Однажды у моего одиночества появилось имя.

Моя история начинается с моей же смерти. Я лежу на асфальте. Холодно. Очень холодно, и это странно, потому что секунду назад было лето, солнце пекло в затылок, а теперь — только жёсткая зернистая поверхность под щекой и запах пыли, смешанный с чем-то металлическим. Пытаюсь осознать, что произошло. Мысли ворочаются медленно, как сквозь густой кисель. Тело не слушается. Кажется, вокруг собираются люди — я слышу шаги, обрывки голосов, взволнованный гул. Они подходят ближе, рассматривают, но никто не наклоняется, не трогает. Наверное, уже поздно. А потом я слышу её. Мать. Её крик разрывает воздух, перекрывает шум улицы, ввинчивается прямо в мозг, в последние искры гаснущего сознания. Он такой громкий, что, кажется, его слышно на всю улицу, на весь район, на весь этот дурацкий мир. Я никогда не слышала, чтобы она так кричала. Так страшно. Так безнадёжно. Хочу ответить. Не могу. Темнота. Глухая, плотная, без единого проблеска. Я ничего не слышу. Ничего не чувствую. Только пустота, в которой нет даже меня. А потом — странные голоса. Далекие, неразборчивые, как радио, пойманное между станциями. Шипение, шёпот, обрывки слов. Я плыву сквозь них, цепляясь за звуки, как за верёвку над пропастью. Веки свинцовые, но я заставляю их разомкнуться. Свет. Мягкий, приглушённый, льющийся откуда-то сбоку. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться. Это не больница. Слишком богато: высокий потолок с лепниной, тяжёлые портьеры, мебель, которая стоит больше, чем я заработала бы за всю свою предыдущую жизнь. Пахнет чем-то сладким — воском, духами, свежим бельём. — Принцесса. Голос женский, спокойный, глубокий. Он обволакивает, как тёплая вода. Я поворачиваю голову — движение отдаётся болью в висках — и вижу женщину. Взрослую, красивую той особенной, ухоженной красотой, которая требует денег и времени. Тёмные волосы убраны в низкий пучок, платье из дорогой ткани, на пальцах — пара колец с камнями, мерцающими в полумраке. Она наклоняется и прижимает меня к груди. Осторожно, но крепко, будто боится, что я рассыплюсь. От неё пахнет чем-то цветочным и тёплым, живым. И мне до дрожи не хочется отрываться. Это первое настоящее тепло за… я не помню, сколько. Может быть, за целую жизнь. — Как ваша тётя, я позабочусь о вас, не беспокойтесь, — её голос звучит над ухом, тихий и ровный. — Я ваша родственница. Думаю, со временем вы даже будете называть меня мамой. Я слышу её словно сквозь толщу воды. Слова доходят с задержкой, смысл ускользает. Тётя? Принцесса? Мама? Шум в ушах не стихает, он похож на далёкий водопад или прибой. Мысли путаются, тело ватное, чужое. Я пытаюсь ухватиться хоть за что-то знакомое, но в голове — только обрывки: асфальт, крик матери, темнота. Ну и плевать. А потом я слышу ещё кое-что. Детский плач. Совсем рядом, буквально в паре шагов от моей постели. Он тонкий, требовательный, какой-то безутешный. Я пытаюсь повернуть голову на звук — и не могу. Тело не слушается. Нет, хуже. Оно просто тупо до невозможности маленькое. Я пытаюсь поднять руку — перед глазами мелькает что-то крошечное, пухлое, с ямочками на сгибах. Это моя рука. Младенческая. Замечательно. Просто замечательно. Плач тем временем начинает затихать — видимо, ребёнка взяли на руки, укачивают. Я слышу мягкое «тш-ш-ш», мерные шаги по ковру. Тётя, не переставая прижимать меня одной рукой, другой, кажется, баюкает второй свёрток. Моя ровесница? Сестра? — Тише, мои дорогие, тише, — воркует она, и её голос плывёт надо мной, как тёплое облако. — Ваш отец обязательно приедет. Он просто занят. Империя не ждёт, вы же понимаете. Но он любит вас. Очень любит. Я бы фыркнула, если бы умела управлять этим телом. Отец. Любит. Конечно. — Вы две прекрасные принцессы, — продолжает тётя, усаживаясь, кажется, в кресло рядом с колыбелью. — Самые красивые, самые желанные девочки во всей Обэлии. Папочка просто не может сейчас быть с вами, но он думает о вас каждый день. Каждую минуту. Сказки. Сладкие, убаюкивающие сказки для двух брошенных дур. Я закрываю глаза и позволяю её голосу течь сквозь меня. В нём столько тепла, столько мягкой, обволакивающей лжи. Или не лжи? Может, она сама верит в то, что говорит. Тем хуже. Была бы я нужна отцу — или хоть кому-нибудь из ближайших родственников, — меня бы уже отсюда забрали. Особенно из этого дворца. Рубинового. Я ещё не знаю, откуда во мне это знание, но слово всплывает само, как рыба из мутной воды. Рубиновый дворец. Место, где когда-то перебили всех наложниц императора. Всех до единой. Какая-то Диана. Имя тоже всплывает — смутное, как полузабытый сон. Диана. Женщина, из-за которой всё случилось? Или женщина, которая всё остановила? Не помню. Но факт остаётся фактом: это место пропитано кровью, а мы здесь — две маленькие девочки, спрятанные от чужих глаз. Принцессы, которых никто не ищет. Любимый отец. Не смешите меня. Вторая смерть. Мысль о ней приходит как-то буднично, без страха. Если я умру и во второй раз — что ж, это будет печально. Наверное. Но хотя бы не больно. В теле младенца, насколько я помню свои обрывочные знания по физиологии, болевой порог ещё не сформирован до конца, а сознание слишком зыбкое, чтобы по-настоящему цепляться за ужас умирания. Маленькое утешение в большой неопределённости. Хотя, положа руку на сердце — которого у меня сейчас, кажется, размером с грецкий орех, — я не особенно держусь за эту жизнь. Не после того, как закончилась предыдущая. Эх. Жаль, что в этой жизни мне тоже придётся несладко. Я уже проходила этот путь. Моя мать — та, что осталась кричать на асфальте в другом мире, — решила, что я должна быть гением. С пелёнок. Буквально. У меня не было плюшевых мишек и сказок на ночь — были карточки со словами, развивающие игры, таблицы умножения вместо колыбельных. Она видела во мне не ребёнка, а проект. Инвестицию. Свой билет в будущее, которое у неё самой не сложилось. Психология. Она выбрала психологию. «Ты будешь понимать людей, как никто другой, — говорила она, листая мои учебники за первый курс, когда мне было двенадцать. — Ты будешь видеть их насквозь. Это сила». Я не хотела видеть людей насквозь. Я хотела, чтобы меня просто обняли и сказали, что я молодец не потому, что сдала экзамен на отлично, а просто так. Потому что я есть. Но я сдавала. Конечно, сдавала. Красный диплом психолога — высшее образование с отличием. Она сияла на вручении, принимала поздравления, рассказывала всем, какая у неё талантливая дочь. А я стояла рядом с этой красной корочкой в руках и чувствовала только пустоту. Огромную, выжженную пустоту там, где у нормальных людей — гордость и радость. Второе образование. Политология. Это уже была её новая идея фикс. «Психология — это хорошо, но политика — это власть. Ты должна понимать, как устроен мир, чтобы управлять им». Я не хотела управлять миром. Я уже с трудом управляла собственной жизнью, которая состояла из бесконечных лекций, семинаров, зубрёжки по ночам и её пристального, оценивающего взгляда. Всегда оценивающего. Никогда — просто любящего. Я не успела доучиться. Не смогла. В какой-то момент эта пустота внутри стала больше, чем я сама. Она поглотила всё: желание вставать по утрам, желание открывать учебники, желание дышать. Мать не понимала. Она злилась. Кричала, что я неблагодарная, что она положила на меня всю жизнь, что я обязана, обязана, обязана. Я совершила суицид. Не быстро и не красиво, как в кино. Долго, муторно, с кучей сомнений и последней мыслью: «А может, всё-таки не надо?». Но пустота оказалась сильнее. Она всегда сильнее. И вот я здесь. В теле младенца, в чужом мире, в дворце с кровавой историей, у тёти, которая врёт мне про любящего отца. У меня нет ничего, кроме двух образований в голове, одно из которых неоконченное, и горького опыта жизни, из которой я сбежала самым радикальным способом. Зато у меня есть сестра. Тоже брошенная. Тоже принцесса. Тоже дура, если верит в сказки тёти. Я слышу, как она затихает на руках у женщины, и внутри что-то слабо шевелится. Не надежда — я слишком хорошо знаю, что это такое, чтобы обманываться. Скорее, профессиональный интерес психолога. Или политолога. Или просто человеческое любопытство, которое даже смерть не смогла во мне убить. Кто она, эта вторая девочка? Какая у неё будет судьба? И самое главное — какую роль во всём этом сыграю я? Я закрываю глаза и позволяю младенческому телу провалиться в сон. Ответы подождут. У меня впереди целая жизнь. Снова. Надеюсь, на этот раз я сумею прожить её так, чтобы не захотеть умереть.