу. Или если бы у тебя была температура. А на рынок — иди. — Спраут подошёл ближе, поправил льняную повязку на его запястье — трещина почти затянулась, но он всё равно проверял каждое утро, с той серьёзностью, с какой врачи осматривают пациентов. — Только пообещай: если станет страшно — вернись. Не терпи. Не делай вид, что всё в порядке. — Обещаю. Космо взял корзинку. Она оказалась легче, чем он помнил — должно быть, потому что в прошлый раз в ней лежала рыба Финна, а сейчас она была пустой, готовой принять новые запахи и покупки. Он пересчитал монеты — медные, серебряные, с потёртыми краями — и сунул их в карман фартука. Глубоко вздохнул. — Я пошёл. — Иди, — сказал Спраут. — И не забудь: если хочешь купить мне что-нибудь — купи. Я не обижусь. Космо покраснел ещё сильнее и выскочил за дверь, не оглядываясь. --- Дорога до рынка показалась ему длиннее, чем в прошлый раз. Тропинка вдоль Сены была пуста — только чайки кричали над водой, да где-то вдалеке пыхтел пароход, выпуская в небо клубы белого дыма. Космо шёл медленно, стараясь запомнить каждую деталь: как пахнет утренняя трава — горьковато, свежо, с примесью речной влаги; как солнце золотит крыши домов, превращая их в расплавленное золото; как старый мост скрипит под ногами, будто жалуется на возраст. Он остановился на середине моста, глядя на воду. Сена текла внизу — спокойная, серая, с редкими золотыми бликами. По ней плыла лодка — маленькая, с одним рыбаком, который что-то кричал на другом берегу. «Я здесь», — подумал Космо. — «Я иду на рынок. Один. И мне не страшно». Это была неправда. Ему было страшно. Но страх был уже не тем липким, сковывающим ужасом, который он чувствовал в первый раз. Теперь это был скорее трепет — как перед тем, как войти в холодную воду, зная, что потом привыкнешь. Он перешёл мост и оказался на рыночной площади. --- На рынке было тише, чем в прошлый раз. Только открывались лавки — торговцы раскладывали товар, протирали прилавки, перекликались друг с другом через ряды. Пахло свежим хлебом, сырой рыбой, цветами и утренним кофе. Космо остановился, прислушиваясь к себе. Сердце не колотилось. Пальцы не дрожали. Дышать было легко. «Я справлюсь», — сказал он себе. Сначала он хотел пойти к Тиган — там было знакомо, безопасно, пахло бергамотом и спокойствием. Но его ноги сами понесли его к другой лавке. Той, от которой пахло выпечкой — сладко, маслянисто, с нотками ванили и корицы. Он подошёл ближе и увидел вывеску: «Chez Ginger». --- За прилавком стояла девушка. Невысокая, с пшеничными и длинными волосами, слепо закрывая правую сторону лица, и веснушками, рассыпанными по щекам, будто крошки печенья. Она раскладывала пирожные на деревянные подносы — аккуратно, почти с благоговением — и что-то напевала себе под нос. Мелодия была незнакомой, но весёлой, и Космо поймал себя на том, что его губы сами тянутся в улыбку. — Доброе утро, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Девушка подняла голову. У неё были тёплые глаза — цвета жидкого мёда, с золотистыми искрами, которые зажглись, когда она его увидела. — О! — она хлопнула в ладоши, и звон этот разлетелся по всей лавке, заставив подпрыгнуть висящие на стене формочки для печенья. — Ты, наверное, тот самый фарфоровый садовник! Тиша про тебя рассказывала. И Спраут тоже. — Я… да. Космо. — А я Джинджер. — Она протянула руку через прилавок, но тут же отдёрнула, словно испугавшись, что фарфор раскрошится от прикосновения. — Ой, извини. Я не подумала. — Ничего, — Космо улыбнулся. — Я не настолько хрупкий. Правда. — Тиша сказала, что у тебя трещина на руке. — Заживает. Спраут каждый день проверяет. — Он у тебя заботливый, — Джинджер кивнула, и в её голосе послышалось что-то тёплое, почти завистливое. — Такие редко встречаются. Знаешь, многие пекут пироги, но не многие пекут их с душой. А Спраут — с душой. Космо опустил глаза. Разговор о Спрауте всегда смущал его, потому что он не знал, как говорить о нём вслух. Слова казались слишком грубыми для тех чувств, что жили внутри. — Ты что будешь? — спросила Джинджер, возвращаясь к делу. — У меня сегодня свежие макаруны, эклеры и тарталетки с клубникой. Имбирное печенье тоже есть, но оно ещё не остыло. Космо заглянул в витрину. Пирожные, эклеры, тарталетки, меренги — всё это сверкало глазурью и посыпкой, пахло ванилью и корицей, а клубника в тарталетках была такой яркой, что казалось, будто её только что сорвали с грядки. Он вдруг понял, что не знает, что любит Спраут. Они пили чай вместе сотни раз, но Спраут всегда выбирал угощения сам. Космо просто ел то, что ему давали, не задумываясь о том, что у его вкусов есть имена и названия. — Я… для друга. Он печёт сам. — Для Спраута? — Джинджер усмехнулась, и в её усмешке не было насмешки — только тепло. — Тогда бери макаруны. Он их обожает. Розовые — с малиной. Говорит, напоминают ему о… Она запнулась. Покраснела. Веснушки стали ярче на фоне заалевших щёк. — О чём? — спросил Космо, чувствуя, как его собственные щеки начинают нагреваться. — О тебе, наверное, — Джинджер смущённо улыбнулась, пряча глаза. — Он как-то сказал, что ты пахнешь розами. А малина и розы — они же вместе хорошо звучат. Я запомнила, потому что… ну, потому что это было красиво. Он редко говорит красиво. Он вообще редко говорит. Космо почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Не больно — приятно. Как будто кто-то осторожно взял его сердце в ладони и сжал. — Я возьму макаруны, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хороший выбор. — Джинджер повернулась к витрине, взяла щипцы и начала аккуратно перекладывать розовые пирожные в крафтовую коробку. — Ты знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — Спраут редко просит что-то для себя. Он всегда думает о других. О тебе, о Тише, о Финне. Даже о мне иногда — спрашивает, не нужно ли муки. А себе — никогда. — Я знаю, — тихо ответил Космо. — Поэтому я рада, что ты пришёл. — Джинджер повернулась, протягивая ему свёрток, перевязанный бечёвкой. — Ему нужно, чтобы кто-то заботился о нём так же, как он заботится о других. Космо взял свёрток. Крафтовая бумага была тёплой — как будто макаруны только что вынули из печи. — Спасибо, — сказал он. — Я… я передам. — Передай, — кивнула Джинджер. — И приходи ещё. У меня всегда есть что-то свежее. Он уже хотел уйти, но Джинджер вдруг окликнула его: — Слушай, Космо… Можно тебя кое о чём попросить? Он обернулся. — Ты ведь тот, кто выращивает цветы в оранжерее? — Да. — А можешь… можешь вырастить один для меня? Не продать, а просто… — она замялась, теребя край фартука. — У меня есть один человек. Я хочу подарить ему цветок. Но не обычный, а такой, чтобы… ну, чтобы он понял. — Что понял? — Что я его люблю, — выдохнула Джинджер, и слова эти вырвались из неё, как пробка из бутылки шампанского. — Я давно хочу сказать, но не могу подобрать слова. А цветок — он сам всё скажет. Ты же садовник. Ты понимаешь. Космо посмотрел на Джинджер. На её веснушки, на пшеничные волосы, на тёплые глаза, в которых плескалась такая знакомая ему неуверенность. Он сам чувствовал то же самое каждый раз, когда хотел сказать Спрауту что-то важное. — Какой цветок? — спросил он. — Не знаю. Какой захочешь. Главное — красивый. И чтобы пах. Знаешь, так, чтобы когда он учует прекрасные ноты и понюхает источник запаха — сразу вспомнит обо мне. — Я подумаю, — ответил Космо. — Приходи в оранжерею. Послезавтра. Джинджер просияла. Веснушки запрыгали на щеках, а глаза стали такими яркими, что Космо на секунду показалось, будто она сейчас засветится изнутри. — Спасибо! Я приду. Обязательно! Космо спрятал свёрток в корзинку и вышел из лавки. --- Он не пошёл к Тиган. Решил, что сегодня достаточно смелости для одной новой встречи. Но по пути к фонтану его окликнули. — Эй, фарфоровый! Космо обернулся. У фонтана стояла девушка в яркой юбке — такой пёстрой, что казалось, будто она соткана из лепестков всех цветов мира. Она жонглировала апельсинами — подбрасывала их высоко в воздух и ловила, не глядя, пританцовывая под какую-то свою, внутреннюю музыку. — Ты новенький? — спросила она, не прекращая жонглировать. — Я тебя раньше не видела. — Я… я из оранжереи у реки. — А, садовник! — девушка поймала апельсин, надкусила прямо с кожурой, сок брызнул во все стороны. — А я Ятта. Я тут всем веселье приношу. — Вижу, — Космо кивнул на апельсины, которые продолжали кружиться в воздухе — один, второй, третий, четвёртый… — Хочешь, научу? — Ятта протянула ему апельсин. — Это легко. Главное — не бояться уронить. — Я фарфоровый, — напомнил Космо, чувствуя, как внутри всё сжимается при мысли об ударе о мостовую. — Если уроню — разобьюсь. — А если не уронишь — научишься летать, — парировала Ятта, подмигивая. — Ладно, не хочешь — не надо. Но заходи как-нибудь. Я покажу тебе, как смешить детей. У тебя лицо грустное. Детям нравятся грустные клоуны. — У меня не лицо, — возразил Космо. — У меня фарфор. — Для детей это одно и то же, — отмахнулась Ятта. — Ладно, мне пора! Пока, фарфоровый! Она уже убегала, как вдруг споткнулась о собственную ногу, и апельсины покатились во все стороны — один в сторону рыбных рядов, другой под ноги прохожему, третий прямо в фонтан. Ятта рассмеялась — громко, заливисто, так, что несколько голубей взлетели с мостовой. — Бывает! — крикнула она, собирая апельсины. — В следующий раз, возможно, научу себя не падать! Космо остался стоять у фонтана с корзинкой, в которой лежали макаруны для Спраута, и вдруг почувствовал, что сегодняшнее утро было хорошим. Не страшным. Не тревожным. А просто — хорошим. --- Дома его ждал Спраут. Он сидел за столом, подперев голову рукой, и читал какую-то книгу — старую, в кожаном переплёте, с выцветшими страницами. Увидев Космо, отложил книгу. — Я купил макаруны, — сказал Космо, выкладывая свёрток на стол. — Джинджер сказала, что ты их любишь. — Джинджер? — Спраут поднял бровь. — Ты познакомился с Джинджер? — Она продаёт пирожные. — Космо покраснел, развязывая бечёвку. — Она сказала, что макаруны напоминают тебе о… — О чём? — Спраут прищурился. — О розах. — Космо уставился в стол, не в силах поднять глаза. — Она сказала, что я пахну розами. Спраут молчал так долго, что Космо уже хотел забрать макаруны обратно и спрятаться в оранжерее — зарыться в горшки с цветами и не выходить до вечера. Постоянно Космо думает только о плохом, когда не видит точной эмоции в лице собеседника. Но потом Спраут взял свёрток, развязал бечёвку и выложил макаруны на блюдце. Розовые. С малиновой начинкой. Сверху — крошечные блёстки, похожие на капельки утренней росы. — Розовые, — сказал он тихо. — С малиной. — Ты их не любишь? — Люблю. — Спраут поднял глаза. Космо увидел в них что-то, чего раньше не замечал — или замечал, но боялся назвать. — Очень. Он взял одно пирожное, надкусил. Крошки посыпались на льняную скатерть — маленькие, розоватые, похожие на лепестки. — Спасибо, — сказал он. — За макаруны. И за то, что пошёл один. — Я не один, — возразил Космо, садясь напротив. — Я с тобой. Ты всегда со мной. Спраут замер. На его плюшевых щеках проступил румянец — такой же розовый, как макаруны. Космо вдруг понял, что сказал что-то слишком откровенное. Слишком личное. Такое, что не говорят вслух, а хранят в себе, как редкий сорт чая — для особенных дней. — Джинджер попросила вырастить цветок, — быстро сказал он, меняя тему. — Для человека, которого она любит. — И ты согласился? — Да. Спраут отложил макарун. Посмотрел на Космо долгим, изучающим взглядом — таким, от которого хочется спрятаться, но не потому что страшно, а потому что слишком тепло. — А для меня ты вырастишь цветок? Космо замер. — Какой? — Какой захочешь, — ответил Спраут. — Главное — с душой. И улыбнулся.