Однажды у моего одиночества появилось имя.

Тронный зал императорского дворца подавлял самим своим существованием. Высокие своды терялись в полумраке, сколько бы магических светильников ни дрожало вдоль стен. Золото, мрамор, чёрный камень пола, отполированный до зеркального блеска, — всё кричало о мощи, которой не требовались слова. Мы стояли почти в самом центре этого каменного чрева — две маленькие фигуры, две служанки и тень моей тёти, которой, кажется, было всё равно, что о ней подумают. Клод возвышался над нами с трона, будто высеченный из глыбы льда. Его светлые волосы в полутьме казались седыми, а глаза — два выцветших топаза — лениво скользили по лицам собравшихся, ни на ком подолгу не задерживаясь. Он смотрел на людей, как на предметы интерьера: отмечал, оценивал, тут же забывал. — Лилиан Йорк, — заговорил он, и голос прокатился по залу, негромкий, но заполнивший собой всё пространство. — Давно тебя не видел. Он смотрел прямо на служанку, не мигая. Атанасия, стоявшая чуть позади, замерла в привычном испуганном оцепенении — плечи подняты, пальцы судорожно сжимают складки платья. Я видела, как побелели костяшки. Лилиан, напротив, сделала шаг вперёд и опустилась в безупречном реверансе. — Желаю солнца и процветания нашей империи! Да пребудет оно над головой Вашего Величества вечно! — произнесла она звонко, чеканя каждое слово. Клод не ответил на приветствие. Он вообще редко отвечал на ритуалы — просто ждал, пока они закончатся, чтобы продолжить говорить. Я перевела взгляд на Маргарет. Она стояла по правую руку от меня — прямая, как клинок, который забыли вложить в ножны. Ни реверанса, ни поклона, ни даже лёгкого кивка. Её руки были спокойно сложены перед собой, а лицо обращено к императору без тени подобострастия. Она смотрела на него не как служанка на господина. Скорее — как вдова на человека, который отнял у неё всё и даже не запомнил её имени. Я затаила дыхание. Тётя, ты играешь в опасную игру. Он может уничтожить тебя одним движением пальца. И ты знаешь это лучше всех. Но Клод, казалось, её даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он перевёл взгляд на Атанасию, потом снова на Лилиан. — Из-за государственных дел, — произнёс он с едва уловимой интонацией, отдалённо напоминавшей извинение, — у меня не хватало времени уделять достаточно внимания моим единственным дочерям. — Слово «единственным» упало в тишину, как монета в глубокий колодец. — Однако ты, Лилиан Йорк, справилась с возложенной на тебя задачей. Атанасия выросла здоровым и крепким ребёнком. Пауза. Он дал словам повиснуть в воздухе, оценивая их вес. Я видела, как Лилиан опустила голову ещё ниже — не от страха, а от искреннего почтения. — Это честь для меня, Ваше Величество, — ответила она, и голос её дрогнул лишь самую малость. Клод едва заметно повёл рукой, лежавшей на подлокотнике трона. — Как бы то ни было, отныне я сам буду присматривать за дочерьми. Поэтому работы у тебя поубавится. В этой фразе не было ни теплоты, ни угрозы. Просто констатация факта, произнесённая человеком, чьи слова всегда меняют реальность. С этого момента мы переставали быть тайными детьми из Рубинового дворца. Мы становились принцессами под прямым надзором императора. И что это означало — защиту или приговор — не знал никто. Возможно, даже сам Клод. Я бросила быстрый взгляд на Атанасию. Её глаза округлились, губы приоткрылись, но она тут же сжала их в тонкую линию. Моя сестра уже научилась не показывать страх. Или почти научилась. Маргарет по-прежнему стояла неподвижно. Император так и не удостоил её взглядом. То ли не счёл нужным, то ли намеренно проигнорировал. Но уголок её губ, когда Клод заговорил о «присматривании», чуть заметно дёрнулся — то ли усмешка, то ли судорога боли. Феликс, стоявший за троном, бесшумно переступил с ноги на ногу. Аудиенция явно подходила к концу. Тишина снова сгустилась, напоминая, что в этом зале мы — лишь гости, которым позволили стоять на сквозняке истории. Где-то в глубине памяти, ещё с прошлой жизни, всплыла мысль: «Власть не терпит пустоты. Либо ты её заполняешь собой, либо исчезаешь». Я не знала, кем стану в этой новой партии. Но теперь, кажется, у меня появился шанс это выяснить. Солнце в Рубиновом дворце в этот час всегда падало косыми полосами через высокие окна — пыльные, золотые, ленивые. В маленькой прачечной пахло мыльной водой и нагретым деревом, и в этом запахе было что-то до странности успокаивающее. Я стояла рядом с Маргарет и просто смотрела. Она стирала. Вручную, размеренно, без той суетливости, с какой обычно двигались младшие служанки. Её руки — узкие, с длинными пальцами, когда-то знавшими не только стиральную доску, — мерно отжимали тяжёлую ткань, скручивая её в тугой жгут. Вода стекала в деревянное корыто глухими, увесистыми каплями. Потом она встряхивала простыню, расправляла, снова опускала в воду — и всё по новой. Отжим. Полоскание. Отжим. В этом ритме было что-то гипнотическое, почти медитативное, и я поймала себя на мысли, что уже несколько минут просто слежу за движением её запястий, забыв обо всём на свете. — Подержи, — сказала она негромко, и я, не дожидаясь повторной просьбы, подхватила край простыни. Мои руки — маленькие, пухлые, совсем ещё детские — утонули во влажной ткани. Маргарет потянула на себя, я потянула на себя, и простыня натянулась между нами, как белый мост. Складки расправились, и на мгновение я увидела сквозь ткань размытый силуэт тёти — серебристые пряди, выбившиеся из причёски, сосредоточенно сведённые брови. — Хорошо, — кивнула она, забирая у меня край. — А теперь давай-ка свои вещи. Я наклонилась и подняла с табурета стопку своих платьев, сорочек, чулок — всё, что она велела собрать с утра. Передала ей. Она приняла охапку без видимого усилия, окинула взглядом и вдруг улыбнулась — не губами даже, а скорее морщинками у глаз. — Моя звёздочка, — сказала она, убирая влажную прядь со лба тыльной стороной ладони, — я тебя скоро переодену, и мы пойдём к императору. Эти слова упали в тёплый, мыльный воздух прачечной и остались висеть в нём, не желая растворяться. К императору. Значит, Клод снова нас вызвал. Может быть, чтобы объявить что-то ещё, может быть, просто чтобы увидеть. С ним никогда нельзя было сказать наверняка. Но сейчас, глядя на Маргарет — на её мокрые руки, на усталую складку у рта, на то, с каким упрямым спокойствием она выжимает из ткани воду, каплю за каплей, — я вдруг подумала, что это и есть любовь. Не в словах, не в клятвах, не в красивых жестах перед троном. А вот так — в молчаливом отжимании простыней, в тёплом «звёздочка», в том, что она готовит меня к встрече с человеком, которого не может простить, но ради меня — выдерживает. — Хорошо, — ответила я просто. Маргарет бросила на меня короткий взгляд — одобрительный, чуть удивлённый, — и снова склонилась над корытом. За стеной чирикала какая-то птаха, устроившая гнездо под карнизом. Солнце медленно ползло по каменному полу. Я стояла и смотрела, как её руки продолжают свой бесконечный ритм. Отжим. Полоскание. Отжим. И думала о том, что скоро меня переоденут в новое платье, причешут, поведут через анфилады дворца — и снова будет тронный зал, снова будет его взгляд, тяжёлый, как мраморная плита. Но сейчас — только сейчас — есть этот миг тишины. Есть Маргарет. Есть запах мыла. И есть я. И этого пока достаточно. Маргарет наконец закончила с моими вещами. Мокрые сорочки и чулки отправились на верёвку, натянутую в углу прачечной, и теперь с них мерно капала вода — кап, кап, кап — разбиваясь о каменный пол. Она вытерла руки о передник, поправила выбившуюся из пучка серебристую прядь и обернулась ко мне. Без лишних слов взяла за руку — её ладонь была ещё влажной и прохладной после стирки — и повела через коридоры Рубинового дворца в наши покои. Комнаты, которые мы делили, были невелики, но я давно привыкла к их полумраку и запаху сухих трав. Маргарет проводила здесь больше времени, чем любая другая служанка, и не потому, что так требовал долг. Она просто не могла иначе. Когда-то она была принцессой. Теперь — женщиной без титула, без родины, без права называться сестрой моей матери. Служанкой по статусу, но не по духу. Я часто думала, что весь этот дворец, вся империя отвернулись от неё, а она — всё ещё стояла. Прямая. Упрямая. Ради меня. Она переодела меня в простое платье — нейтрально-белое, без кружев и оборок, с единственным украшением в виде аккуратного банта на поясе. Никакого розового, никакой показной принцессной мишуры. Маргарет всегда выбирала для меня одежду такую же сдержанную, как она сама. Я не возражала. Белый мне шёл — по крайней мере, не превращал в копию сестры. Когда мы вошли в сад у озера, Атанасия уже красовалась перед императором вовсю. Она стояла рядом с ним, сложив руки на груди, и её личико сияло тем самым выражением умильной невинности, которое она так мастерски научилась изображать за последние дни. — Хе-хе, очень красивый папочка! — проворковала она сладким детским голоском, растягивая слова и хлопая ресницами. Феликс и Лилиан стояли чуть поодаль, в тени старого вяза. Феликс — с каменным лицом, но с явным облегчением во взгляде: кажется, сегодня обошлось без трупов. Лилиан — чуть напряжённая, готовая в любой момент броситься к подопечной, если император вдруг передумает быть добрым. — Идём, — произнёс Клод, обращаясь к Атанасии. — Я собирался на озеро. Приходи, как будешь готова. Он говорил небрежно, словно приглашал не на императорскую прогулку, а на обычную лодочную вылазку. Атанасия просияла, но Лилиан шагнула вперёд: — Ваше Величество, подпускать принцессу так близко к воде… это может быть опасно… Она не договорила. Клод перевёл на неё взгляд — ленивый, тяжёлый, как у сытого хищника, которому наскучила возня мелкой дичи. — Раз она со мной, бояться ей нечего, — отрезал он. — Разве нет? Вопрос не предполагал ответа. Лилиан прикусила губу и отступила. Мы двинулись к озеру. Маргарет держала меня за руку — крепко, до побелевших костяшек, словно боялась, что меня вырвут у неё прямо сейчас, на этой тропинке. А потом, не сбавляя шага, подхватила меня на руки. Я обвила её плечи своими маленькими ручонками, прижалась щекой к прохладной ткани её платья и почувствовала, как пахнет от неё мылом, сушёным шалфеем и чем-то ещё — тем самым, что я всегда связывала с покоем. Впереди, у самой кромки воды, Клод наклонился к Атанасии и спросил: — Ты не хочешь со мной? — Хочу! — выпалила она звонко, запрокидывая голову, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ати хочет с папочкой! Её голос дрожал от восторга — или от страха, который она умело прятала за восторгом. С моей сестрой никогда нельзя было сказать наверняка. А потом отец повернулся ко мне. Его взгляд — золотистый, тяжёлый, как спрессованное время, — упёрся в мой. Маргарет за моей спиной напряглась, и я почувствовала, как закаменели её мышцы. Он ждал. — Я не хочу кататься на лодке, — сказала я. Чётко. Ясно. Без детского лепета, без заискивающей улыбки, без «папочки». Мой голос прозвучал в тишине озера так, словно это сказала не пятилетняя девочка, а кто-то гораздо старше — и гораздо спокойнее. Клод не шевельнулся. Его лицо осталось непроницаемым — ни удивления, ни гнева, ни обиды. Но что-то в его глазах на мгновение изменилось. Тень узнавания. Словно он уже слышал этот тон. Словно когда-то давно другая женщина, стоя у окна и глядя в сад, говорила с ним так же ровно и без страха. Пауза затянулась. Атанасия замерла у лодки, вцепившись в бортик. Лилиан затаила дыхание. Феликс где-то позади переступил с ноги на ногу. А потом Клод просто кивнул — одними уголками губ, едва заметно. — Как знаешь, — сказал он и отвернулся к Атанасии. Инцидент был исчерпан. Но я знала: он запомнил. И когда-нибудь — может быть, не сегодня, не завтра — он спросит снова. И тогда простого «не хочу» уже будет недостаточно. Маргарет чуть крепче прижала меня к себе и выдохнула — тихо, одними губами, в мои волосы. То ли молитву, то ли ругательство. Я не разобрала. Озеро сверкало под полуденным солнцем, лодка покачивалась у мостков, и Атанасия уже карабкалась на борт, щебеча что-то о том, какие красивые кувшинки цветут у дальнего берега. Клод подал ей руку — и в этом жесте было что-то почти человеческое. Я же осталась на берегу, на руках у Маргарет, и смотрела, как лодка отчаливает. Две фигуры — высокая, прямая, закутанная в императорскую мантию, и маленькая, светлая, с развевающимися на ветру волосами. Отец и дочь. Император и наследница. А я была третьей. Той, что осталась на суше. Той, что сказала "нет"— и пока ещё могла себе это позволить. Мы с Маргарет стояли на берегу и молча наблюдали. Лодка уже отошла от мостков, две фигуры покачивались на воде среди отражений облаков. Атанасия беззаботно щебетала, показывая пальчиком на кувшинки, а Клод сидел напротив — неподвижно, как каменное изваяние. А потом всё случилось в один миг. Борт качнулся, светлое платье мелькнуло, раздался короткий всплеск — и вода сомкнулась над головой моей сестры. Я замерла. Внутри что-то оборвалось с такой силой, что перехватило дыхание. Атанасия билась в воде, захлёбывалась, её руки беспомощно хлестали по поверхности. Я видела, как вокруг неё расходятся круги, и чувствовала — не умом, а где-то глубоко, на том животном уровне, где живёт только страх, — слышала, как она задыхается. Как вода заливается в горло, в лёгкие. Клод не шевелился. Он просто сидел и смотрел. На дочь, которая тонула в метре от него. Лицо — бесстрастное, пальцы расслабленно лежат на коленях. — Атанасия! — мой голос сорвался на крик. Я дёрнулась вперёд, но Маргарет держала крепко, слишком крепко. Её руки сомкнулись на моих плечах, как тиски, не давая сделать и шага к воде. Я билась, пыталась вырваться, но она не пускала, только шептала что-то — кажется, «не смей, не лезь, он…» — но я не слышала. В голове стучало только одно: Он не спасёт её. Он сумасшедший. Он просто будет смотреть, как она умирает. Идиот, чёртов идиот, это же твоя дочь! А потом Клод — медленно, лениво, словно речь шла о поднятии упавшей перчатки, а не о спасении ребёнка, — наклонился, выудил Атанасию из воды за шиворот и вытащил на берег. Она рухнула на траву. Кашляла, задыхалась, с губ стекала вода. Глаза — огромные, остекленевшие, полные чистого, неразбавленного ужаса. Её трясло, она хваталась руками за мокрую ткань собственного платья, словно пыталась убедить себя, что она здесь, на земле, жива. Лилиан тут же бросилась к ней — вертелась вокруг, ощупывала, что-то быстро говорила, заглядывала в лицо. Атанасия не отвечала. Только кашляла, и этот звук был хуже крика. — Феликс, — позвал Клод ровным голосом. — Да, Ваше Величество? — рыцарь выступил вперёд. Клод помолчал. Стряхнул невидимую пылинку с рукава. — Позор, если дочь императора однажды просто утонет в каком-нибудь жалком озере. Слова упали в тишину — холодные, чеканные, лишённые всякого чувства. Он не извинился. Не объяснил. Просто констатировал факт, развернулся и ушёл, оставив на траве мокрые следы. Маргарет наконец разжала руки. Я обернулась к ней на мгновение и увидела то, что, наверное, больше никто не заметил: она смотрела не на Атанасию, не на озеро, а туда — вслед уходящему императору. И в её глазах, обычно таких спокойных, читалось что-то тёмное, старое, хорошо знакомое. Не гнев — гнев был бы слишком простым словом. Это была память. Та самая, что возвращается в три часа ночи и не даёт уснуть. Она уже видела, как человек, носящий корону, стоит и смотрит, пока другие умирают. И тогда — в Рубиновом дворце много лет назад — у неё не было права вмешаться. Сегодня она хотя бы могла удержать меня. Она поймала мой взгляд и едва заметно покачала головой: не сейчас. В другой раз. Я кивнула и бросилась к сестре. Я упала рядом с ней на колени — прямо в мокрую траву, не думая ни о платье, ни о том, кто смотрит, — и обняла её так крепко, как только могли обнять эти маленькие, ещё совсем детские руки. Она вздрогнула. Потом прижалась ко мне, мокрая, дрожащая, и её пальцы вцепились в мою спину. Мы сидели на берегу, и я чувствовала, как колотится её сердце — быстро, испуганно, словно пойманная птица. Нас отвели в Рубиновый дворец. Атанасию переодели в сухое, закутали в одеяла, уложили. Но я не ушла. Сидела на краю её кровати и держала за руку. Её пальцы, всё ещё прохладные после ледяной воды, слабо сжимались в ответ. Дышала она уже ровнее, но взгляд всё ещё блуждал где-то далеко — там, у кувшинок, под водой. В комнате было тихо. Лилиан, вымотанная до предела, задремала в кресле у двери. Маргарет стояла у окна, спиной к нам, и смотрела, как садится солнце. Я не видела её лица, только прямые плечи и серебристые пряди, подсвеченные закатом. Она молчала, но в этом молчании было больше слов, чем в иных речах. А я сидела и думала. Думала о том, что Клод — не просто холодный человек. Он опасный человек. Непредсказуемый. Он мог спасти её на секунду раньше — и не стал. Мог не спасти вовсе. И никто — ни Феликс, ни Лилиан, ни сама Атанасия — ничего бы не изменили. В его мире жизнь и смерть были не больше чем разменной монетой. Я больше никогда не позволю ему просто стоять и смотреть. Не знаю как — я всего лишь ребёнок, запертый в этом дворце, без власти, без титула, без права голоса, — но когда-нибудь это изменится. И если ему снова придёт в голову проверять чью-то жизнь на прочность, он встретит мой взгляд. И увидит в нём не покорность. Увидит память. Увидит Нори. Увидит меня. Я не такая бесчувственная тварь, какой могла показаться на первый взгляд. Да, со мной непросто. Да, я часто смотрю на мир с холодным спокойствием, которое люди принимают за равнодушие. Но сейчас, глядя на эту девочку — мою сестру, — я чувствовала, как внутри что-то мучительно сжимается. Она ребёнок. Живой, настоящий, хрупкий ребёнок. И пусть другие попаданки относились к таким вещам иначе — пусть кому-то было всё равно, — я не могла. Пора признать это наконец. Давно пора. Мои пять лет одиночества закончились не тогда, когда Клод заметил нас, и не тогда, когда Маргарет назвала меня звёздочкой. Они закончились вот сейчас — когда я, затаив дыхание, смотрела на тёмную воду и понимала, что могу потерять единственного человека, который бегал по дворцу, собирал блестящие побрякушки и вытаскивал меня из постели, чтобы похвастаться очередной находкой. Атанасия стала моей семьёй. Не потому, что так сложились обстоятельства. А потому, что я выбрала. И, кажется, только сейчас поняла это по-настоящему. Закат догорал за окном. Маргарет по-прежнему стояла у стекла, неподвижная, как изваяние. А я держала сестру за руку и слушала, как её дыхание становится ровным, спокойным, живым. И обещала себе — ей, Маргарет, и той женщине из Сиодона, чьё имя я носила в крови, — что больше никогда не буду просто тенью. Тень не может защитить. А я — смогу.