без тебя всё чёрно-белое

— Чимин, я так больше не могу, это невыносимо, — ругается в трубку омега, выкрикивая слова так, чтобы за стенкой его точно было слышно, ведь поганые соседи снова решили заняться плотскими утехами, доводя и без того расшатанную университетом психику бедного парня до предела. — Они днями и ночами этим занимаются! В ответ в трубке раздаётся громкий, заливистый смех, который кажется почти лекарством после тяжёлого дня, но слишком быстро переходит в грохот, а затем — в ещё более громкий хохот; по ту сторону связи друг, судя по звуку, свалился со стула, и с его осторожностью это было вовсе не удивительно. — А тебе просто завидно, — издевается Пак, всё ещё не в силах успокоиться. — Пак Чимин! — не выдерживает Тэ и, переходя на недовольное рычание, обрывает звонок, разъярённо швыряя телефон на кровать и тут же натыкаясь взглядом на стопку бумажек рядом. Там, на белоснежной поверхности, от руки выведены конспекты, которые должны быть сданы со дня на день. Почерк, точно выверенный до болезненного идеала, словно под копирку аккуратно укладывает слова на бумаге, демонстрируя дисциплину и её холодную необходимость. Совсем тихий вздох срывается с покусанных губ Кима, но в следующую секунду он поспешно ловит его обратно, зажимая губы, не позволяя звуку коснуться стен, словно кто-то и вправду мог услышать эту мимолётную слабость, однако сейчас нельзя сдаваться — точно не сейчас. Но внутри словно всё рушится. Омега позволяет себе всего секунду, закрывая глаза на мгновение и погружаясь в пустоту, где нет ни мыслей, ни тревог, только странная, почти звенящая тишина, обволакивающая и дающая редкую передышку. Она ложится ровно и спокойно, как тёплый туман, позволяя собраться и удержаться на плаву. Проходит секунда, другая, и на третью Тэхён открывает глаза, вдыхая полной грудью, будто возвращаясь в собственное тело и собирая себя заново всего за несколько мгновений. В груди разливается приятная пустота, тихая и ровная, словно там действительно ничего нет, и, пожалуй, это правда, ведь жизнь постепенно налаживается. Учёба наконец перестаёт давить и начинает приносить удовольствие, сессия, сданная на отлично, будто ставит жирную точку в череде неудач, а моральное состояние кажется самым стабильным за последние несколько лет. Вот только где-то глубже, под этим хрупким спокойствием, снова предательски ноет, требуя малого, но до невозможности необходимого тепла. Омеге жизненно нужно, чтобы его обняли. Нет, он вовсе не тактильный, не из тех, кто ищет чужие руки, но сейчас до дрожи хочется прижаться к кому-то, почувствовать рядом надёжное плечо и позволить себе просто быть маленьким в чьих-то руках, найти своё место и затеряться там, где не нужно думать и держаться, ощутив тонкую прелесть связей и на короткое мгновение провалившись в яркий, почти нереальный мир. Но вместо этого он лишь плотнее кутается в плед, который всё норовит соскользнуть на пол, берёт в руки конспекты и заставляет себя вернуться к учёбе. Впрочем, надолго его всё равно не хватает. — Может ну его всё? — почти в полудрёме шепчет он, так тихо, почти беззвучно, словно у стен, окружающих его, и правда есть уши. А может, они действительно всё слышат? Слышат тихие всхлипы по ночам, когда очередной проект никак не складывается, или приглушённые крики в подушку, будто на её месте — тупой преподаватель, который снова занизил балл и не захотел пойти на уступки. А может, им доступны и те короткие, едва уловимые шепотки сквозь сон, когда одеяло обволакивает так, словно это объятия любимого человека, а подушка под щекой будто дышит чужой грудью. В такие моменты кажется, что чьи-то руки осторожно перебирают его волосы — ласково, бережно, словно оберегая ребёнка, которому сейчас жизненно необходимы тепло и защита, словно он только начинает знакомиться с прелестями этого мира. И как же отчаянно хочется, чтобы эти ощущения были настоящими. Но их внезапно разрывает странный запах карамельного ликёра, возникший будто из ниоткуда — густой, тёплый, слишком отчётливый, он впивается в лёгкие, обжигая и оставляя после себя след. Он нереален — и всё же ощущается слишком отчётливо, будто чьё-то дыхание касается кожи, желая опалить и запомниться. В такие мгновения парень окончательно проваливается в глубокий сон, где остаётся лишь быстро ускользающая темнота. А утром он просыпается в одиночестве, в пустой кровати, где только тёплая постель хранит крошечную каплю тепла, из которой так отчаянно не хочется выбираться. Он был бы рад солгать — сказать самому себе, что ему нравится просыпаться по утрам, собираться и идти на учёбу. Что это стабильно, правильно, даже приятно. Но это было бы неправдой. За окном снова медленно падают жёлтые листья, срываясь с ветвей и кружась в воздухе так лениво, будто сами просят остаться дома, никуда не идти, переждать этот день под пледом. Погода кажется особенно серой и неуютной, словно весь мир сегодня настроен на тишину и покой. Но армия такой роскоши не предоставляет. А потому омега, пусть и нехотя, поднимается с нагретой мягкости постели и, кутаясь в домашнюю одежду, бредёт на кухню. Брошенный вчера в порыве раздражения телефон вдруг оживает — приходит сообщение от Чимина. Тот снова, словно по уже сложившейся традиции, спрашивает, как долго его ждать, будто до сих пор не привык, что Ким собирается медленно и они снова могут опоздать на построение. Рвение друга приехать вовремя удивляет, и когда телефон начинает настойчиво звонить, а сладкий кофе вдруг кажется слишком холодным, в дверь раздаётся пронзительный, писклявый звук звонка, вырывая Тэхёна из мыслей. Тэхён неохотно поднимается с уже нагретого стула и, шаркая по полу любимыми тапочками, идёт открывать. За дверью его встречает радостная физиономия Пака — такая живая и светлая, что невольно заражает хорошим настроением и заставляет уголки губ приподняться. — Слышь ты, домовёнок Кузя, собирайся быстрее, — без всякого приветствия выпаливает Чимин, кивая на взъерошенную шевелюру младшего, которая и сама, кажется, ещё не до конца понимает, что происходит. Тэхён молча пропускает его в квартиру и закрывает дверь. Пока Пак разувается, он убегает в комнату, и, на удивление, собирается подозрительно быстро. Уже через пятнадцать минут Ким стоит перед попивающим чай Чимином в идеально выглаженной форме, выглядящей так, словно её только что сняли с витрины. — Быстро же ты, — улыбается Чим, ополаскивая уже пустую чашку водой и подходя ближе к другу, будто он и не уходил отсюда никогда, хотя оно и понятно, ведь весь первый курс омеги жили вместе в казармах академии, пока старший не съехал на отдельную квартиру к своему альфе, которому с третьего курса разрешено жить вне казармы и который тогда казался чем-то очень взрослым и почти недосягаемым для их уровня. — Ну я всегда быстро, — пожимает плечами Тэхён, поправляя форму и проверяя, не выбилось ли ничего из идеально выверенного внешнего вида, потому что привычка к дисциплине въелась в него настолько глубоко, что даже в бытовых мелочах он не позволял себе хаоса, в отличие от Чимина, который жил в совершенно другом ритме и всегда умудрялся опаздывать на всё, что только можно. — Это ты потом ещё три часа бегаешь по квартире, пока ищешь свой берет, хотя он всё это время лежит у тебя прямо перед глазами. Чимин недовольно фыркает, но вместо ответа просто опускает взгляд вниз и тут же замирает, будто мозг ещё не успел обработать увиденное, а уже где-то внутри начал смеяться заранее, и в следующую секунду его накрывает хохот, громкий и почти истеричный, потому что на ногах Тэхёна разные носки, один красный, второй зелёный, армейские, плотные, и совершенно не сочетающиеся друг с другом, а самое смешное во всём этом то, что Тэхён смотрит на него с таким выражением, будто это вообще не имеет никакого значения и он в упор не понимает, что именно не так. — Ты и Джуни так одеваешь? — сквозь смех хихикает Чимин, уже почти сгибаясь пополам, вспоминая маленького альфу возрастом около года, который каким-то чудом вообще умудрился появиться в жизни Тэхёна и закрепиться в ней так прочно, будто был там всегда. — Бедный ребёнок у тебя тогда. Имя звучит чуть тише, чем всё остальное, и на секунду в комнате становится иначе, потому что малыш для них обоих был чем-то отдельным от всей этой строгой военной системы, чем-то слишком живым и настоящим на фоне казарм, построений и холодных утренних команд, и удивительно было вообще то, как Тэхёну позволили выносить и родить его прямо в процессе обучения, хотя, если честно, уже на пятом курсе на это смотрели проще, потому что многие омеги к этому времени уже начинали строить свои семьи, и вместо излишней физической нагрузки им чаще давали теорию и оружейную подготовку, оставляя тяжёлые тренировки тем, кто только поступил. Удивительно было и другое — то, как Тэхён тогда вообще выдержал, потому что он умудрился рожать в военном госпитале и буквально через несколько часов уже сдавать экзамен по филологии, будто его жизнь не делилась на “до” и “после”, а просто текла параллельно в нескольких направлениях сразу, и два диплома, которые он в итоге получил, казались не наградой, а единственным логичным исходом его упрямства. А потом был альфа, тот самый, с пятого курса, на тот момент на год старше, от которого и осталась эта история, который тогда уехал по распределению на границу и как будто постепенно исчез из их жизни, сначала физически, а потом и эмоционально, пока окончательно не превратился в человека, от которого остались только документы и редкие воспоминания, и именно тогда Тэхён просто вычеркнул его, оставив себе только ребёнка, которого назвал Джуном и который стал центром всего, что у него вообще осталось. — Ничего он не бедный, — тут же возмущается Тэхён, уже почти резко, будто сам факт этой фразы его задевает сильнее, чем он готов показать, и быстро уходит в комнату, забирая фуражку с собой, как будто это помогает скрыть лишние эмоции и вернуть себе контроль хотя бы над ситуацией вокруг. Через пару минут он возвращается уже в одинаковых носках, аккуратно натянутых и выровненных, будто ничего и не было, и Чимин, окинув его взглядом, только кивает с довольной улыбкой, потому что в этом весь Тэхён — даже в мелочах он всегда пытается вернуть миру порядок, который у него внутри давно держится только на усилии. — Ну что ж, пойдём, папаша, — тянет Чимин уже легче, забирая сумку и направляясь к выходу, будто это обычное утро, хотя впереди у них всё то же самое расписание, построение, часть, дисциплина и жизнь, которая не делает скидок ни на усталость, ни на личное. — Тебе ещё вечером своих встречать. За пределами квартиры жизнь будто тянется слишком долго, а время и вовсе становится вязким, будто застревает где-то между шагами, и от этого утро ощущается ещё тяжелее, чем обычно, хотя квартира находилась почти у самой академии, буквально в нескольких минутах ходьбы от территории, и дойти до неё не составляло труда, но даже это не спасало от ощущения спешки, потому что стоило выйти на улицу, как взгляд сразу цеплялся за таких же курсантов, которые явно опаздывали, ускоряя шаг и почти бегом направляясь к воротам. И именно в этот момент Тэхён случайно опускает взгляд на часы на запястье, и стрелка уже позорно приближается к пятидесятой минуте, что автоматически означает возможный выговор от преподавателей, потому что опоздание на построение здесь никогда не прощалось спокойно, и даже если это всего минута, она всё равно превращалась в проблему, которую потом приходилось объяснять, стоя перед строем и слушая сухие замечания офицеров. И им приходится ускориться, почти сливаясь с потоком зелёной формы, с теми самыми “зелёными человечками”, которые будто растворяются в утреннем воздухе, проходя через КПП и показывая пропуска без лишних слов, потому что здесь всё давно доведено до автоматизма, и даже движения кажутся одинаковыми у всех. У ворот, в наряде, стоит сокурсник, заметив их, он коротко улыбается и привычно здоровается, будто утро без этого не считается полноценным, а потом, чуть наклонившись вперёд, просит передать курсовому, что задержится буквально на минуту, потому что нужно закрыть пропускной и дождаться смены, и в этом нет ничего необычного, потому что такие мелкие задержки здесь происходят постоянно и никого уже не удивляют, если их причина — наряд или учебный вопрос. Тэхён лишь кивает в ответ, тоже коротко улыбаясь, и, не останавливаясь ни на секунду, ухватывает Чимина за руку и почти утаскивает его внутрь, потому что времени действительно уже нет, и они оба это понимают без лишних слов. Дальше — корпус, быстрые шаги по коридору, знакомые стены, запах бумаги и формы, и аудитория, где уже сидят остальные курсанты, разложив рюкзаки и готовясь к началу занятий, не отвлекаясь ни на что лишнее, потому что здесь даже ожидание воспринимается как часть дисциплины. Они успевают буквально в последнюю секунду, прежде чем в класс заходит курсовой офицер, и все мгновенно поднимаются, отдав честь, выравниваясь так быстро, что движение выглядит почти синхронным, и только после этого, когда звучит короткое приветствие и отметка присутствующих, им позволяют на мгновение расслабиться, пока не вспоминают про опоздавшего с КПП, который всё ещё не успел добраться до аудитории. И уже через несколько минут их снова поднимают, потому что построение никто не отменял, и они выходят во двор, где младшие курсы уже маршируют, зелёные береты блестят на солнце, форма шуршит при каждом шаге, но всё это почти теряется на фоне тяжёлого ритма берцев, которые отбивают чёткий, выученный до автоматизма темп, и громких команд, которые давно не требуют осмысления, потому что тело реагирует быстрее, чем мысль. Их выстраивают во дворе, внимательно проверяя каждого, потому что здесь важна каждая деталь — от идеально выглаженной формы до фуражки нужного размера, от аккуратности причёски у девушек и омег до положения плеч, и всё это занимает время, но никто не спорит, потому что последствия слишком хорошо известны, и лишний час в наряде на тумбочке никому не нужен. Поэтому после проверки их молча уводят через переход на другую часть академии, где находится столовая, и туда они идут без сопротивления, с усталостью в движениях, но без лишних разговоров, потому что утро уже прошло через них, как обычно, быстро и без права на остановку. В столовой шум чуть мягче, воздух теплее, и еда оказывается неожиданно хорошей, потому что в академии действительно следят за питанием и состоянием курсантов, и это ощущается почти как короткая передышка, которую никто не хочет тратить на споры или разговоры о лишнем. Оттуда они выходят сытыми, немного оживлёнными, но всё ещё собранными, и почти сразу расходятся по корпусам, потому что впереди пары, лекции и новый цикл дисциплины, который не делает пауз даже для тех, кто не выспался или опоздал на минуту. Пары проходят очень быстро, словно их и не было вовсе, потому что время в академии вообще иногда ведёт себя странно, будто сжимается в узкие промежутки между построениями, тренировками и выездами, и просто исчезает, не оставляя ощущения, что день вообще начинался. Их быстро грузят в автобус и везут на полигон, оттачивать стрельбу, потому что КПЗ уже стоит в расписании, и откладывать его никто не будет. В автобусе шумно, но это тот редкий шум, который не раздражает, а наоборот будто держит всех в одном общем ритме, потому что большинство курсантов здесь ещё совсем молодые, лет двадцати трёх–двадцати пяти, и у них ещё есть эта лёгкость, которая позволяет смеяться даже перед экзаменами, а иногда и во время них. Да, есть и те, кому уже за тридцать, но их немного, буквально пара человек, и они держатся чуть спокойнее, но всё равно не выбиваются из общего настроения, потому что здесь возраст почти не имеет значения, пока ты в одной форме и в одном строю. К песням подключается даже курсовой офицер, который, как оказалось, нашёл с ними общий язык ещё с начала выезда и теперь будто бы тоже стал частью этого шума, не ломая дисциплину, но и не убивая атмосферу, а водитель и вовсе включает музыку чуть громче, позволяя молодняку хоть немного расслабиться и сам время от времени подхватывает знакомые строки, будто это не служебный выезд, а просто дорога, которая неожиданно стала легче обычного. На полигоне царит тишина, резкая и почти непривычная после автобуса, потому что со вчерашнего дня здесь никого не было, и они сегодня первые, кто переступает линию этого места, которое всегда воспринимается почти как отдельная зона внутри академии — строгая, но при этом одна из самых любимых, потому что именно здесь ощущается реальная суть их подготовки. — Сегодня сдаём КПЗ, — оповещает выпрямившийся курсовой офицер, оглядывая строй и задерживая взгляд на каждом. — У вас ведь скоро выпуск, значит стрелять должны без ошибок. И получив в ответ сразу несколько недовольных взглядов, он только спокойно улыбается, будто заранее знает, что никакие взгляды ничего не изменят. Их быстро строят по очереди, по росту, как это всегда бывает, и Тэхён сразу же встаёт рядом с Чимином, почти автоматически, потому что они так привыкли держаться вместе ещё с первых курсов, но его довольно быстро сдвигают, проходя дальше по линии, и между ними становится девушка-омега, которая тоже явно не в восторге от ситуации, потому что её только что разделили с подругой, но никто не спорит и никто не говорит ни слова, потому что здесь такие вещи не обсуждаются вслух. Их снова осматривают, проверяют форму, оружие, готовность, а потом позволяют встать вольно, что вызывает у всех почти одинаковое облегчение, потому что стоять в строю неподвижно всегда тяжелее, чем кажется со стороны. — Тэша, это пиздец, — вздыхает Ким, чуть наклоняясь к другу, пока они ждут своей очереди и наблюдают за тем, как другие курсанты уже готовятся к стрельбе. К ним постепенно подтягиваются знакомые сокурсники, тоже ожидающие своей очереди, и разговор завязывается сам собой, потому что в такие моменты всегда проще говорить, чем молчать и прокручивать в голове возможные ошибки. — Ну что, парни, готовы? — спрашивает один из молодых альф из их компании, ухмыляясь так, будто уже заранее знает ответы, хотя прекрасно понимает, что никто тут не готов полностью, даже если делает вид. — Кто за кого стреляет? На него сразу бросают взгляды, а потом начинается оживлённое обсуждение, с тем самым привычным хаосом, который всегда появляется перед экзаменами, когда напряжение ещё не стало слишком сильным, но уже ощущается в воздухе. — Хоби, тебе напомнить, как в прошлый раз стрелял ты? Благо, что Бабарик отвернулся, а так бы ты и на двойку не сдал! — сквозь смех фыркает стоящий рядом с Тэхёном омега, и почти сразу все вокруг взрываются смехом, потому что это была чистая правда, которую никто даже не пытался отрицать. Тогда Хосок действительно выстрелил в пол, потому что рука дёрнулась раз за разом, и если бы офицер не отвлёкся на секунду, всё закончилось бы куда хуже, но тогда ему повезло, и этот позор остался только между своими, без официальной фиксации. — Ой, ну подумаете! — тянет Хосок, делая вид, что вообще не обиделся, и хитро улыбается, явно уже придумав ответ заранее. — Зато теперь я умнее. И в следующий момент он достаёт из фуражки гвоздик, аккуратно зажатый между пальцами, диаметром почти равный пуле, и это вызывает новый взрыв смеха у всей компании, потому что все прекрасно понимают, что это не шутка, а реальная “практика выживания” на КПЗ. Давно уже стало негласным правилом — ездить на полигон с гвоздиком, потому что плохую оценку или незачёт здесь никто не хочет получать, и каждый выкручивается как может, чтобы хоть как-то стабилизировать результат. — Тэ, ты если что стреляй тогда в свою мишень, — улыбается Чимин, повернувшись к нему, уже чуть тише, но всё ещё с той лёгкой насмешкой, которая всегда у него в голосе. — Мы же договаривались, ты на четвёрке сделаешь два выстрела в свою, а на тройке в мою, чтобы хоть как-то вытянуть. Ну а раз тут такое дело… Тэхён мягко хмыкает, чуть прищурившись, потому что они действительно обсуждали это раньше, и в этом нет ничего необычного, потому что он стреляет хорошо, даже очень хорошо, выросший с отцом-полковником, который с детства учил его не просто держать оружие, а понимать его. — Думаешь, гвоздик спасёт? — улыбается он тихо, чуть наклоняя голову, и на секунду переводит взгляд на блестящую в руках Хосока вещицу, прежде чем коротко кивает, будто принимая негласное правило игры. — Похоже, сегодня он спасёт всех. — Ну знаешь ли, попробовать стоит! — улыбается Чимин, и с ним в этом действительно сложно не согласиться, потому что в таких условиях любая мелочь, которая может улучшить результат, воспринимается почти как спасении, особенно когда речь идёт о сдаче стрельбы. Первым на линию отправляют Хосока, и на удивление он стреляет довольно уверенно, концентрируя внимание так, как будто это вообще не тот человек, который ещё недавно шутил про дрожащие руки, и вся его сосредоточенность держится на каком-то внутреннем усилии, которое неожиданно срабатывает, потому что мелкое оружие, так называемый “гвоздик”, ему приходится использовать только на третьем выстреле, и он очень удачно проворачивает ситуацию, аккуратно стабилизируя результат так, что в итоге сдаёт на твёрдую пятёрку, оставляя на мишени несколько почти незаметных, но решающих отверстий. И дальше этот самый гвоздик начинает путешествовать по рукам, переходя от одного курсанта к другому, как своеобразный символ удачи или хотя бы минимальной гарантии того, что всё не развалится в самый последний момент, и даже те, кому он вроде бы и не нужен, всё равно берут его “на всякий случай”, потому что в таких вещах перестраховка никогда не бывает лишней. А после их всех отправляют сдавать физо, и это уже совсем другая история, потому что два километра бега, КСВ и стометровка оказываются куда тяжелее, чем стрельба. Особенно стометровка, где всё решает не только выносливость, но и чистая скорость, и к моменту окончания у многих уже нет ни сил, ни желания обсуждать хоть что-то. На территорию академии курсанты возвращаются только после обеда, благополучно пропустив время еды, когда их уже поджимает следующая пара и сампо, на которые их тут же без лишних разговоров и отправляют, потому что никто не делает скидок даже после таких нагрузок. — Там танцы… — страдальчески стонет Чимин, опуская голову чуть назад, будто это само по себе уже звучит как наказание, и за пять лет обучения он так и не понял, зачем им в военной академии вообще нужно это мучение, которое никак не вписывается ни в стрельбу, ни в физподготовку, ни в их будущую службу. — Ну знаешь ли, уже хотя бы конец года, — делает глоток воды Тэхён, чуть выравнивая дыхание и заходя вместе с ним в аудиторию, где уже начинается следующая часть их дня. — Тем более скоро офицерский вальс и... И он не успевает договорить, потому что сбоку вдруг раздаётся громкое, почти отчаянное: “А можно мне в наряд?”, сказанное одним из альф, который явно не собирается идти на эту пару и предпочёл бы любое другое наказание, лишь бы не танцы, и от этого в классе на секунду становится шумнее, потому что реакция у всех слишком узнаваемая. — Ну почему им можно в наряд на тумбочку, а нам нет?! — недовольно шепчет Чимин, почти сквозь зубы, стреляя взглядом в того самого сокурсника, будто тот только что совершил личное предательство. — Тебе по приколу стоять двадцать четыре часа на тумбе вместо того, чтобы просто отсидеть два часа пары? — лукаво улыбается Тэхён, чуть наклоняя голову в его сторону, будто заранее знает ответ. — Чим-Чим, ты такой… — Да лучше уж так, чем это “ножку тяните, носочек прямой, спинка ровная”! — тут же перебивает его Чимин, почти возмущённо, но в этом возмущении уже нет настоящей злости, только усталость и привычка смеяться даже над тем, что раздражает. — Ну придётся тебе помучиться, — улыбается Тэхён, чуть покачивая головой, и, взяв рюкзак, спокойно ждёт друга, уже по привычке не торопя его слишком сильно, потому что за годы обучения он прекрасно понял, что если Чимин собирается долго, то это почти всегда часть его внутреннего ритуала, который невозможно ускорить никакими словами. Тот и правда кажется намеренно собирается медленно, словно специально растягивая время, будто ему даже нравится эта лёгкая суета вокруг себя, и только когда остальные начинают его откровенно подгонять, он тяжело вздыхает, как человек, которого насильно вырывают из важного процесса, и, запихнув в рюкзак бутылку воды и какие-то случайные вещи, наконец идёт вслед за всеми, всё ещё ворча что-то себе под нос. Пара проходит удивительно быстро, словно её и не было вовсе, потому что время в академии снова ведёт себя странно, сжимаясь между занятиями и перерывами, и капитан больше пристаёт к альфам, заставляя их отрабатывать свою часть программы до автоматизма, в то время как омегам позволяют немного выдохнуть, посидеть и хотя бы на несколько минут почувствовать, что тело не обязано постоянно находиться в движении. А время при этом всё равно мчится слишком быстро, и уже вскоре всех снова выводят на небольшой отдых и сампо, который в реальности оказывается не таким уж и отдыхом, но хотя бы даёт возможность сменить обстановку и ненадолго перестать думать о строевых командах. Заданий оказывается не так много, поэтому курсантов снова отправляют бегать вокруг академии, и это уже воспринимается почти как привычная часть дня, потому что бег здесь никогда не заканчивается, он просто меняет форму и длительность. За забором в это время кипит гражданская жизнь, и этот контраст всегда ощущается особенно остро, потому что люди снаружи куда-то спешат по своим делам, не оглядываясь и не задумываясь о распорядке дня курсантов, животные бегают вдоль дорог, а расцветающие деревья, кусты и первые цветы заставляют дышать чуть глубже, почти автоматически, и на несколько секунд появляется ощущение настоящей весны, которая мягко касается кожи тёплыми лучами заходящего солнца. Но это чувство длится недолго, потому что с улицы их быстро собирают обратно, загоняя в корпуса, кого-то на переодевание, а кто-то просто остаётся ждать остальных, потому что уже успел отбегать в форме и теперь может позволить себе только стоять и восстанавливать дыхание, пока остальные догоняют ритм. А после их снова ведут через переход на приём пищи, откуда они выходят уставшими, но сытыми и неожиданно довольными, потому что даже такие простые моменты здесь ощущаются как маленькая передышка между бесконечными задачами, после чего все быстро строятся. Их проверяют тщательно, чтобы ни у кого не было ушибов, и напомнив о завтрашней проверке и сдаче сессий, отпускают. А курсанты разбегаются кто куда, забирая свои вещи и возвращаясь к личным делам или короткому отдыху перед следующим этапом дня. Тэхён же, попрощавшись с Чимином и остальными, быстро выходит из корпуса и почти сразу направляется к вокзалу, потому что совсем скоро должен прибыть поезд, на котором приедут его мама и сын, которые ездили в село на дачу, и от одной мысли об этом шаги становятся быстрее, хотя он всё ещё старается держать себя в руках и не переходить на бег раньше времени. Но когда возле входа в здание слышится объявление о прибытии скоростного поезда номер 113, который как раз и нужен ему, он всё же ускоряется, почти автоматически, потому что ожидание в этот момент становится слишком тяжёлым, а соскучившееся сердце не даёт идти спокойно, и омега быстро идёт на нужный перрон, пока где-то вдали уже слышится гудок приближающегося состава. Омега еле успевает добежать до перрона в тот момент, когда поезд уже начинает замедляться, тяжело входя в станцию, и шум металла и тормозов на секунду заглушает все остальные звуки, но нужный вагон заезжает чуть дальше, из-за чего Тэхёну приходится почти срываться на бег, чтобы успеть к нужной двери, потому что поток встречающих людей уже начинает двигаться быстрее него, перекрывая обзор и мешая пробиться вперёд. И всё же, когда с вагона начинают спускаться пассажиры, а среди них он сразу замечает маму с малышом на руках, омега упрямо протискивается сквозь толпу, аккуратно, но настойчиво, помогая ей с сумками и одновременно стараясь не задеть ребёнка, который тут же реагирует на знакомое лицо. Малыш, заметив любимого папу, сразу же улыбается, протягивая к нему маленькие ладошки и радостно дёргаясь в руках у бабушки, а как только оказывается у него на руках, тут же крепко цепляется за волосы, словно проверяя реальность происходящего, оставляя на прядях свои маленькие пальцы и абсолютно искреннюю детскую радость. — Нельзя папу за волосы тянуть, — опережает все слова мама, добрая женщина с лёгкой сединой в волосах, мягкими морщинками у глаз и той самой лучезарной улыбкой, которая всегда делала её моложе своих лет, и в следующую секунду она переводит взгляд на самого Тэхёна так, будто он для неё всё ещё тот самый маленький омега, которого она когда-то держала за руку, даже если теперь у него самого уже есть ребёнок. — Привет, маленький. — Ну мам, — улыбается Тэхён, чуть наклоняясь вперёд и обнимая её, на секунду позволяя себе расслабиться полностью, потому что в этих объятиях он действительно чувствует себя таким же, каким был раньше, и только тихий детский лепет в руках возвращает его обратно в реальность. Мама же легко усмехается, сама забирает сумки, и не даёт сыну слишком долго спорить, потому что уже давно привыкла к тому, что он пытается всё делать сам, даже когда это не обязательно, и просто позволяет ему нести форменный рюкзак и малыша, который явно соскучился по папе и теперь активно что-то рассказывает на своём детском языке, полном обрывков звуков и эмоций, будто ведёт очень важный разговор, понятный только ему самому. А Тэхён и правда слушает, кивает, иногда улыбается чуть шире, будто действительно понимает смысл каждого звука, хотя на самом деле просто пытается уловить настроение ребёнка, и этого ему более чем достаточно, чтобы чувствовать себя правильно в этом моменте. До дома они едут на такси, и дорога проходит почти спокойно, если не считать того, что малыш постоянно вертится, то смотрит в окно, то снова поворачивается к папе и бабушке, продолжая свой бесконечный детский монолог, а потом, устав, всё же устраивается удобнее на коленях у отца, пока его мягко гладят по волосам, и он постепенно успокаивается, становясь тише. А уже в квартире, как только его опускают на пол, он тут же уверенно ползёт в комнату, словно полностью игнорируя возможность ходить, потому что так быстрее и привычнее, и в этом движении нет ни капли сомнения, только детская логика, которая всегда идёт своим путём. — Вес в тебя, — вздыхает женщина, наблюдая за этим с лёгкой усталой улыбкой, вспоминая, как когда-то точно так же мучилась с самим Тэхёном, объясняя ему, что вообще-то в год ребёнок уже должен ходить, а не ползать по всему дому, вытирая коленями каждый угол. — Ну мой же ребёнок, — в шутку гордо улыбается омега, разуваясь и уже автоматически забирая сумки, унося их в комнату рядом со своей спальней, где обычно ночевала мама, когда приезжала, потому что так было привычнее и спокойнее для всех. — Да твой, — вздыхает женщина, чуть покачав головой. — Ты бы знал, как он скучал. — И я тоже скучал, — мягко улыбается омега, заходя в свою спальню и на секунду задерживая взгляд на ринувшемся к игрушкам малыше, который будто сразу забывает обо всём остальном мире, стоит только увидеть знакомые коробки и вещи, а после Тэхён подходит к шкафу, доставая оттуда домашнюю одежду и несколько новых игрушек, которые он заранее оставил для этого момента, зная, что ребёнку будет интересно, но прежде чем тот успевает хоть что-то схватить своими маленькими руками, его быстро подхватывают и уносят в ванную, чтобы помыть руки после дороги, под громкие, искренние детские протесты, которые больше похожи на возмущённое недовольство самим фактом остановки. Из соседней комнаты слышится мамин смех, тёплый и привычный, и почти сразу она сама появляется в ванной, будто просто не может оставаться в стороне, когда в доме происходит такой шум, и когда все трое наконец оказываются чистыми, спокойными и чуть более собранными, они расходятся переодеваться, возвращаясь к более домашнему состоянию, в котором уже нет дороги, вокзала и спешки. Тэхён аккуратно надевает малышу домашний боди, потому что в квартире тепло и нет смысла перегружать его одеждой, а сверху добавляет носочки с маленькими котятами, и в такие моменты он каждый раз ловит себя на мысли, что с детской одеждой ему почему-то всегда проще, потому что там всё понятно по рисункам, цветам и формам, чего совершенно нельзя сказать про его собственный гардероб, где всё одинаковое, строгое и почти не различимое без внимательного взгляда, ведь уже надоевший веявшийся черно-белый мир начинал раздражать. Хотя дома он специально выбирает одежду с простыми рисунками или мягкими оттенками, просто чтобы хотя бы здесь не чувствовать себя полностью погружённым в форму и дисциплину, и пока малыш уже почти добрался до упакованных игрушек, он сам быстро переодевается, параллельно замечая, как ребёнок тянется к упаковке и уже пытается потянуть её в рот, и поэтому тут же подхватывает его на руки вместе с предметами и уносит на кухню, не давая устроить маленький хаос раньше времени. Усадив кроху в стульчик, он начинает аккуратно открывать подарки и игрушки, сосредоточенно избавляясь от упаковки, и даже не оборачивается на звук шагов за спиной, потому что слишком увлечён процессом и тем, как ребёнок уже начинает реагировать на новые вещи, и только когда сзади слышится тихий смех, он слегка фыркает, будто заранее понимает, кто именно это может быть. — Тэ, ты так и не нашёл истинного? — улыбается лукаво мама, садясь за стол и наблюдая за ними с тем спокойным выражением, которое всегда появляется у неё, когда разговор уходит в более личную сторону. — Нет пока что, — спокойно отвечает омега, не отвлекаясь от игрушек, но чуть замедляя движения, словно этот вопрос всё равно касается его глубже, чем он показывает. — Да и где я его найду? У меня вон жизнь — одна академия, вокзал, магазин и дом. Ну и иногда твоя дача в отпуске. — Ну ты бы хоть прогулялся… воскресенье-то у тебя свободное, — мягко замечает мама, чуть наклоняя голову, как будто пытается поймать его взгляд. — Да, свободное по идее, — вздыхает он, наконец откладывая одну из игрушек и чуть откидываясь назад. — Только нас постоянно куда-то вызывают, на какие-то построения, тренировки, выезды в другую часть города… у нас это свободное только на бумаге. — Но это же не правильно… у тебя вон стажировка была, тоже ничего? — поджимает губы мама, тихо вздыхая, будто сама не до конца верит в то, что говорит, но всё равно возвращается к этой теме, потому что для неё это важно не меньше, чем для сына. — Тоже, мам, — бурчит омега, чуть недовольно, но без злости, снова беря в руки следующую игрушку сына и открывая её упаковку, будто пытаясь занять руки, чтобы не застревать в этих мыслях слишком глубоко. — Может, не судьба, не знаю. И на самом деле Тэхён и сам не был счастлив этим фактом, что до сих пор остаётся один, потому что с каждым месяцем всё сильнее ощущалась нехватка рядом кого-то живого, настоящего плеча, в которое можно просто уткнуться после тяжёлого дня, крепких объятий перед сном, и даже самой банальной помощи с ребёнком, когда сил уже почти нет, но даже если он когда-нибудь и встретит альфу, даже если это окажется истинный, всё равно останется слишком много вопросов, которые будет сложно объяснить, и самый главный из них — откуда у него ребёнок, и примет ли это человек напротив, потому что отказаться от сына он не сможет ни при каких условиях, ведь тот для него уже давно стал маленьким лучиком света, который держит его на плаву. Мальчик в кресле, словно почувствовав настроение папы, тут же начинает активнее двигаться, перебирая новые игрушки, которые только что подарил ему отец, и которые выглядят такими яркими и интересными, будто специально созданными, чтобы удерживать его внимание, и он то и дело зовёт папу своими звуками, привлекая к себе всё внимание, которое только может получить. Потянув одну из игрушек в рот, он с детским упорством пробует её на зуб, будто проверяя мир на вкус, и когда её аккуратно вынимают и смотрят на него чуть строго, он лишь улыбается в ответ, показывая свои передние прорезавшиеся зубки, совершенно не понимая, что делает что-то “не так”, и искренне считая это частью игры. — У меня завтра сессия, — вдруг переводит тему Тэхён, обращаясь к маме, и в этот же момент, когда последняя упаковка никак не поддаётся, он раздражённо фыркает, кидает её на стол и поднимается со стула, направляясь к столешнице, где лежат ножницы. Вернувшись обратно, он быстро разрезает упаковку, освобождая игрушку, и отдаёт её малышу, который тут же счастливо тянет к ней ручки, хватает и начинает трясти, заставляя шарики внутри шуршать, полностью погружаясь в этот новый для него звук и ощущение. — Я побуду с вами недельку, потом съезжу домой, — спокойно отвечает мама, наблюдая за внуком и будто на пару секунд совсем забывая о разговоре, увлекаясь его реакциями. — А в июне приеду на твой выпуск… и приедет папа. — У него тоже отпуск? — интересуется Тэхён, уже привычно переключаясь между разговором и бытовыми движениями, подходя к плите и ставя чайник. — Да, — кивает мама. — Выпросил специально на твой выпуск. Да и потом тебе поможет перевестись. Омега кивает в ответ и благодарно улыбается, на секунду позволяя себе чуть расслабиться, потому что мысль о том, что семья будет рядом в такой важный момент, неожиданно даёт больше спокойствия, чем он ожидал. Чайник закипает очень быстро, громко оповещая об этом резким звуком, и Тэхён, не теряя времени, делает чай и себе, и маме, достаёт печенье, а для сына быстро готовит кашку, после чего садится рядом со стульчиком и начинает кормить его, внимательно наблюдая, как малыш послушно открывает ротик и ест, почти не отвлекаясь ни на что вокруг, потому что игрушки рядом оказались куда интереснее, чем еда. Когда тарелка постепенно пустеет и ложка перестаёт появляться перед ним, малыш хмурится и переводит взгляд на бабушку, будто требуя продолжения, и та с тихим смехом достаёт из кармана небольшую упаковку пюре, которую он тут же получает под ошарашенный взгляд отца. — Да я смотрю, ты у бабушки хорошо разбаловался! — возмущённо фыркает Тэхён, ставя тарелку в раковину и беря свою кружку с уже остывшим чаем. — Ну знаешь, сын, — спокойно отвечает мама, чуть приподнимая брови, — мне его нужно было как-то кормить. А он такой же капризный уже, как и ты. — А ещё на меня что-то говоришь! — возмущается омега, совершенно наигранно, но с той самой живостью в голосе, которая сразу выдаёт, что он вовсе не злится, а скорее играет, позволяя себе расслабиться в привычной домашней атмосфере. Вечер проходит тихо и удивительно уютно, будто весь день с его беготнёй, построениями и усталостью остался где-то за пределами квартиры, и здесь, в спальне Тэхёна и малыша, наконец можно просто выдохнуть, устроившись втроём на кровати и включив какой-то фильм, который в начале они даже честно пытались смотреть, следя за сюжетом и редкими диалогами, но уже спустя полчаса внимание постепенно рассыпалось, потому что ребёнок начал ёрзать, не понимая, почему яркие движущиеся “роботы” на экране вдруг сменились скучными взрослыми разговорами и лицами, которые не делают ничего интересного. И в какой-то момент футболка папы вдруг показалась ему куда более увлекательной, чем всё происходящее вокруг, потому что маленькие ладошки тут же потянулись к ткани, сжимая её и пробуя на вкус, словно это было чем-то совершенно необходимым, и Тэхён, почувствовав это, лишь тихо улыбнулся, не отрывая взгляда от сына, и, нащупав рядом первую попавшуюся игрушку, попытался переключить внимание малыша, спасая собственную пижаму от неминуемой участи. Малыш, конечно, отвлёкся… но всего на пару минут, после чего снова вернулся к своим “исследованиям”, и уже вскоре потребовалась помощь бабушки, потому что одному удержать внимание этого маленького упрямца становилось всё сложнее, и в итоге двое взрослых поочерёдно пытались его развлекать, перебирая одну игру за другой, придумывая новые способы занять его хоть на несколько минут, пока тот окончательно не вымотался. И только тогда, устав от собственного же веселья, он уснул прямо на коленях у папы, сладко причмокивая во сне и крепко обнимая мягкую игрушку, будто боялся, что она куда-то исчезнет, если отпустить. Тэхён с мамой досмотрели фильм уже почти вполглаза, тихо переговариваясь на самые разные темы, которые то затихали, то снова возвращались, а омега всё это время аккуратно поглаживал сына по волосам, придерживая его так, чтобы тот не соскользнул, и только когда телевизор потух, а мама ушла к себе, он осторожно переложил малыша на его половину кровати, ближе к стене, чтобы было безопаснее, а сам устроился с краю. Он укрыл сына одеялом, машинально поправляя складки, и, положив руку ему на животик, будто оберегая самое ценное, долго лежал, не в силах уснуть, потому что мысли снова начали подбираться ближе, выстраивая разные сценарии, один за другим, но каждое движение тёплого маленького тела рядом словно возвращало его в реальность, отрезвляя и напоминая, что у него уже есть всё, ради чего стоит держаться. А утром, почти не выспавшись, Тэхён еле успевает собраться, бегая по квартире за своим сыном, который, как назло, именно сегодня решил активно исследовать каждый угол, неуклюже перебирая ножками и ускользая из рук, когда в дверь раздаётся стук. На пороге, как всегда, появляется Чимин, улыбаясь во все тридцать два зуба и здороваясь с мамой Тэхёна так, будто приходит сюда не в гости, а домой, и это даже не вызывает удивления, потому что он действительно стал частью их жизни уже давно, ещё с о школьных лет омег. И стоит только из комнаты появиться малышу, как Чимин тут же присаживается на корточки, раскрывая руки, и тот, заметив знакомое лицо, радостно топочет к нему, быстро перебирая ножками и окончательно сбегая от папы. Когда же в дверях появляется уже слегка раздражённый Тэхён, с одним детским носком в руке, явно не справившийся с задачей, малыш тут же заливается смехом, обнимая крёстного за шею, и Чимин не выдерживает, начиная смеяться вместе с ним, а следом подключается и мама, потому что картина получается слишком живой и знакомой. И не найдя лучшего решения, Ким просто всовывает носок в руки матери и, не теряя больше времени, уходит в комнату, чтобы закончить сборы, пока двое взрослых пытаются справиться с брыкающимся ребёнком и натянуть на него этот несчастный белый носочек с рюшечками. Тэхён собирается быстро, почти на автомате, закидывает рюкзак на плечо и уже спокойнее выходит в коридор, словно вернув себе контроль над ситуацией. — Будьте осторожны, — мягко говорит мама, провожая их взглядом, в котором смешивается забота и привычная тревога, потому что для неё они оба всё ещё дети, какими бы взрослыми ни казались. — Обязательно, мам, — кивает Тэхён, уже натягивая обувь. — И никакого пюре Джунхи после еды! И под звонкий смех Чимина он быстро выскальзывает из квартиры, стараясь не задерживаться ни на секунду. Чимин же чуть остаётся, чтобы сунуть крёстнику в руки маленькую игрушку, будто закрепляя утренний момент, а после спешит за другом, потому что время уже поджимает, и опоздание никто отменять не будет. Они еле успевают на построение, практически влетая в корпус вместе с потоком таких же спешащих курсантов, и, не теряя ни секунды, быстро забегают в аудиторию, на ходу скидывая рюкзаки под парты, даже не успевая толком поздороваться с друзьями, потому что времени на это просто не остаётся. И когда курсовой офицер поднимает на них взгляд, в котором отчётливо читается неодобрение, Тэхён лишь виновато улыбается, чуть склонив голову, словно надеясь этим сгладить ситуацию, и, к счастью, тот ничего не говорит, потому что причина опоздания становится очевидной сама собой — из кармана бушлата Кима неожиданно выпадает маленькая детская машинка, тихо ударяясь о пол, и омега тут же быстро подхватывает её, пряча обратно, словно это что-то запрещённое, хотя на самом деле это лишь кусочек его другой жизни, который случайно просочился сюда. Их строят быстро, почти без лишних слов, проверяя каждого с той самой дотошностью, которая свойственна последним неделям перед выпуском, когда уже не прощают даже мелочей: у всех должна быть идеально выглажена форма, белые воротнички пришиты ровно и чисто, ни одной лишней нитки, ни одного залома, а причёски — аккуратные, без выбивающихся прядей, потому что впереди у них последняя сессия, и внешний вид становится почти такой же важной частью оценки, как и знания. На удивление, их отпускают довольно быстро, и на секунду даже кажется, что сегодня всё пройдёт легче, чем ожидалось, но не успевают они толком перевести дух, как начинается настоящая гонка — курсы один за другим вызывают на сдачу предметов, и если младшим ещё везёт, потому что им дают возможность закрыть физо и на этом выдохнуть, то пятому курсу предстоит пройти почти все круги ада, потому что ранее каждый преподаватель считал своим долгом не просто поставить оценку, а ещё и прочитать небольшую лекцию напоследок, словно они не видели их все эти годы. И всё же неожиданностью становится то, что в этот раз многие, словно сжалившись, начинают ставить автоматы, не желая перегружать и без того вымотанных курсантов, которые и так держатся на нервах последние дни, и это даёт хоть какую-то надежду на то, что всё закончится быстрее. Но проблемы всё равно находят их, и происходит это в тот момент, когда очередь доходит до кабинета преподавателя по психологии, потому что тот, видимо, решив, что слишком легко им жить не стоит, начинает вызывать не только по билетам, но и задавая вопросы, которые явно выходят за рамки привычного экзамена. Первым отправляют Чимина, и пока он находится внутри, остальные переглядываются, пытаясь угадать, что именно там происходит, но когда он выходит, выражение его лица говорит само за себя — недовольство, раздражение и лёгкое возмущение смешиваются воедино. К нему тут же подлетают все, обступая со всех сторон, а за ним уже проходит следующий омега, и Пак, активно жестикулируя, начинает пересказывать, что там происходило, и чем дальше он говорит, тем сложнее становится сдерживать смех окружающим. — Нет, ну ладно бы он что-то по теме спросил… — возмущённо бурчит Чимин, закатывая глаза. — А так… “Вы в обморок падаете?” Я ему говорю — нет, а он мне: “Значит будете!” И на этом моменте вокруг него уже не выдерживают, заливаясь смехом, потому что это звучит настолько абсурдно, что воспринимать всерьёз просто невозможно, и даже напряжение немного спадает, уступая место живой реакции. Когда из кабинета выходит следующий курсант, красный и явно выбитый из колеи, Тэхён прищуривается, словно пытаясь понять, что же там происходило на самом деле у этого бедолаги и каким вопросом уже терзали его, и становится ясно, что всё не так просто, как кажется на первый взгляд. И когда очередь наконец доходит и до омеги, он заходит внутрь, уже заранее готовясь к вопросам про психологию, стресс, здоровье или что-то в этом духе, потому что это было бы логично… Но его ожидания рушатся в тот же момент, как только он поднимает взгляд на преподавателя. — Вы же молодой папочка? — обворожительно улыбается пожилой мужчина, словно вспомнив что-то своё, и в этом взгляде читается узнавание, ведь он не раз видел, как омега, вымотанный ночными истериками ребёнка, буквально засыпал на его парах, едва удерживая голову ровно. — Верно… — тихо отвечает Тэхён, уже внутренне напрягаясь, потому что подобное начало не сулит ничего хорошего, особенно когда речь идёт об оценках. — Ну что ж… — протягивает преподаватель, слегка кивая на стул напротив. — Какой у вас средний балл аттестата? Тэхён медленно опускается на сиденье, всё ещё чувствуя подвох, и на секунду задумывается, пытаясь быстро восстановить в памяти цифры прошлых лет, после чего, кивнув самому себе, поднимает взгляд на мужчину. — Четыре-пять. На отлично иду. — Хорошо, — спокойно отзывается альфа, словно это было именно то, что он хотел услышать. — Я вас долго держать не буду, вам, наверное, бежать нужно. Скажите мне просто, какие есть направления психологии. И вопрос звучит слишком просто, почти подозрительно, но Тэхён, не теряя времени, начинает перечислять заученное ещё с первых курсов, ровным голосом, стараясь не сбиться: — Основные направления психологии включают психоанализ, бихевиоризм, гештальт-терапию, когнитивно-поведенческую терапию, гуманистическую психологию и экзистенциальное… — Хорошо-хорошо, — перебивает его преподаватель, будто и не собирался дослушивать до конца. — Отлично. И на секунду в кабинете повисает странная пауза, слишком короткая, но достаточная, чтобы выбить из равновесия, прежде чем мужчина вдруг задаёт следующий вопрос, совершенно не вписывающийся ни в тему, ни в предмет: — А сколько фаз у месяца? Тэхён на мгновение теряется, не понимая, к чему это вообще, и смотрит на него с лёгким замешательством, но всё же отвечает, хоть и неуверенно: — Четыре?.. Альфа удовлетворённо улыбается, словно получил именно тот ответ, который ожидал, и, не сказав больше ни слова, делает запись в зачётке, выводя заветную оценку. — Отлично, — спокойно произносит он, откладывая ручку, а затем, взяв бумаги, скользит взглядом по Тэхёну чуть дольше, чем следовало бы. — Ну вы же знаете, что это не омежья профессия? И в этих словах нет прямой агрессии, но есть то самое привычное, тихое давление, с которым Тэхён сталкивался уже не раз, и потому он лишь коротко кивает, не вступая в спор, прекрасно понимая, что сейчас это не принесёт ничего хорошего. — Знаю. — Ну, смотрите, — вздыхает мужчина, будто выполняя формальность. — Моё дело вас предупредить в последний раз. Он протягивает зачётку, и этим разговор заканчивается так же внезапно, как и начался, оставляя после себя странное ощущение недосказанности и лёгкого раздражения. Тэхён выходит из кабинета немного ошарашенный, потому что, пусть и знал, что преподаватель не самый простой человек, всё же надеялся на более… логичный экзамен, а в итоге получил набор вопросов, которые едва ли можно было связать между собой. К нему тут же подбегают Чимин и остальные одногруппники, обступая со всех сторон, и, не давая ему даже перевести дух, начинают расспрашивать, что там было внутри, и уже через пару минут, когда он пересказывает диалог, коридор заполняется тихим хихиканьем, потому что происходящее звучит настолько абсурдно, что воспринимать это всерьёз просто невозможно. Как и невозможно было поверить в то, что их снова заставляют сдавать физо, хотя только вчера им уже проводили КПЗ, и это казалось чем-то на грани издевательства, но возмущаться вслух никто не решался, потому что спорить с начальством — последнее, что хотелось делать перед самым выпуском, а потому курс безоговорочно выполняет приказ, и уже через полчаса все стоят во дворе академии в спортивной форме, готовые к очередному кругу испытаний. Первыми ставят стометровку, и к концу дистанции многие уже задыхаются, потому что действует негласное правило — если ты быстрее, то убегаешь, если медленнее — тебя догоняют и обгоняют, и это превращает обычный забег в почти соревнование на выживание, особенно когда пары формируются случайно, и омеги оказываются рядом с альфами, где силы всё равно остаются неравными, сколько бы ни старались. Когда переходят к КСВ и подтягиваниям, становится немного легче, потому что задания наконец начинают распределять более разумно, и каждый работает в своём темпе, но к тому моменту солнце уже заметно клонится к закату, и усталость постепенно накапливается, оседая в мышцах тяжестью, от которой не избавиться просто так. И всё же самым тяжёлым оказывается последний этап — два километра, которые кажутся бесконечными, потому что ноги начинают подгибаться, дыхание сбивается, а тело буквально просит остановиться, но адреналин, разгоняющий кровь, не даёт упасть, заставляя двигаться дальше, шаг за шагом, и когда Тэхён пересекает финиш за девять минут две секунды, внутри на секунду вспыхивает гордость, тихая, но такая настоящая. Но она исчезает почти сразу, потому что его неожиданно вызывают в кабинет курсового офицера, причём первым, и это сбивает с толку сильнее, чем всё остальное. Он успевает только быстро переодеться обратно в форму и умыться, стараясь привести себя в порядок, а после почти бегом направляется в нужный корпус, мысленно перебирая возможные причины вызова и надеясь, что это не выговор, потому что сейчас это было бы совсем не кстати. Постучав, он заходит внутрь — и замирает. За столом сидят сразу трое: полковник, курсовой офицер и заведующий курсом, и как только они замечают его, разговор обрывается, а на лицах появляется сдержанная, но заметная улыбка, от которой становится только напряжённее. Тэхён чётко отдаёт честь, после чего осторожно садится на предложенный стул, чувствуя, как внутри всё постепенно собирается в ту самую концентрацию, которая всегда помогала ему держаться. Первым говорит курсовой офицер, и его голос звучит спокойно, почти буднично, но в этой ровности чувствуется важность происходящего: — Курсант Ким, с вами после начала четвёртого и пятого курсов должны были связываться бригады по поводу вашего распределения. Вам давалась возможность выбрать, куда вы хотите попасть. Он делает короткую паузу, а затем продолжает, уже чуть мягче: — Так как вы первый в рейтинге… что, надо признать, впечатляет, учитывая ваше положение… мы решили, что будет разумно дать вам право выбора в первую очередь. Тэхён невольно поёживается, потому что прекрасно понимает, о чём идёт речь, и да, он действительно был первым — хорошие отношения с преподавателями, отличная успеваемость, умение быстро запоминать и так же быстро отдавать материал, почти полное отсутствие серьёзных нарушений… если не считать тот случай с пробитой берцем дверью на начале пятого курса, о котором лучше вообще не вспоминать. И сейчас, сидя в этом кабинете, где решается его дальнейшая жизнь минимум на пару лет, он точно знает, чего от него ждут. Они правы — с ними связывались разные отряды, некоторые даже предлагали стажировки, и он уже побывал в одном из таких мест, которое неожиданно запало в душу, потому что там было спокойно, слаженно, почти по-домашнему, и люди казались теми, с кем можно работать и дышать свободнее. И потому, когда звучит вопрос: — Вы решили, куда хотите на распределение? Ответ не заставляет себя ждать. — Пограничный отряд «Застава-9».