Светский сезон любви.

Весна в этом году выдалась ранняя и щедрая — такая, про которую потом долго вспоминают по вечерам, когда за окнами уже воет зимняя вьюга, а в печи потрескивают дрова. Такая, что прорастает сквозь кровь и заставляет сердце биться чаще без всякой видимой причины. Воздух в тот вечер ещё хранил дневное тепло, но с реки уже тянуло вечерней прохладой, которая пахнет мокрыми камнями и листвой, прибитой к берегу весенними разливами. Сирень только начинала распускаться, и её горьковато-сладкий запах смешивался с ароматом отсыревшей земли. Где-то в глубине сада, за ещё голыми ветвями старых яблонь, неуверенно запел дрозд. Ему никто не ответил, но он продолжал. Барси сидел на резной скамье у открытого окна и никак не мог заставить себя перелистнуть страницу. Книга — старый том Бодлера в кожаном переплёте, подаренный Санчезом на прошлое Рождество — лежала на коленях, раскрытая где-то в середине, но строки давно перестали складываться в смысл. Он смотрел в окно, на темнеющее небо, на первые робкие звёзды, пробивающиеся сквозь ещё не совсем ушедшие сумерки, но видел не их. Он видел отражение Санчеза в стекле — размытое, дрожащее, похожее на акварельный портрет, который вот-вот расплывётся. Но даже это отражение заставляло его внутренности сжиматься в тугой, сладкий узел. В гостиной горела только одна свеча — хозяин дома был человеком экономным, или, может быть, ему просто нравился полумрак, который создавал особенную, интимную атмосферу. Барси не взялся бы судить о причинах. Но этого света, мягкого и трепетного, хватало, чтобы видеть лицо Санчеза, сидевшего напротив с неизменной сигаретой в длинных пальцах. Свеча стояла на столе между ними, и её пламя отбрасывало танцующие тени на стены — на выцветшие обои в мелкий цветочек, на портрет давно умершей хозяйки дома, которая, казалось, смотрела на них с мудрой, всё понимающей улыбкой, на книжные полки, ломящиеся от томов в разноцветных переплётах. Тени эти жили своей собственной жизнью — то сближались, готовясь слиться воедино, то разбегались в испуге. Они не разговаривали уже минут десять. Может быть, пятнадцать. Время в этом доме всегда текло иначе, особенно по вечерам, особенно весной, когда за окнами слышно, шелест травы и как каждая минута тянулась как патока, густая и липкая, но при этом сладкая до одури. Пауза была не тягостной… В этой тишине можно было услышать не только треск свечи, но и собственное сердце — если прислушаться. А Барси прислушивался. И оттого, что он слышал, ему становилось одновременно сладко и страшно до тошноты, до ломоты в пальцах, до желания схватить со стола что-нибудь тяжёлое и разбить вдребезги — просто чтобы разорвать эту тишину, которая давила на грудь могильной плитой. Он поймал себя на том, что снова смотрит на губы Санчеза. Четвёртый раз за вечер. Это началось ещё до ужина, когда они сидели в той же гостиной, но при дневном свете — бледно-золотистом, пробивающемся сквозь ещё не занавешенные окна. Свет этот был обманчиво-невинным. Санчез читал вслух отрывок из Бодлера. Он читал с лёгким акцентом, которого Барси так и не смог определить — может быть, испанским отдавало, может быть, итальянским, а может быть, это был просто его собственный, ни на что не похожий способ произносить французские слова, чуть нараспев, чуть мурлыча, так, что они становились мягче, округлее, почти осязаемыми. Барси сидел в кресле напротив, поджав под себя ногу — поза, которую его гувернёр в детстве называл «недостойной молодого человека», но здесь, в этом доме, никто не делал замечаний. Санчез вообще был удивительно свободен от условностей. Тогда Барси заметил впервые. Он смотрел, как шевелятся губы Санчеза при каждом звуке. Верхняя губа чуть приподнималась на гласных, нижняя округлялась на согласных, и это было завораживающе — как огонь в камине или как дождь за окном. «Viens, mon beau chat…» Барси не понимал, почему не может отвести взгляд. Он слышал этого Бодлера раньше, он знал эти строки почти наизусть. Но сейчас они звучали иначе — потому что их произносили эти губы. Потому что каждый звук рождался здесь, прямо перед ним, и Барси казалось, что если он будет смотреть достаточно внимательно, то сможет увидеть, как слова выходят наружу. А потом он заметил, что смотрит слишком долго. Слишком пристально! Слишком откровенно для невинного чтения вслух. И резко перевёл взгляд на книгу, делая вид, что следит за строчками. Но щёки уже горели, и он чувствовал этот жар — противный, выдающий, который не спрячешь ни за каким притворством. Санчез, к счастью, не поднял глаз от страницы. Или сделал вид, что не поднял.

Первый раз…

За ужином они сидели в маленькой столовой, где пахло воском и свежим хлебом. Стол был накрыт на двоих — белая скатерть с тонкой вышивкой по краю, тяжёлые серебряные приборы, суп в фарфоровой супнице с отбитым краем. Прислугу Санчез отпустил до утра — сказал, что справятся сами, что не хочет никого беспокоить в такой прекрасный вечер. Барси тогда не придал этому значения. А зря. Они ели молча. Иногда бывает такое: тишина становится полнее любого разговора, и любое слово разрушает её, как камень — гладь пруда, пуская круги, которые расходятся слишком долго. Барси поднёс ложку ко рту, но замер, не донеся. Санчез облизнул губы. Обычное дело. Самое обыкновенное — после горячего супа каждый облизнёт губы, чтобы не обжечься, или просто по привычке, не задумываясь. Но Барси почему-то не мог отвести взгляд. Он смотрел, как кончик языка медленно проводит по нижней губе, собирая остатки бульона. Как верхняя губа чуть сжимается следом. Он так и застыл с ложкой на полпути ко рту. Хлеб в другой руке — тоже замер. Санчез поднял глаза, заметил этот странный паралич и чуть приподнял бровь. — Вы не голодны? — спросил он. — Нет, то есть да, — пробормотал Барси, чувствуя, как кровь приливает к щекам, заливая их густым, выдающим румянцем. — Голоден. Всё в порядке. Он заставил себя донести ложку до рта, но вкуса не почувствовал. И весь остаток ужина смотрел строго в свою тарелку, боясь поднять глаза. А Санчез — Барси не видел этого, но чувствовал кожей, каждой клеточкой затылка — смотрел на него. И тоже молчал.

Второй раз…

После ужина они вышли на веранду. Это была любимая часть дома — большая, застеклённая, с деревянными колоннами, увитыми прошлогодним плющом, который только начинал распускать первые зелёные листочки, робкие, ещё свёрнутые в трубочки. Здесь всегда было прохладнее, чем в гостиной, но уютнее — может быть, из-за старых плетёных кресел, в которых так удобно сидеть с книгой, или из-за вида на сад, который отсюда открывался во всей своей весенней недоделанности. Санчез закурил. Делал он это красиво — Барси заметил это ещё при первой их встрече, заметил и запомнил. Доставал серебряный портсигар, щёлкал крышкой — сухой, отрывистый звук, — выбирал сигарету. Подносил спичку, чиркал, прикуривал, и в свете огня лицо его становилось на миг другим — более резким, что ли, с тенями, которые ложились в ямки под скулами и делали его похожим на гравюру. Барси смотрел, как он выпускает дым. В открытое окно веранды, чтобы не дымить в комнату. Губы сложились трубочкой, и Барси вдруг отчётливо представил, каково это — прикоснуться к ним. Не впервые в жизни он представлял такое с разными людьми — юношеское любопытство, шаловливое воображение, которое дорисовывает то, чего не хватает. Но сейчас это было не любопытство. Он представил, как наклоняется — Санчез сидит в плетёном кресле, откинув голову на высокую спинку, а он стоит рядом, опираясь на подлокотник, чувствуя под ладонью холодное дерево. Как проводит пальцем по этой нижней губе, чуть влажной от сигареты, чувствуя её мягкость. Как чувствует вкус табака — горький, терпкий, и желанный. Как губы раскрываются навстречу, и мир за окном перестаёт существовать. Он тряхнул головой, отгоняя видение. Санчез не заметил — или снова сделал вид, что не заметил! Выдохнул дым в ночь, посмотрел на звёзды, спросил что-то про завтрашние планы. Барси ответил односложно, не слушая себя. В голове всё ещё была та картинка — губы, сложенные трубочкой, и дым, выходящий из них медленно, как выдыхают перед поцелуем.

Третий раз…

Теперь был четвёртый. Они вернулись в гостиную, потому что на веранде стало совсем свежо — весенняя ночь дышала холодом в застеклённые щели, и даже плед не спасал от этого, пробирающего до костей холода. Санчез зажёг одну-единственную свечу. Сев в своё кресло — то, что стояло ближе к окну, откуда был виден кусочек звёздного неба. Барси занял скамью напротив. Между ними — стол с медной столешницей, на которой отражался огонь, раздваиваясь, распадаясь на множество мелких искр. Санчез молчал. Откинулся на спинку, прикрыл глаза, давая отдых уставшим за день глазам. Профиль его вырисовывался на фоне тёмного окна — резкий: прямой нос, высокая скула, чёткая линия подбородка. И губы… В полумраке они казались темнее, чем были на самом деле, почти бордовыми, и Барси смотрел на них, забыв дышать. Барси представил, как зубы смыкаются на нежной коже, оставляя едва заметный след, белый, который тут же заливается розовым. И в животе у него что-то сжалось — туго, до желания согнуться пополам и застонать. Он считал! Четвёртый раз за вечер он поймал себя на том, что смотрит на эти губы, и не может, не хочет и не смеет отвести взгляд. Сердце колотилось где-то у горла, и пульс отдавался в висках тяжёлыми, глухими ударами. Барси слышал, как тикают часы в коридоре. Слышал собственное дыхание — слишком частое и слишком громкое. Он попытался вернуться к книге, но строчки расплывались. Буквы плясали перед глазами, не желая складываться в слова. Он перевернул страницу — и тут же понял, что не помнит ни единого слова из прочитанного за последние часы. Барси закрыл книгу. Положил на колени и поднял глаза. Санчез всё так же сидел с закрытыми глазами. Длинные ресницы отбрасывали тени, и Барси вдруг подумал, что никогда раньше не замечал, какие они длинные. Какая кожа тонкая на висках — почти прозрачная, с голубоватыми прожилками вен. «Я сейчас скажу что-то непоправимое», — подумал Барси. И испугался. И обрадовался своему же страху. А Санчез в этот самый момент думал о том, что раньше никогда не замечал, как много может сказать движение губ. Он не спал, конечно! Просто сидел с закрытыми глазами, потому что так было легче — не видеть этот взгляд. Потому что, когда он чувствовал взгляд Барси, направленный на его губы, у него внутри всё переворачивалось — горячей волной от груди до самого низа живота, и тогда он боялся, что не сможет сдержаться. А сдерживаться приходилось! Всегда и каждый день. Каждый час, проведённый рядом с этим мальчиком — нет, уже мужчиной, который смотрел на него так, что плавились щеки. Он знал, что Барси смотрит. Знал это по лёгкому покалыванию на коже — там, куда падал чужой взгляд. Это было странное ощущение — почти физическое, словно его касались не глазами, а пальцами. Будто Барси проводил по его губам, и каждый нерв, каждая клеточка откликались на это прикосновение трепетом. И Санчез, зная это, намеренно не спешил. Не спешил с ответом, когда Барси задавал вопросы. Намеренно делал паузы между фразами дольше, чем требовалось — чтобы Барси смотрел на его рот в ожидании следующего слова, чтобы задержался взглядом ещё на мгновение, ещё на одно, ещё. Намеренно задерживал дыхание перед тем, как сказать что-то — чтобы губы чуть приоткрылись в ожидании звука, стали мягче и доступнее. Намеренно облизывал их, когда думал, что Барси смотрит — хотя на самом деле он всегда знал, когда Барси смотрит. Барси смотрел дольше. Каждый раз — дольше, чем в предыдущий. И это кружило голову сильнее любого вина, сильнее всего, что Санчез пробовал в своей жизни. Он открыл глаза. Барси смотрел на него. Взгляд скользнул по лицу Санчеза, задержался на глазах, потом снова опустился к губам. Санчез почувствовал, как напряглись мышцы живота. Он знал, что они играют в опасную игру. Весна девятнадцатого века — не лучшее время для таких игр. Слишком много условностей, слишком много чужих глаз, даже здесь, в этом небольшом доме на окраине, где слуг распустили до завтра, а соседи живут далеко. Слишком много законов — писаных и неписаных — которые превращают жизнь в сплошное притворство, в театр, где каждый играет роль, написанную за него обществом. Но тишина обманчива. А молчание — не защита. И всё же он не мог остановиться. Он хотел, чтобы Барси смотрел. Хотел, чтобы тот видел! Хотел, чтобы понимал — всё, что происходит между ними, не случайно. И Барси, кажется, начинал это понимать. — Вы дочитали? — спросил Санчез. Голос его прозвучал ровно, даже скучающе. Но Барси уже научился слышать то, что скрывалось под этой скукой. Лёгкую хрипотцу в конце фразы. Едва уловимую паузу перед первым словом. Чуть более низкую тональность, чем обычно. Он поднял глаза. Свеча дрожала от сквозняка — то ли дверь в коридор была притворена неплотно, то ли весенний ветер нашёл лазейку в старой раме, то ли само пламя чувствовало напряжение в комнате. Тени плясали на лице Санчеза, делая его то моложе — почти юношей с этими пухлыми губами, то старше — с резкими морщинами у глаз, которых Барси раньше не замечал. — Нет, — ответил Барси, и собственный голос показался ему странным — слишком тихим и слишком хриплым. — Задумался. Санчез чуть склонил голову набок — жест, который Барси всегда находил обезоруживающим. — О чём? — спросил он. Барси выдержал паузу. Мог бы сказать «о книге». Мог бы отшутиться — «о смысле бытия». Мог бы перевести всё на безопасную почву бытовых мелочей — попросить чаю или сказать, что устал, и пора спать, что завтра трудный день, что ему нужно подумать над письмом от матери. Мог бы сделать вид, что не понял вопроса. Но он не сказал. — О вас, — тихо ответил он. — Вы это знаете. Повисла тишина. Свеча моргнула — пламя качнулось, почти погасло, опустившись до крошечной голубой точки, потом снова выпрямилось и вытянулось. Санчез медленно выдохнул дым в потолок. Сигарета догорела почти до фильтра — остался крошечный огонёк, почти невидимый в полумраке, красная точка, пульсирующая в такт его дыханию. Но он не спешил её тушить. Наблюдал сквозь дымную завесу за тем, как Барси сидит, сжав пальцами край книжного переплёта так сильно, что побелели костяшки, как побелели и губы от напряжения. Как его кадык дёргается — раз, другой, третий — когда он сглатывает слюну, пытаясь успокоить пересохшее горло. Как грудь поднимается и опускается — слишком часто для спокойного разговора. — И давно? — спросил Санчез. — Не знаю, — честно ответил Барси. — Сначала я думал, что мне просто нравится вас слушать. У вас красивый голос. Потом я понял, что… слушаю не голос. Он замолчал, подбирая слова. Это было трудно — говорить о том, что он сам до конца не понимал. О том, что просыпалось в нём по ночам и заставляло ворочаться до рассвета, глядя в потолок и не в силах заснуть. О том, чему нельзя было дать имя — потому что у этого не было имени в том языке, на котором он привык думать, не было определения, не было категории и не было места в стройной картине мира, которую ему нарисовали в детстве. — Потом я понял, что смотрю на ваши руки, — продолжил он медленно, — Когда вы перелистываете страницы. Когда зажигаете сигарету. А также когда просто лежите на подлокотнике, и я вижу, как движутся сухожилия под кожей. А потом — на губы. Это случилось само… Санчез наконец затушил сигарету о край блюдца, стоявшего на подоконнике. Пепел осыпался на фарфор, оставив серый след — некрасивый, будто грязное пятно на белоснежной скатерти. Но Санчезу было всё равно. Он повернулся к Барси — всем телом, не только головой. Впервые за весь вечер сел прямо, не откидываясь и не позволяя себе этой ленивой, расслабленной позы. — Барси, — начал он, и в голосе впервые проступило что-то, похожее на усталость. — Вы понимаете, что говорите? — Понимаю, — ответил Барси. И вдруг улыбнулся. Улыбка была неловкой, почти по-мальчишески неуверенной. Она открывала его ямочку на щеке. Ямочку, которую Санчез заметил в первый же день их знакомства и с тех пор ловил себя на мысли, что хочет до неё дотронуться — дотронуться, пальцем, кончиком языка, чем угодно, лишь бы почувствовать эту впадинку под своей рукой. — Понимаю, что через минуту мне, возможно, станет стыдно, — продолжал Барси, и голос его дрожал. — Или страшно. Или и то и другое. Но сейчас, в эту минуту… Он замолчал. Посмотрел на свои руки — на побелевшие костяшки, на переплёт книги, который он почти прорывал пальцами. Разжал пальцы. Положил ладони на колени. — В эту минуту я хочу смотреть на вас и не отводить взгляд. Санчез молчал долго. Так долго, что свеча успела оплавиться на добрых два пальца, оплыть воском, который застыл у основания неровными наплывами. Так долго, что Барси начал считать удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Он смотрел на Санчеза и не отводил взгляд. Обещание, данное самому себе, он сдержал — пока что. Но с каждой секундой это становилось всё труднее. Четыре. Пять. Шесть. Санчез сидел неподвижно. Только дышал — глубоко и ровно. Барси видел, как поднимается и опускается его грудь под тонким батистом сорочки. Семь. Восемь. Девять. Он подумал, что, наверное, ошибся. Что Санчез сейчас встанет, скажет что-нибудь вежливое — «Вы утомлены, вам пора отдохнуть, уже поздно» — и уйдёт, оставив его одного в этой комнате. И завтра они будут пить утренний кофе, как ни в чём не бывало, и говорить о погоде, и делать вид, что этого вечера не было. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. И Барси уже приготовился к этому. К холодной вежливости, к отведённым взглядам. К тому, что ему придётся уехать — раньше, чем планировал, потому что оставаться после такого будет невозможно. Тринадцать. Четырнадцать. На пятнадцатом ударе Санчез поднялся со стула. Он не спеша обошёл стол. Каждый его шаг отдавался в полу старых досок. Санчез остановился в трёх шагах. В его глазах отражался огонёк свечи. В этих глазах было что-то, чего Барси никогда раньше не видел. Что-то, что Санчез прятал за вежливыми улыбками, за светскими разговорами, за этим вечным «вы». Санчез смотрел на Барси так, как смотрят на что-то очень дорогое — и очень запретное. — Если вы сейчас пошутите, — медленно сказал Санчез, — или скажете, что это была игра… я, наверное, возненавижу вас. Барси сглотнул. Кадык дёрнулся — раз, другой. — Не скажу, — ответил он. — Если вы отведёте взгляд первым… — Не отведу. Санчез сделал шаг. Барси почувствовал запах его одеколона — горьковатый, с нотками бергамота и старой кожи. Запах, который теперь казался ему запахом дома — хотя у него был свой дом, свой, совсем другой, где так не пахло. Санчез сделал ещё шаг. Теперь между ними было совсем мало места. Барси сидел, запрокинув голову, и чувствовал, как дрожат его собственные колени. Он не помнил, когда в последний раз боялся так сильно. И когда в последний раз хотел чего-то так отчаянно. Санчез сделал третий шаг. Теперь они разделялись только узким пространством — протяни руку, и коснёшься. Барси видел каждую ресницу Санчеза, каждую пору на его коже, каждую крошечную царапину на его подбородке — след от утреннего бритья. Видел, как бьётся жилка на его шее — быстро, неровно, выдавая то спокойствие, которое Санчез так старательно изображал. Санчез медленно поднял руку, к собственной шее. Расстегнул верхнюю пуговицу сорочки — одну, вторую. Кожа на шее Санчеза открылась. Барси смотрел, как поднимается и опускается кадык, как играют мышцы. Он опустил руку. Кончики пальцев коснулись подбородка Барси. Он закрыл глаза. На секунду — и снова открыл. Санчез был всё так же близко. — Я боялся, — прошептал Санчез так тихо, что Барси услышал это скорее губами, чем ушами. — Боялся, что вы не рискнете. — Рискну, — выдохнул Барси. — Знаю. Санчез наклонился ниже. Барси чувствовал его дыхание на своей щеке — тёплое, с горьковатым привкусом табака, от чего кружилась голова. И смотрел! Смотрел на его губы — в пятый раз за вечер, но счёт уже потерял всякий смысл. — Вечер не закончился, — напомнил Санчез. Барси потянулся вперёд, повинуясь тому, что было сильнее него. Санчез не отстранился. И не сказал ни слова — только чуть склонил голову, давая понять, что всё правильно, что так и должно быть, что он ждал этого так же долго, как Барси, а может быть, и дольше. Их губы встретились где-то на середине — между «нельзя» и «хочу», между страхом, и пьянящей смелостью. Сначала робко — пробуя и спрашивая разрешения, боясь спугнуть друг друга. Потом — смелее и глубже. Санчез запустил пальцы в волосы Барси — жёстко, почти больно, притягивая ближе, словно боясь, что тот исчезнет. Барси вцепился в его одежду, комкая ткань, и чувствовал, как бьётся чужое сердце — так же бешено, как его собственное, в унисон, в одном ритме. Когда они оторвались друг от друга, свеча почти догорела. Фитиль упал в лужицу воска, пламя взметнулось в последний раз и погасло, оставив комнату в полумраке лунного света, который просачивался сквозь окна. Санчез провёл большим пальцем по губе Барси. — Четыре раза, — сказал он. — Вы заставили меня ждать четыре раза! — Пятый оказался удачным, — прошептал Барси в ответ. За окном весенняя ночь стояла тёплая и влажная. Где-то распускалась сирень, и её запах проникал в комнату, смешиваясь с ароматом табака и сгоревшей свечи, с запахом пота и едва уловимой, сладкой горечью поцелуя. В комнате было тихо. Только два дыхания — одно глубокое, другое чуть сбивчивое — сливались в один звук, похожий на вздох облегчения. Они не поцеловались раньше. Но вечер не закончился. И теперь уже никто не спешил.