Светский сезон любви.

Весна в том году выдалась нервная. Воздух, ещё утром пахнувший талым снегом и горькой корой, к вечеру налился тяжёлыми духами пробуждающейся земли, и этот запах, сладковатый и чуть гнилостный, действовал на нервы хуже любого шампанского. Именно в такие вечера совершаются глупости, пишутся нелепые письма, а в тихих особняках — там, где высокие стены скрывают от посторонних глаз всё, что не должно выходить наружу, — случаются ссоры, примирения и то, что принято называть «недопустимым положением вещей». На втором этаже, в спальне, выходящей окнами в ещё голый, но уже мокрый от таяния сад, царил хаос. — Ты невозможен, — проговорил Войд, не повышая голоса. Эта его привычка говорить тише по мере того, как внутри закипает ярость, выводила Альтфедова из себя сильнее, чем любые крики. Он стоял перед высоким трюмо, в котором плясали отблески двух десятков свечей, и кружевной платок застыл в его длинных нервных пальцах. — Абсолютно невозможен. Я сказал тебе: сначала фрак, потом пудра. Что ты делаешь? Альтфедов, развалившийся в кресле с таким видом, будто до бала оставалось не полтора часа, а как минимум полгода, лениво повёл плечом. Его сюртук — великолепный, тёмно-синий, с серебряным шитьём, — висел на спинке стула, а сам он был пока что в одной тонкой рубашке с расстёгнутым воротом. Свет свечей вычерчивал резкую линию его челюсти, глубокую тень под скулой, и Войд, к собственному бешенству, поймал себя на том, что смотрит на эту линию дольше, чем следовало бы. — Я, мой дорогой, думаю, — протянул Альтфедов, — что пудра поверх фрака — это варварство. Ты рассыплешь её на бархат, и потом весь вечер будешь выглядеть так, будто работал на мельнице. Пудра сначала. И вообще, — он вдруг подался вперёед, опираясь локтями о колени, и взгляд его потемнел, — откуда такая спешка? — Спешка? — переспросил он, сдавливая платок в кулаке. — Бал через час. Нас ждут. А ты сидишь в одной рубахе, как студент в трактире! Граф Ц.., — голос его дрогнул на имени, которое они оба прекрасно знали, — будет искать тебя взглядом! Как и всегда. — Ах, граф Цест! — Альтфедов встал. Это было неожиданное движение. Он был выше Войда на полголовы, шире в плечах, и сейчас, когда он сделал шаг вперёд, тень его упала на лицо собеседника. — Ты ревнуешь, Войд? Ты, кажется, начинаешь ревновать к мертвецу? Граф Цест умер три года назад. Или ты имеешь в виду другого графа? — Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду. — Знаю, — согласился Альтфедов, и в голосе вдруг прорезалась грубая нотка, от которой у Войда всегда холодело в животе. — И ты прекрасно знаешь, что он для меня ничего не значит. Как и все они! Как и этот бал. Как и весь этот фарс, который мы называем «высшим светом». — Тогда зачем мы туда едем? — Войд сделал шаг ему навстречу. И это тоже было ошибкой. — Затем, что мы не можем не ехать. Затем, что если мы не появимся сегодня, завтра поползут слухи. Граф Войд заболел? Срочно уехал? Или, быть может, — Альтфедов наклонил голову, и губы его искривились в усмешке, — быть может, причиной тому тот самый молодой человек, с которым его видели в опере прошлой весной? — Не смей, — тихо сказал Войд. — Что «не смей»? Не смей называть вещи своими именами? Ты боишься слов, Войд? Ты, который в три часа ночи шепчешь мне на ухо такое, от чего любая порядочная девица упала бы в обморок? — Это другое. — Нет, — Альтфедов вдруг схватил его за запястье. — Это то же самое. На секунду в комнате стало тихо. Слышно было, как потрескивают свечи, как где-то внизу, на кухне, хлопнула дверь, и как за окном, сквозь гул ещё не улёгшегося весеннего ветра, капает с крыши вода. Кап. Кап. Кап. Войд выдохнул. Потом поднял руку — ту самую, которую сжимал Альтфедов, — и разжал его пальцы один за другим. — Ты слишком громко разговариваешь, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Ты всегда слишком громко разговариваешь, когда речь заходит об этом! Слуги могут услышать. — Слуги уже всё знают, — отрезал Альтфедов, но всё же понизил голос. — Если они не знают с того дня, то точно догадаются завтра утром. Ты думаешь, Пио не заметила, как я на прошлой неделе вернулся из твоей спальни в пять утра? Или как ты, прости господи, целуешь меня на прощание в прихожей? — Я не целую тебя в прихожей. — Вчера ты поцеловал меня в прихожей. Не помнишь? После завтрака. Ты был зол, я тебя дразнил, и ты схватил меня за лацканы и… — Это была не прихожая, это была малая гостиная. — О, простите, ваше сиятельство. Разумеется, малая гостиная. Это всё меняет. В малой гостиной нас, конечно же, никто не мог увидеть. — Альтфедов. — Что? — Замолчи. — Войд провёл ладонью по лицу, и в этом жесте было столько усталости. — Замолчи и дай мне закончить. — Ты злишься. — Я не злюсь. Я… — Войд запнулся, и кончик его уха предательски покраснел. Даже при свечах это было заметно. — Я переживаю. Это разные вещи! Альтфедов смотрел на это покрасневшее ухо, на чуть дрожащие пальцы, на то, как Войд избегает его взгляда, и что-то внутри него начинало таять. — Иди сюда, — сказал он вдруг совсем другим голосом. — Нет. — Войд. — Я сказал — нет. У нас нет времени. Твой галстук до сих пор не завязан, мой фрак не… — К чёрту фрак. Альтфедов сделал два шага. Ипрежде чем Войд успел отступить — а он, разумеется, и не собирался отступать, потому что именно этого он ждал последние полчаса, — оказался вплотную. — Ты невыносим, — выдохнул Войд ему в губы. — Знаю, — ответил Альтфедов и поцеловал его. Это не был нежный и целомудренный поцелуй. Не тот, каким обмениваются на балах под взглядами почтенных маменек, прикрывшись веером. Это поцелуй людей, которые заперлись в комнате на втором этаже, зная, что слуги далеко, а стены — толстые, но всё равно не решаясь вздохнуть громче, чем шёпот. Альтфедов целовал так, как будто хотел выиграть спор — а он, в сущности, именно это и делал. Он вцепился в плечи Войда, прижал его к косяку трюмо так, что зеркало жалобно звякнуло, и целовал жадно, напористо, не оставляя ни секунды на раздумья. Войд оторвался первым, потому, что перестал дышать. Щёки его пылали, губы припухли, а в глазах стояло то самое выражение, которое Альтфедов уже видел, только в стенах этой комнаты и кровати. — Дурак, — прошептал Войд. — Безумный, невозможный дурак! — Но ты меня поцеловал в ответ. — Ты не оставил мне выбора. — Выбор есть всегда, — Альтфедов провёл большим пальцем по его скуле. — Ты мог оттолкнуть меня. — Я не хотел. — Вот видишь! Они стояли так несколько секунд — слишком близко, чтобы быть просто друзьями, и слишком откровенно, чтобы быть просто врагами, которыми они притворялись на людях. Свечи догорали, навощённый паркет отражал их сплетённые тени, и где-то за стеной, в большом зале, часы пробили без четверти восемь. — Мы опоздаем, — сказал Войд, не двигаясь. — Мы всегда опаздываем, — усмехнулся Альтфедов, но руки убрал. Отступил на шаг. Потом на второй. Провёл ладонью по волосам, которые за время поцелуя растрепались окончательно, и криво улыбнулся в зеркало. — Ладно. Ты прав. За работу. Следующие полчаса прошли в лихорадочной, но уже лишённой прежней злости суете. Альтфедов наконец позволил Войду заняться его галстуком — делом тонким, требующим терпения, которого у обоих вечно не хватало. Войд затягивал узел, хмурился, развязывал и затягивал снова, бормоча под нос проклятия в адрес английского льна и моды на высокие воротники. Альтфедов терпел — это было его искуплением за провокацию. — Поверни голову, — скомандовал Войд. — Нет, левее. Ты специально делаешь не так? — Я делаю в точности как ты просишь. — Тогда почему твой подбородок всё ещё не там? — Потому что у меня нет привычки держать подбородок по стойке смирно. Я не солдат, Войд. Я… — Ты тот, кто через сорок пять минут должен будет танцевать с княгиней Шиори. и вида не подать, что она отдаёт конским потом. Альтфедов расхохотался. Войд дёрнулся было шикнуть на него, но потом махнул рукой. Слуги и правда уже всё знали. Или не знали, но догадывались. А тем, кто догадывался, было уже всё равно. Галстук наконец поддался. Войд отступил, окинул Альтфедова оценивающим взглядом: тёмно-синий фрак сидел идеально, серебряные пуговицы блестели, запонки с гранатами — подарок от него самого, о котором никто не должен был знать, — переливались в свете свечей кровавым огнём. — Годится, — сказал он сквозь зубы. — Ты само очарование. — Заткнись и дай мне одеться. Очередь Войда превратилась в отдельное испытание. Альтфедов, чувствуя себя теперь повелителем положения, подбирал ему запонки… — Эти, с аметистом? — Нет. — С агатом? — Нет. — С чем это? Мальтийский крест? — Слишком вычурно. Бери простые, золотые, как я люблю. Поправлял кружево у манжет и настойчиво пытался натереть щёки Войда румянами, отбиваясь от энергичных протестов. — Ты бледен, как смерть! — Это от тебя! — Вот именно. Поэтому румяна. Княгиня Лоли подумает, что ты болен чахоткой, и начнёт слать тебе свои травяные настои. — Лучше чахотка, чем её настои. Но румяна легли — лёгкой, едва заметной кистью, потому что Альтфедов, при всей его внешней грубости, умел быть нежным. Очень нежным. Кончиками пальцев, пахнущих табаком и одеколоном, он провёл по скулам Войда, потом поднялся выше, к вискам, потом — к уголкам губ. Замер. — Ты красив, — сказал он просто. Войд моргнул. Потом резко отвернулся и начал застёгивать жилет дрожащими руками. — Ты мямлишь, — бросил он через плечо. — У нас пятнадцать минут. — Они всегда есть. Пятнадцать минут.. Какая. Разница? В восемь ровно — ни минутой раньше, ни минутой позже, потому что пунктуальность была единственной слабостью Войда, которую Альтфедов уважал, — они стояли в прихожей. Лакей, старый Кэп, с каменным лицом подал шубу и плащ — весенние, лёгкие, подбитые мехом только по вороту. На дворе было тепло, и лужи на мостовой блестели в свете фонарей. Альтфедов надел шубу первым. Потом, пока Войд возился с пуговицами — чёртовы пуговицы, вечно не туда лезут, — вдруг подошёл со спины, накинул ему на плечи тёпллый плащ и замер на секунду, губами коснувшись уха. — Помни, — шепнул он так тихо, что услышал бы только тот, кто хотел услышать. — На балу я тебя ненавижу. И ты меня ненавидишь. И между нами ничего нет. — Знаю, — ответил Войд, не поворачиваясь. — Но когда вернёмся… — Это будет не скоро. — Я подожду. Ждать я умею. В отличие от некоторых! Войд наконец справился с пуговицами, развернулся и в последний раз — в прихожей, под взглядом каменного Ксеноморфа, чьё лицо ничего не выражало, но в уголках губ пряталась предательская усмешка, — позволил себе улыбку. — Поехали, — сказал он. Карета ждала у крыльца. Копыта лошадей звонко цокали по мокрым камням, и ветер доносил запах талой земли, молодых почек. Они сели в карету рядом — чинно, на почтительном расстоянии, потому что мало ли кто заглянет в окно. Альтфедов устроился у левой дверцы, Войд — у правой, и между ними оставалась пустота на одно человеческое тело. Такая же пустота, которую они должны будут сохранять весь вечер: лорнеты, холодные кивки, ядовитые улыбки и притворное безразличие. Никто не узнает и не увидит. Никто не должен догадаться, что рука Альтфедова в толпе гостей на секунду задержалась на локте Войда чуть дольше, чем позволяют приличия. Что их взгляды встречаются слишком часто. Что они, танцуя с другими, всё равно думают друг о друге. Карета тронулась. Колеса застучали по булыжной мостовой, в щели штор просачивался жёлтый свет уличных фонарей, и Войд, отвернувшись к окну, смотрел на проплывающие мимо силуэты — деревья, мокрые крыши, редких прохожих, кутающихся в пальто. — Не скучай, — сказал Альтфедов с той самой усмешкой, от которой у Войда сводило скулы! — Скоро увидимся. — Слишком скоро, — буркнул Войд. Весна делала своё дело. И бал был только началом. А конец — там, где они снова останутся одни, снимут надоевшие фраки, выпутаются из галстуков, устанут притворяться, упадут в прохладные простыни и наконец смогут дышать свободно. Но до этого ещё долго… Целый вечер! Целая вечность, упакованная в этикет, ложь и вальсы. Альтфедов откинулся на сиденье, прикрыл глаза и улыбнулся. Войд, не оборачиваясь, чувствовал эту улыбку кожей затылка и тоже улыбался — в тёмное стекло, в мокрую весеннюю ночь, в своё отражение, которое на секунду показалось ему счастливым. Карета свернула за угол, и вдалеке, сквозь шум экипажей и далёкую музыку, послышался гул начинающегося бала. Света было много. Воздух дрожал от ожидания. Они прибыли. Вот и начало представления.