The Smile Stitcher

Трио «Ви» существовало на сцене подпольного Нового Орлеана не как шумная банда, а как тихий, специфический инструмент. Они не орудовали дубинами на перекрёстках и крайне редко устраивали перестрелки. Их ремесло было тоньше, циничнее и требовало не грубой силы, а хитрости и изворотливости. За весьма внушительный гонорар они могли аккуратно «развязать» узел, который уже нельзя было разрубить, — деликатно убрать проблему, не оставив на бархате власти ничего, кроме лёгкой вмятины. В мире законопослушных граждан о них почти не слышали — и это было их главным достижением. Каждый из троицы тщательно культивировал легальное, респектабельное алиби, за которым пряталась их истинная сущность. Винсент Уиттман значился в документах владельцем скромной радиостанции на окраине эфира и одной желтушной прессы. Для обывателя — чудаковатый, помешанный на новых технологиях делец с напыщенными манерами. Но в полумраке подпольных клубов его имя произносили довольно часто. Его эго, раздутое до космических пропорций, было его главным оружием и самой уязвимой точкой. Он жаждал не просто денег, а признания — того, чтобы его гений оценили в тех кругах, где ценят лишь результаты, облитые кровью. Вельветт Стил парила в иных сферах. Её модный дом в соседнем штате был храмом для богатых бездельниц, мечтавших облачиться в её провокационные, отточенные как бритва творения. Её гений лежал в понимании линий, форм и… химических соединений. Помимо нескончаемых модных показов, её излюбленными инструментами были реторта и весы. Она коллекционировала рецепты тихих, изящных смертей с таким же тщанием, с которым подбирала моделей. Её почти аристократическая надменность была непроницаемым щитом. Что до Валентино Вальдеса… то до своего скоропостижного и чрезвычайно выразительного превращения в очередной шедевр Карателя, он даже не утруждал себя созданием светской маски. Зачем? Секс, порок, низменные инстинкты — это, как он сам не раз говорил, и есть истинное лицо человечества. Валентино считал муторным притворяться тем, кем не был. Его империя базировалась на тёмных переулках, наркотиках и цепкой, беспринципной жестокости. Он был грубой силой, прагматичным расчетом и той грязью, в которой увязали изящные планы его компаньонов. История их союза тонула в тумане прошлого, обросла догадками и сплетнями. Одни говорили, что их свело вместе банальное дело — крупный заказ, с которым ни один из них в одиночку не справился бы. Другие настаивали, что ничего сверхестественного их не сводило — они были просто похожи и отлично работали вместе. В сущности, это не имело значения. Важен был результат: идеально сбалансированный механизм. Каждый, кто вращался в политике теней Луизианы, знал простое правило: «Ви» работают на того, кто платит дороже. Но лишь самые проницательные понимали, что за этой простотой скрывается целая вселенная предательств. Они были мастерами игры в четыре стороны: брали деньги у одного, сливали информацию другому, подставляли третьего, а четвёртого и вовсе тихо устраняли как неудобного свидетеля. Они были удобными паразитами, которых терпели, потому что их услуги порой были незаменимы, а яд — крайне действенен. В публичной игре роли распределялись безупречно. Вокс был лицом — гладко говорящим, харизматичным, тем, кто вёл переговоры в блестящих салонах, наслаждаясь собственным отражением в потухших глазах будущих жертв. Вельветт была становым хребтом — её интеллект, связи и смертоносные таланты скрепляли конструкцию, не позволяя ей развалиться от внутреннего трения двух мужских эго. А Вал был тенью и сердцем. Пусть Вокс мнил себя главным, истинным мотором, кровью и плотью их общего дела был именно Вальдес. Он был тем, кто превращал изящные планы в грубую, работающую реальность. Тем, чьи руки пачкались по локоть забавы ради, но и эффект на качество жизни Уиттмана и Стил был всегда крайне положительным. И это сердце несколько дней назад было вырезано из груди мира с фирменной, издевательской аккуратностью. Теперь механизм дал сбой. Идиллический баланс рухнул, оставив после себя зияющую пустоту, звонкую тишину и вопрос. Кто посмел? И, что гораздо важнее — кто будет следующим? Туманное, кислое утро понедельника встретило переулок забитым до отказа. Не только робким любопытством обывателей, но и тяжёлым запахом гнили, кирпича и запёкшейся крови. Полиция обнаружила тело, как всегда, по звонку какого-то анонима — то ли испуганного вора, то ли соседа, уставшего от назойливого аромата. Квартал был тем самым местом, где смерть от передозировки или пули, выпущенной в темноте из заржавленного ствола, воспринималась с таким же скучающим равнодушием, как и затяжной монотонный прогноз Тома Трэнча по радио: обещанный дождь из свинца и огня всегда находил своих жертв. Но Валентино Вальдес удостоился смерти, выбивавшейся из местного ряда. Он не просто был мёртв. Он был препарирован. Труп, грузно распластанный в грязной луже, носил на себе все фирменные штрихи того, кого в газетах с придыханием именовали Карателем. Безупречный, почти хирургический шов, растягивающий бледные губы в жутковатую, неестественную усмешку. Но на этот раз художник явно позволил себе больше, чем просто автограф. Шея. Это было невозможно не заметить. Она была не просто перерезана — она была почти отделена. Острый, точный разрез прошёл так глубоко, что голова, лишённая былой напыщенной злобы, откинулась назад, держась на тонкой, жуткой ниточке из целых сухожилий и обнажённого позвонка. Картина, от которой даже видавшие виды патрульные отворачивались, чувствуя подкатывающий к горлу кислый комок. Прежде Каратель был аскетом: один точный удар в горло, быстрый и эффективный, как щелчок выключателя. Это же было… излишеством. Посланием, высеченным на плоти с почти что сладострастной тщательностью. В душном участке за чашками остывшего кофе кипели тихие, напряжённые споры. Версия о подражателе витала в воздухе, густом от табачного дыма и безнадёжности. Мол, нашёлся урод, вдохновлённый легендой. Но ветераны, годами перебирающие папки с фотографиями, покрытыми чёрно-белыми улыбками, качали головами. «Шов, — хрипел седой сержант, тыча пальцем в снимок. — Посмотрите на стежки. Это его почерк. Тот же мелкий, зубчатый шов, что и на Ходже в августе. И жертва…» Он замолкал, многозначительно глядя на потолок. Ведь все в том кабинете уже знали, кем был Валентино Вальдес. Он не был случайным грешником с окраины. Он был игроком. Пусть и грязным, но игроком. Утренние газеты вышли со скупой, уклончивой заметкой где-то на третьей полосе, между рекламой патентованных средств от несварения и сводкой погоды. «Очередная жертва Карателя», — сухо констатировал заголовок. Ни имени, ни подробностей, ни даже намёка на жестокость, превышающую привычную манеру. Будто тело нашли не с почти отсечённой головой, а просто с тихим проколом на горле. Это была не работа редактора. Это был заказ. Кто-то — анонимный голос в телефонной трубке, или конверт с деньгами, положенный в ящик стола — очень вежливо попросил знакомых детективов не рыскать лишний раз в этом конкретном навозе. И не вытаскивать на свет божий имя Валентино Вальдеса. Ведь мёртвая крыса, даже такая крупная, всё равно остаётся крысой. Зачем привлекать внимание? Полиция штата, привыкшая к таким полутонам, так и поступила. В официальных сводках не было ни единого упоминания фамилии «Вальдес». Он исчез так же, как и жил — в серой, никому не интересной зоне, став просто ещё одной анонимной строчкой в длинной, кровавой летописи города. Его смерть была громкой только для тех, кто понимал истинный масштаб произошедшего. А таких в Новом Орлеане было очень, очень немного. Тем же утром, в своём особняке неподалёку от площади Лафайетт, Винсент Уиттман в пятый, уже отчаянный раз вонзил палец в дисковый номеронабиратель. Металлический треск, щелчки — и снова эта невыносимая, унизительная тишина в трубке, прерываемая лишь сухими гудками. Они звучали как насмешка. — Блять! — его шипение, полное нарциссического бешенства, разрезало затхлую тишину кабинета. Он уже видел себя в порыве ярости сметающим с роскошного стола хрустальные безделушки и стопки важных бумаг. Его отражение в полированной латуни настольной лампы исказилось гримасой. — Где носит её тощую задницу в этот раз? И в этот момент в дверь врезался резкий, отрывистый стук. Не просительный, а требовательный. Как у судебных приставов. На пороге, окутанная утренним туманом и ореолом раздражения, стояла Вельветт Стил. Миниатюрная, одетая в безупречное платье цвета горького шоколада и пальто, отороченное чёрным мехом. Её лицо было искажено привычной, глубокой брезгливостью, будто она стояла не на коврике, а на платформе над открытой канализацией. — О, наконец-то! — голос Вокса прозвучал не как приветствие, а как обвинение. Он бросил на неё взгляд, полный претензии. — Я уже думал, ты закопала себя в своих тряпочках или досматриваешь сладкие сны о каком-нибудь сомнительном меценате. Вельветт переступила порог, не скрывая явного недовольства ранним подъёмом. Её взгляд скользнул по беспорядку: папки на полу, пустые стаканы с мутными остатками, пыль на дорогом панелировании. Мысленно она поставила диагноз: этот человек обречён умереть в одиночестве, в окружении хлама и собственного отражения. — Мелисса, — её голос, с чётким, как удар ножом, британским акцентом, вырвался резко и холодно, — решила, что её сон важнее показа зимней коллекции. Пришлось гонять стадо беспомощных идиотов по ателье трижды, чтобы хоть что-то успели до полуночи. Я не спала толком — спасибо тебе придурку за ранний подъём кстати. Она плюхнулась на бархатный диван, небрежно закинув ноги на подлокотник, демонстрируя острые носки дорогих туфель. Вокс проследил за её действиями с видом человека, наблюдающего за непонятным, но шумным насекомым. Его пальцы нервно постукивали по столешнице. — Так значит, Вал не был с тобой? — он изогнул тонкую, ухоженную бровь. Вопрос прозвучал не как запрос, а как первый пункт в построении обвинения. — Я что, ваша общая гувернантка? — Вельветт скривилась. Её акцент заострился, став ещё более язвительным. — Или, может, я должна вести дневничок, куда он ходит и с кем спит? Я вам не мамочка. — Он не отвечает на звонки, — отрезал Вокс, как будто это объясняло всё. Его голос приобрёл металлический, тревожный оттенок. — О, небеса, трагедия! — Вельветт закатила глаза с таким драматизмом, будто играла в шекспировской постановке. — Винсент, дорогой, это называется «норма». Валентино, скорее всего, спит после чего-то весёлого, солёного и, вряд ли чистого, что именуется ко-ка-и-ном. Он же не светский лев, как некоторые, — она бросила многозначительный взгляд на Уиттмана, — чтобы вскакивать с петухами. Не отрываясь от изучения безупречного маникюра, она добавила с холодной точностью снайпера: — Да и кажется, при последней встрече вы снова прелестно пообщались. Если моя память мне не изменяет, он до сих пор сильно зол на тебя. Или ты думал, он простил твой «острый» комментарий о… как ты выразился? Островном акценте? — О, так это теперь большая, блять, проблема, да? — Вокс взвизгнул, его голос сорвался на фальцет от раздражения. Он встал, нервно поправляя халат. — Я не виноват, что он такой ранимый и совершенно не понимает юмора! Это была шутка! Шутка, Велл! Ирония! — Это называется расизм, Ви, — отрезала Вельветт, наконец подняв на него взгляд. В её тёмных глазах плескалась не усталость, а холодное, безжалостное презрение. — Хотя, кому я это объясняю? Ты всегда был немного… туповат в вопросах социальных границ. Винсент замер, поражённый. Его лицо выразило чистое непонимание. — Как я могу быть расистом? — он произнёс это слово так, будто это было экзотическое ругательство. — Я же дружу с тобой! И с Валом! Вельветт лишь медленно, с бесконечным сарказмом, выгнула бровь. Она не удостоила этот детский лепет ответом, позволив тишине висеть в воздухе тяжёлым, унизительным приговором. — В любом случае, — Вокс сдался, снова плюхнувшись в кресло, но его пальцы не переставали дёргаться. — Это не важно. Важно то, что я уже звонил в его… заведение. — Он произнёс это слово, будто пробуя на вкус что-то неприятное. — Его там не видели с вечера пятницы. Вообще. Ты с ним говорила в выходные? Вельветт медленно, осознанно покачала головой. Её лицо, всегда такое надменное и контролируемое, на мгновение застыло. Мысли, быстрые и острые, как швейные иглы, начали складываться в тревожную картину. Пятница, выходные, молчание Вала — это одно. Но чтобы его девки тоже ничего не знали? Чтобы он пропал из своего же логова, не забрав выручку, не покричав на кого-нибудь? Это было не похоже на Вала. Совсем не похоже. И от этой мысли в роскошном, но душном кабинете запахло не просто беспокойством. Запахло бедой. Молчание повисло в кабинете густым, непрозрачным полотном. Пылинки замерли в луче утреннего солнца, будто наблюдая. Винсент Уиттман не двигался почти минуту. Его лицо, обычно такое оживлённое самолюбованием и напыщенными эмоциями, застыло в непривычной, почти пугающей неподвижности. Он не просто думал — он просчитывал, и трещины на его отполированном фасаде были видны по нервному подрагиванию мышцы на щеке и белеющим от напряжения костяшкам пальцев на ручках кресла. Затем, резким, почти механическим движением, он снова потянулся к телефону. Чёрный, лакированный корпус аппарата был холодным под его ладонью. Пальцы, безошибочные, даже в состоянии нарастающей паники, прокрутили короткую, намертво выученную комбинацию. Металлический треск номеронабирателя прозвучал как выстрел в гробовой тишине. В трубке щёлкнуло, послышались помехи, а затем — голос, сонный и настороженный одновременно. — Мистер Уиттман? Что случилось? Ещё не восемь… — Итан, — голос Вокса прозвучал непривычно плоским, лишённым привычной театральной вибрации. Он был сжат, как пружина, и остр, как лезвие. — Забудь про восемь. Тащи свою задницу в «Красный бархат». Сейчас же. В паузе на том конце провода слышалось замешательство, лёгкий испуг. — В бордель? Сэр, но… там ещё никого не… — Я сказал: езжай! — Вокс перебил его, и в его голосе впервые за утро прорвалась настоящая, неконтролируемая ярость, подкрашенная нервозностью. — Это приказ. У нас, кажется, большие проблемы. Или ты хочешь, чтобы следующей проблемой стал поиск нового места работы с рекомендательным письмом, написанным твоей же печенью? Он не дождался ответа, бросив трубку на рычаг с таким звоном, что Вельветт невольно вздрогнула. Он повернулся к ней, и в его глазах, обычно таких самовлюблённых, теперь бушевало холодное, животное беспокойство. Зеркальная поверхность нарцисса дала трещину, и из неё глядел испуганный, злой зверёк. — Будем выяснять сами, — прошипел он, уже не обращаясь конкретно к ней, а скорее к самому себе, к этой новой, непредвиденной реальности. — куда делся злоебучий Вал…

***

Понедельник для Аластора Синнера тек с плавной, завораживающей гармонией отточенного механизма. Его утренний эфир был идеален — каждый пассаж, каждая интонация в его бархатном голосе ложились на плёнку с безупречной чистотой, а новости, даже самые скучные, под его подачей обретали лёгкий, язвительный лоск. За окном радиостанции, за толстым стеклом, стояла прохладная, хрустальная погода — именно та, что бодрит ум и заставляет кровь бежать чуть быстрее. Даже неглубокое, но назойливое нытьё в плече, где под слоем не самых ровных, любительских швов таилась память о пуле Вальдеса, сегодня не вызывало привычного, тонкого жжения раздражения. Оно было скорее напоминанием, приятной тяжестью хорошо выполненной работы. Но истинным бриллиантом этого дня, сверкавшим на бархатном ложе его мыслей, было ощущение глубокого, почти эстетического удовлетворения. Оно грело его изнутри ровным, спокойным жаром, не имеющим ничего общего с сиюминутной яростью или восторгом. Обычно Аластор не позволял себе роскоши вспоминать жертв. Они были пунктами в списке, страницами, которые следует аккуратно вырвать и сжечь. Воспоминания о них всплывали лишь в редких случаях — обычно благодаря язвительным напоминаниям Хаска, который умел тыкнуть носом в прошлое так, будто подсовывал под него увеличительное стекло. Однако убийство Валентино Вальдеса стояло особняком. Оно было… приятным. Не просто выполненным долгом или санитарной чисткой, а личным свершением, имевшим изысканный, многослойный вкус: защита интересов «Эдема», желание избавить город от очередного грешника и тайное, сладкое чувство собственности, ревнивой ярости за один лишь взгляд, брошенный на Шарлотту. Всё это сплелось воедино, создав идеальный финал для столь омерзительного персонажа. Но самым ценным, самым захватывающим аспектом этой работы стало то, что последовало за ней. Возвращение в «Riddles» с Хаском, измазанным в грязи и чужой крови, было привычным ритуалом. Отмыться, сжечь улики, закопать инструменты — всё это было рутиной. Колоритным приключением, но рутиной. Что действительно заставляло его мысленно возвращаться к тому вечеру снова и снова, прокручивая кадр за кадром с кинематографической чёткостью, так это её присутствие. Неожиданное, решающее. Тихая, довольная усмешка тронула его губы. Он определённо не жалел ни единой секунды о том, что позволил Шарлотте Магне заглянуть за кулисы его маленького театра. Напротив: с ней эта вечная, сложная игра обрела новое, головокружительное измерение. Она не только не отшатнулась от увиденного, но и бросила вызов, проявив хладнокровие, которое способно было удивить даже его. Он вспоминал. Вспоминал, как Хаск, хрипя от натуги, втащил его в полумрак бара. Вспоминал мгновенный, как удар тока, контакт взглядов. Её тёплые, карие глаза, обычно такие ясные, на миг затуманились непониманием, а затем загорелись не паникой, а сосредоточенностью. Молниеносной, хищной. Вспоминал, как она сорвалась с места, бросив стакан — хрустальный звон стал её фанфарами. Как её пальцы, уверенные и твёрдые, коснулись его окровавленной руки не с брезгливостью, а с осторожностью, боясь навредить. Вспоминал её лицо, склонённое над его раной, в лучах тусклого света. Напряжённые брови, сжатые губы, и ту невероятную, старательную точность, с которой она извлекала металлический осколок из его плоти, а затем зашивала разрыв — стежок к стежку. При этих воспоминаниях его обычная, статичная улыбка становилась настоящей, мягкой, едва уловимой. А где-то глубоко в груди, в тысячный раз, отзывалось тихое, но отчётливо учащённое биение сердца. Время плавно подводило черту под рабочим днём. В наушниках звучали последние ноты мелодии, служившей переходом к финальной новостной сводке. Ему оставалось лишь озвучить несколько незначительных происшествий и прокомментировать выход новой, модной джазовой пластинки. После этого — он будет свободен. Аластор позволил себе лёгкий, почти неслышный вздох — не усталости, а предвкушения. За стеклом Джоуи поднял руку, отсчитывая последние секунды песни. Синнер скользнул взглядом по тексту на столе, но мысли его уже унеслись прочь, в субботний вечер, полный адреналина, боли и… странной, тёплой близости. Выходные он провёл не менее прекрасно, хоть и в ином, более спокойном ключе: После того как Чарли сделала последний стежок и отрезала нить, мир вновь начал постепенно приобретать привычные очертания. Рози вручила ему свежую одежду — чёрную рубашку и брюки, пахнущие утюгом и лавандой, — и они втроём спустились обратно в бар, в царство приглушённого света и привычных ароматов. Какое-то время они были одни, пока на пороге не появились Хаск и Ниффти — помятые, пахнущие бензином и отбеливателем, но с выражением тяжёлой, выполненной работы на лицах. — А я уж думал, тебе руку по локоть отпиливать придётся, — процедил Хаск, его взгляд, тяжёлый и оценивающий, тут же прилип к плечу Аластора, будтот пытаясь различить под тканью очертания нового шва. — Примерил бы на себя роль пирата. Было бы к лицу. — Ты, как всегда, полон светлых надежд, дорогой Хаскер, — отозвался Аластор, поправляя манжет с преувеличенной небрежностью. Цвет постепенно возвращался к лицу, вытесняя мертвенную бледность. — Но не изводи себя пустыми тревогами и уж точно не принижай мастерства Чарли. Она отлично справилась. Его взгляд сам собой скользнул к Шарлотте, которая подошла к стойке и начала рыться в своей изящной сумочке, явно разыскивая портсигар. Движения её были чёткими, но в них проскальзывала лёгкая, едва уловимая дрожь — отзвук пережитого напряжения. — Знаешь, Хаск, я могу принять твои сомнения в моих способностях как личное оскорбление, — заявила она, наконец выудив сигарету и поднося её к губам. Искра зажигалки осветила её лицо — усталое, но с твёрдым, победным блеском в глазах. — Так что тебе стоило бы извиниться. Прямо сейчас. Она самодовольно выгнула тонкую бровь, явно наслаждаясь своей маленькой местью и этой игрой в язвительность, которая так сближала её с самим Аластором. Хаск лишь хмыкнул, нахмурив свои вечно насупленные брови. — Бокал вина за мой счёт в качестве компенсации морального ущерба устроит? — уточнил он. Шарлотта на секунду отвела взгляд, делая вид, что обдумывает предложение. Дым от сигареты вился вокруг её пальцев, подчёркивая их лёгкую, предательскую дрожь. — Лучше сигареты, — она тряхнула пустым портсигаром. — А то после такой… операции можно курить уже собственные остатки нервов. К ним подошла Рози, положив тёплую руку на плечо Шарлотты. — Ах, милая, но ведь всё уже позади, — её голос звучал как убаюкивающая колыбельная. Она повернулась к Аластору, который стоял в дверном проёме, опираясь на косяк с самой довольной, почти кошачьей улыбкой, на какую только был способен с учётом свежей, ноющей раны. — Взгляни-ка на него! Твой пациент жив, здоров и уже язвит пуще прежнего. Нервничать теперь совершенно не о чем! Аластор тихо усмехнулся, его глаза, сверкающие азартом и нежностью, были прикованы к Шарлотте. — Хаскер, будь другом, налей нашему блестящему хирургу виски, — его голос прозвучал бархатно и насмешливо. — Она сигарету удерживает с трудом — собьёт весь авторитет. Чарли скривила губы, сделав глубокую затяжку, и лишь потом посмотрела на свои пальцы. Предательская мелкая дрожь была очевидна. Мгновенно, почти инстинктивно, она убрала руку в карман брюк, пытаясь скрыть слабость. Этот жест, этот мимолётный порыв спрятать уязвимость, вызвал у Аластора новый, тёплый и искренний смешок. Бармен, услышав недвусмысленную команду, тут же прошёл за стойку, но замешкался, держа в руке бутылку выдержанного виски. — А не слишком ли крепко для неё? — пробурчал он, бросая взгляд на Шарлотту. — Наливай, Хаск, и не сомневайся, — выдохнула она, закрывая на мгновение глаза. Когда она открыла их снова, в них читалась усталая решимость. — Как ни неприятно это признавать… но Ал прав. С таким тремором я выгляжу так, будто сама только что кого-то прикончила. Не лучший образ, полагаю. Оставшееся время компания провела в приглушённой, почти домашней тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц, звоном стекла и редкими репликами. Атмосфера была странной смесью усталости и облегчения — как после трудной, но успешной операции. Хаск, молчаливый и эффективный, собрал весь инвентарь: окровавленную рубашку Аластора, гильзы, револьвер и пропитанные красным тряпки. Всё это исчезло в чреве подсобки, где должно было дожидаться своего часа — бесследного исчезновения в печи или на дне мутных вод Миссисипи. Когда последний след ночного происшествия был стёрт, а пустая бутылка виски заняла своё место на полке, в воздухе повисла неизбежная мысль о расставании. Настенные часы тикали, показывая без четверти четыре. За пределами барного мрака уже проглядывала свинцовая полоска рассвета, но холод был ещё ночным, колючим. — Вас может подбросить? — предложил Хаск, вертя в пальцах ключи от машины, когда троица высыпала в переулок. Его голос был низким, усталым, но в нём сквозила привычная, ворчливая ответственность. Он бросил оценивающий взгляд на Аластора, еще слегка бледного, но уже уверенно стоявшего на ногах. — А то ты отключишься прямо на ходу. — Взгляд его скользнул к Шарлотте, закутанной в пальто. — И тебе в целом одной в такое время шляться не стоит. Аластор, вместо ответа, перевёл взгляд на Чарли. Она стояла, поправляя воротник, и слегка ёжилась, пытаясь спрятать нос в складках ткани от пронизывающего ветра, пробиравшегося с реки. В свете одинокого фонаря она казалась хрупкой, почти прозрачной. Хаск, поняв, что двоим «психопатам», как он мысленно окрестил их, требуется минутка, занялся проверкой машины, раз за разом чиркая спичкой, чтобы прикурить сигарету. — Дорогая, — голос Аластора прозвучал тихо, интимно в внезапно наступившей тишине бара. — Тебя ведь не ждут в Слайделле сегодня? — К счастью, нет, — выдохнула Шарлотта, и в её голосе послышалась неподдельная, глубокая усталость. — Иначе пришлось бы изворачиваться, придумывая, почему я не могу приехать. Я… едва держусь на ногах. Аластор улыбнулся. — Заметно, — согласился он, и в его тоне не было насмешки, лишь констатация. Он сделал паузу, будто обдумывая шахматный ход, а затем произнёс с лёгкостью, граничащей с невинностью: — Быть может, облегчим Хаскеру задачу и ты поедешь… ко мне? Чарли медленно выгнула бровь. Усталая улыбка тронула её пересохшие губы, и тихий, хрипловатый смешок вырвался наружу. — С огромным удовольствием, — ответила она, и в её карих глазах, несмотря на изнеможение, вспыхнул знакомый, острый огонёк. — К тому же, я бы с чистой совестью могла последить за тем, чтобы твоё состояние внезапно не ухудшилось. Как-никак, ответственность хирурга. Она сказала это с такой наигранной серьёзностью, что Аластор не смог сдержать новый, тихий смешок. В этом и заключалась вся её прелесть — даже на грани падения от усталости, она находила силы для игры. И он не хотел, чтобы она заканчивалась. Не сейчас, не этой ночью. Все выходные они провели в уединённом, тёплом коконе его дома. Большую часть времени, конечно, пытаясь восстановить силы после бессонной ночи, что выжгла их дотла адреналином и болью. Шарлотта, со свойственной ей методичностью, ещё несколько раз осторожно перепроверяла шов — её пальцы, уже не дрожащие, были холодны и точны, — и обрабатывала рану антисептиком, чей резкий, медикаментозный запах смешивался с ароматом её духов и кофе. Аластор же, наблюдая за ней, не мог отделаться от навязчивой, новой для него мысли. Такая забота — молчаливая, практичная, без единого вопроса о причинах и мотивах, проявленная кем-то впервые за долгие, долгие годы, не просто тешила его эго. Она раскалывала что-то внутри. Под холодной, отполированной поверхностью его души возникали странные, трепетные порывы — желание коснуться её затылка, пока она склонилась над его плечом, убрать прядь волос с её лица, услышать тихий, сосредоточенный вздох. Он уже признал себе, что влюблён, но теперь перед ним вставала новая, куда более сложная задача: скрыть эту влюблённость. Спрятать её так же тщательно, как он прятал большинство своих эмоций, чтобы она не стала его уязвимостью перед ней самой. И всё же, несмотря на всё это мирное, почти домашнее время, проведённое вместе, Аластора впервые за целое десятилетие стало подтачивать странное, чуждое чувство. Смесь беспокойства и… лёгкой, но оттого не менее назойливой, вины. Пусть Чарли и не спрашивала, кого именно он убил — этот сознательный, тактичный отказ от вопросов казался ему теперь даже хуже прямого допроса. Это был знак высочайшего, почти безрассудного доверия. А он отвечал на него ложью умолчания. Он знал, что Вальдес был не просто очередной мишенью, а личной местью и актом ревности, и что эта смерть напрямую касалась её — её безопасности, её чести. И молчал. Именно поэтому, когда в воскресенье вечером зазвонил телефон и на том конце провода раздался низкий голос Хаска с коротким сообщением — «Труп нашли» — Аластор не испытал ни удовлетворения, ни облегчения. Он стоял в гостиной, глядя в тёмное окно, где отражались огни города и её спящая фигура на диване, закутанная в его плед. — Они наверняка снова будут объявлять имя в прессе и по радио… — произнёс он задумчиво, не как вопрос, а как констатацию неприятного факта. Его пальцы забарабанили по деревянной столешнице, выбивая тихую дробь. В трубке послышался негромкий, но твёрдый звук — будто Хаск поставил стакан или отложил сигарету. — Могу решить этот вопрос, — тут же отозвался бармен, без колебаний. Голос его был плоским, деловым. — Свяжусь с бывшими коллегами. Замнём. Аластор замолчал на секунду. Его взгляд скользнул к спящей Шарлотте. Затем он снова поднёс трубку к губам, и его голос прозвучал тихо, но с той самой, не терпящей возражений, окончательной интонацией: — Тогда реши вопрос, друг мой. И чтобы ни одного упоминания. Нигде. Так и прошли выходные — в странной, хрупкой идиллии, сотканной из ухода, совместных завтраков и разговоров, круживших вокруг всего, кроме самого главного. — А теперь пришло время прощаться, дамы и господа! — голос Аластора, бархатный и чуть насмешливый, поплыл в эфир, завершая часовую программу. — И на прощание мы приберегли для вас жемчужину, которая будет услаждать ваш слух в этот чудесный понедельник! Старина Армстронг не перестаёт радовать — Mack The Knife, леди и джентльмены! Подобрано лично для вас вашим покорным слугой. Приятного прослушивания и до встречи завтра в это же время! Он плавным движением выключил аппаратуру, снял наушники и откинулся на спинку кресла, ощущая приятную усталость в мышцах и лёгкую, ноющую тягу в плече. Из динамика, встроенного в стену, приглушённо, словно из другого мира, полилась знакомая, ироничная мелодия. Аластор на секунду позволил себе прикрыть глаза и глубоко, медленно выдохнуть, выпуская вместе с воздухом остатки рабочего напряжения. Oh, the shark has pretty teeth, dear And he shows them, a-pearly white Just a jackknife has Macheath, dear And he keeps it out of sight Уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. Он поднялся с кресла, поправил безупречный галстук-бабочку, сгладил невидимые складки на жилете. Подхватив пиджак, Аластор вышел из звуконепроницаемой будки. В студии пахло старым деревом, пылью, дымом и кофе. Он накинул пальто, коротко кивнул Джоуи, который возился с пультом, и покинул станцию, пропуская мимо уха последние куплеты, звучавшие ему вслед. When the shark bites with his teeth, dear Scarlet billows start to spread Fancy gloves though wears Macheath, dear So there’s not a trace, mmm, of red Прохладный воздух улицы обволакивал лицо, смывая последние следы замкнутого пространства. Сейчас его целью был бутик Рози, а затем — квартира Хаска. Он неспешно зашагал по знакомому маршруту, и лёгкая, насвистываемая мелодия сопровождала его шаги, сливаясь с городским гулом. On the sidewalk, Sunday mornin', baby Lies a body, oozin' life Someone sneakin' 'round the corner Is someone Mack the Knife? Ритм песни совпадал с биением его сердца — ровным, удовлетворённым. Каждый шаг по брусчатке отмерял расстояние от радиостанции, этого легального фасада, к его настоящей жизни, скрытой за ширмой бархата и парфюма. From a tugboat by the river, baby A cement bag's drooppin' down Yeah the cement's just for the weight, dear Bet you Mack, he's back in town Он свернул в более тихий переулок, и слова, которые он напевал почти беззвучно, обрели особый, личный смысл. Lookie here, Louie Miller, disappeared, dear After drawing out his cash And MacHeath spends like a sailor Did our boy do somethin' rash? Да, наш парнишка определённо кое-что натворил, — мысленно парировал Аластор, и его улыбка, наконец, расцвела в полную силу — широкая, довольная, скрытая от посторонних глаз тенью шляпы. Он подходил к парадной двери бутика, уже чувствуя сквозь стекло знакомую атмосферу дорогих тканей, лаванды и тихой, мудрой силы, которую излучала Рози. Дела шли своим чередом. Игра продолжалась. И он с нетерпением ждал следующего хода. Suky Tawdry, Jenny Diver Lotte Lenya, sweet Lucy Brown Yes, the line forms on the right, dears Now that Macheath's back in town! Звон колокольчиков над дверью прозвучал для Аластора привычной, почти музыкальной фразой. Он переступил порог бутика, и густой, тёплый воздух, напоённый ароматами воска и дорогого дерева обнял его. Взгляд, привыкший сразу искать за стойкой или среди стеллажей высокую, элегантную фигуру Рози, на этот раз встретил неожиданное зрелище. За прилавком, опираясь на него локтями и что-то с азартом записывая в блокнот, сидела Ниффти. Её рыжие кудри были собраны в небрежный пучок, а на лице застыло выражение предельной концентрации, которое мгновенно сменилось сияющей улыбкой, когда она его узнала. — Добрый день, мистер Ал! — её голос, звонкий и искренний, разрезал тишину салона. — Как ваше плечо? Не беспокоит? — Добрый день, дорогая, — ответил Аластор, уже снимая с себя пальто и элегантно снимая шляпу, чтобы повесить их на вешалку. — Всё в полном порядке, не тревожься. А где наша бесценная мастерица? Или ты решила освоить новую профессию? — Мадам Ашер консультирует клиента в задней гостиной, — Ниффти скривила носик, выражая целую гамму чувств одним жестом. — Оставила меня тут… за главную. На время. Аластор усмехнулся, подходя к стойке. — Надо думать, клиент из разряда… требовательных? — спросил он, и в его тоне прозвучала лёгкая ирония. — Раз даже твоё неунывающее естество не в восторге. Ниффти подняла на него глаза, и в её обычно весёлом взгляде промелькнула тень настоящей неприязни. — Мистер Ал, это… тот самый тип, — прошептала она, наклонясь ближе. — Который приходил в бар месяца полтора назад. Высокий, бледный. Тот, с которым мисс Чарли… разговаривала в переулке. Помните? Аластор не дрогнул, только его бровь медленно поползла вверх. Внутри же всё похолодело и сжалось в тугой, острейший узел любопытства и раздражения. Севиафан Фон Элдрич значит. Слишком часто. Слишком навязчиво. Слишком прицельно этот человек стал появляться в орбите Шарлотты. Кафе, теперь бутик… Он словно прощупывал периметр, искал лазейки, бросал вызов. — И по какой же причине он почтил своим присутствием это заведение? — голос Аластора звучал ровно, бархатно, но в нём уже не было и тени прежней лёгкости. — Сказал, что хочет заказать костюм, — пожала плечами Ниффти. — Измериться, обсудить ткань… всё как полагается. Но, мистер Ал… — она снова понизила голос до шёпота, её глаза стали круглыми. — Вы думаете, он здесь не поэтому? — Полагаю, что нет, дорогая, — тихо ответил Аластор, и его усмешка стала холодной, как лезвие бритвы. Его мысли уже метались, оценивая угрозу. — Чарли, случайно, не в баре? Не заходила сегодня? Ниффти энергично покачала головой. — Нет, с утра её не было. Отлично, — пронеслось в голове Аластора, принося мгновенное облегчение. — Значит, эта встреча — случайность. Или нет? Может, он ищет её? Следит? — В таком случае, будь добра, — его голос снова приобрёл светскую, почти беспечную окраску, но глаза оставались острыми. — Подскажи, где я могу застать нашу прелестную владелицу и её… столь интересного клиента. В задней гостиной, говоришь? — Да, — подтвердила Ниффти, указав кивком на тяжелую, обитую тёмным бархатом дверь в глубине зала. — Там, за той дверью. Вы… хотите войти? Аластор лишь улыбнулся, поправил манжеты и направился к указанной двери без тени сомнения. Его шаги по ковру были бесшумны. Он приоткрыл дверь не стуча — достаточно, чтобы проскользнуть внутрь, не прерывая возможный диалог. Задняя гостиная бутика была другим миром: камерным, уютным, созданным для конфиденциальных бесед. Тут пахло старой бумагой, кожей и дорогим чаем. В центре комнаты, на софе цвета пыльной розы, восседал Севиафан Фон Элдрич. Он был одет в костюм цвета хвои, который резал глаз своим вычурным контрастом со сдержанной элегантностью интерьера. Рози стояла рядом с ним, держа в руках альбом с образцами тканей, её лицо было бесстрастной, профессиональной маской, но в уголках глаз читалась лёгкая усталость. — …и этот бархат, конечно, роскошен, но я сомневаюсь, что он передаст нужную… глубину, — растягивал слова Севиафан, даже не взглянув на вошедшего Аластора, будто тот был призраком. — Аластор, дорогой, — голос Рози прозвучал как глоток свежего воздуха. Она обернулась, и в её глазах промелькнуло мгновенное облегчение, тут же скрытое под слоем светской любезности. — Как вовремя. Господин Фон Элдрич как раз высказывает свои пожелания к будущему гардеробу. Аластор склонил голову в почтительном, но холодном поклоне. — Мадам Ашер. Господин Фон Элдрич, — его голос был безупречно вежлив, звучал как продолжение радиоэфира. — Надеюсь, я не прервал творческий процесс. Севиафан наконец медленно, с неохотой, перевёл на него взгляд. Его глаза, бледные и пронзительные, скользнули по Аластору с головы до ног — оценивающе, презрительно. — Мистер… Синнер, если не ошибаюсь? Какая неожиданная встреча в таком… специфичном месте. Ищете новый пиджак для эфиров? Или, может, жаждете совета по части… стиля? Аластор позволил своей фирменной улыбке стать чуть шире, чуть холоднее. — Забота о внешнем виде — признак уважения к окружающим, не так ли? Хотя, признаться, я здесь по более личному делу. Мадам Ашер — мой давний друг. Рози, уловив напряжение, которое висело в воздухе гуще запаха тканей, искусно вмешалась. — Господин Фон Элдрич выразил желание видеть в отделке… змеиную кожу. Увы, такого у меня в наличии нет, и заказ займёт время. Если вы извините меня, я проверю каталоги в мастерской. — Она бросила быстрый, многословный взгляд Аластору — «веди себя прилично» — и выскользнула из комнаты, мягко прикрыв дверь. Тишина, оставшаяся после её ухода, была густой и тяжёлой. Севиафан не менял позы, его пальцы продолжали водить по образцу бархата. — Друг, говорите? — он наконец нарушил молчание, не глядя на Аластора. — Интересный круг общения у мадам Ашер. От наследниц престолов… до эфирных дикторов. Разношёрстная компания. — О, я бы сказал, сплочённая, — парировал Аластор, делая лёгкий шаг в сторону, чтобы занять позицию у камина. Он тоже не смотрел прямо на Севиафана, изучая вместо этого картину на стене. — Объединённая взаимным уважением и… пониманием границ. Ценнейшие качества в нашем неспокойном мире. Севиафан фыркнул — короткий, сухой звук. — Границы. Забавное слово. Некоторые, мне кажется, забывают, где они пролегают. Заходят на чужую территорию, лезут в чужие… разговоры. Словно собаки, лающие на слона. — Согласен, — кивнул Аластор, его голос стал задумчивым, почти философским. — Истинно сильные личности редко опускаются до лая. Они действуют тихо. Эффективно. А собаки, увы, часто остаются с носом. Или, того хуже, — ломают его, натыкаясь на непреодолимую преграду. Севиафан наконец оторвал взгляд от ткани. Его глаза, сузившись, впились в Аластора. — Вы много философствуете для человека, чья профессия — развлекать толпу дешёвыми мелодиями и сплетнями. Не находите? — Каждая профессия имеет свою глубину, — Аластор повернулся к нему, и теперь их взгляды встретились. В улыбке радиоведущего не было ни капли тепла. — Я, например, умею слушать и слышать. И порой за громкими словами и яркими костюмами скрывается… пустота. Или трусость, прикрытая гневом. Жалкое зрелище. Лицо Севиафана дрогнуло. Бледные щёки покрылись лёгким, нездоровым румянцем. — Осторожнее в своих… наблюдениях, мистер Синнер. Иногда то, что кажется пустотой, — просто терпение. А терпение, как известно, имеет свойство заканчиваться. Со всеми вытекающими последствиями. — О, я прекрасно осведомлён о последствиях, — Аластор откинул голову, и его взгляд скользнул по линии плеча Севиафана. — Видел их воочию. Разного калибра. Поверьте, есть последствия… и есть последствия. Разница, надо сказать заметна: первые задевают гордыню, но в целом вреда не несут, вторые — отменяют все будущие диалоги. Навсегда. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Кстати, о гордыне… Как поживает ваш отец? Надеюсь, дела у него идут… стабильно. В наше время так важно держать всё под контролем. Особенно собственных детей. Это был прямой выстрел. Севиафан медленно поднялся с софы. Он был чуть выше Аластора, но в его позе не было уверенности, лишь натянутая, злобная угроза. — Мой отец прекрасно контролирует всё, что его касается. И тех, кто ему принадлежит. В отличие от некоторых отцов, чьи… сокровища, — он произнёс слово с отвращением, — болтаются где попало и с кем попало. Аластор не моргнул. Его улыбка не дрогнула. — Сокровища, достойные своего имени, не болтаются. Их берегут. И охраняют. Иногда самыми неожиданными способами. Порой те, кого сочли бы простыми… наблюдателями, оказываются самыми надёжными сторожами. Севиафан усмехнулся — сухим, беззвучным движением губ — и поднялся с места. Теперь он стоял прямо, глядя на Синнера уже не искоса, а напрямую, сверху вниз. Его бледное лицо было искажено высокомерной гримасой. — Довольно абстракций, Синнер, — произнёс он, скрещивая руки на груди в защитной, но демонстративной позе. — Ваши пространные, завуалированные угрозы мне порядком надоели. В них столько же содержания, сколько в ваших радиопередачах — один лишь фон, приятный для недалёких ушей. — Я полагал, что это ваш любимый язык, — парировал Аластор, его улыбка оставалась неподвижной, но глаза сузились. — В конце концов, только на нём вы и общаетесь, разве нет? Особенно когда выбираете себе жертву среди тех, кто находится на ранг или два выше вас. Безопасно, анонимно… и так же бессмысленно. — О, вы так думаете? — Севиафан выгнул бровь, в его голосе зазвучала ядовитая игривость. — По крайней мере, я был свидетелем крайне скучных, однообразных угроз в сторону мисс Магне, — Аластор сделал лёгкий жест рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Кажется, её они тоже не особо впечатляют. Учитывая, что она вполне справляется, давая вам отпор в самом прямом смысле. Девушки, знаете ли, тоже умеют отлично применять силу. Особенно если задействуют удар коленом по… важным частям тела. — Он сделал небольшую, театральную паузу, наслаждаясь тем, как по лицу Севиафана проползла судорога. — Кажется, ваше мужское достоинство пострадало в тот вечер во всех смыслах этого слова. И, судя по всему, так и не оправилось… — Несомненно, — скривился Фон Элдрич, и его голос стал тише, опаснее. — Однако женщинам порой стоит напоминать их место, когда их эмоциональное состояние граничит с истерией. — Его губы растянулись в улыбку, не имеющую ничего общего с весельем. — Полагаю, вы наблюдали не только за моим… провалом в первый раз, но и за тем, как я поставил на место Лотти пару дней тому назад у кафе. Вы ведь всегда где-то рядом, не так ли? Как тень. Или скорее шакал, ждущий объедков. Аластор отлично помнил. Каждый миг той сцены был выжжен в его памяти. И ему всё так же не давало покоя не только то, как Севиафан обращался с Чарли как с вещью, но и то, что он смог сказать ей на ухо. Всего несколько слов, шёпот, скрытый от посторонних. Но эффект был мгновенным и сокрушительным — резкое вздрагивание, вспышка чистой, животной ярости в её глазах, дрожь в руках. Этот скользкий тип нашёл её самую уязвимую точку и нажал на неё с садистской точностью. И Аластор до сих пор не знал, что именно было сказано. Это незнание жгло его изнутри хуже любой раны. — Мне только одно неясно… — продолжил Севиафан, медленно обходя Аластора, будто рассматривая экспонат в витрине. Его шаги по мягкому ковру были бесшумны. — Что ты в ней нашёл? Конечно, девчонка не дурна собой, папаша её — важная шишка в Луизиане… но её характер — просто нечто. Да и старший Магне ненамного лучше. Неужели ты всерьёз решил, что тебе перепадёт что-то? Деньги? Власть? Крохи с барского стола? — О, мне не требуется ни расположение её отца, ни его щедрость, — Аластор улыбнулся шире, и в этой улыбке было что-то кошачье, самодовольное. — Полагаю, другие на моём месте как раз стремились бы к этому. Я же, напротив, кажется, делаю всё, чтобы добиться ровно противоположного эффекта. Севиафан остановился, его бледное лицо отразило искреннее, почти комическое недоумение. — Хоть где-то у Люцифера, значит, проснулось чутьё на идиотов. Тогда что тебе нужно от неё, Синнер? Если не деньги и не связи, то она для тебя — бесполезная безделушка. Подумай сам: мало того, что ты никаких профитов не получишь, так ещё и нервы себе испортишь. Лотти ведь далеко не самая… здоровая девица. Её мамаша тоже была не в себе — слышал ведь? — Он сделал многозначительную паузу. — Но нет… Ты всё вертишься вокруг неё, как пёс на привязи. Лезешь в дела, которые тебя не касаются. Неужели так хочешь нажить себе лишних врагов? Или она действительно тебя интересует? Аластор тоже плавно двинулся, совершая ответный, зеркальный полукруг. Теперь они стояли друг напротив друга, разделённые лишь небольшим пространством, насыщенным неприкрытой враждебностью. — Я предпочитаю, чтобы в мои личные дела не лезли, мистер Фон Элдрич, — произнёс он, и его голос потерял последние оттенки светской любезности, став плоским и острым, как лезвие. — Это правило хорошего тона. И, в конце концов, что происходит между мной и мисс Магне, вас никоим образом не касается. Ваше мнение на этот счёт — мусор, который лучше держать при себе. — Я бы не был в этом так уверен, — парировал Севиафан, и в его бледных глазах вспыхнул знакомый, гадливый огонёк. Он словно нащупал слабину. — Она ведь наверняка уже нашептала тебе обо мне? Рассказала… показательную историю наших отношений? Наверное, изобразила себя невинной овечкой, а меня — чудовищем. — О, я достаточно осведомлён, — Аластор кивнул, его улыбка стала кривой, почти оскалом. — Насколько мне известно, вы, мистер Фон Элдрич, — материал давно отработанный. Отходы производства, так сказать. Утиль. — Он сделал паузу, давая слову повиснуть в тяжёлом воздухе. — Так позвольте же мне тогда спросить: почему, учитывая всё ваше незавидное прошлое и ваше столь… низкое мнение о самой мисс Магне, вы всё никак не даёте ей покоя? Шарлотта вас не беспокоит. Она даже не вспоминает о вас, если только не приходится отбиваться. Это вы отчаянно ищете с ней встреч. Преследуете её. — Он медленно, с преувеличенной театральностью, окинул взглядом гостиную. — И позвольте даже предположить… здесь вы тоже не ради нового костюма. Или ради ткани. Вас привела сюда не шерсть или бархат. Вас привело сюда то же, что и в кафе — навязчивая, болезненная идея. Я прав? Севиафан оскалился, обнажив мелкие, ровные зубы. Жест был скорее животным, чем человеческим. — Не совсем, — признался он, но в его тоне не было ни капли искренности. — Столкновение у кафе было простой случайностью, не более того. У меня была… важная встреча со старым другом. Лотти просто попалась на глаза. Да и костюм мне действительно нужен. — Он произнёс это так, будто говорил о погоде. — Предстоящие мероприятия требуют соответствующего вида. — Но вы не могли не прийти именно сюда, — плавно, но безжалостно перебил его Аластор, как бы возвращаясь к сути. — Логично предположить, что мисс Магне бывает здесь, конечно. Вы рассчитывали её застать. Однако её здесь нет. Почему бы не удалиться и не выбрать другое ателье, если цель сугубо прагматична? Севиафан пожал плечами с преувеличенной небрежностью. — Вы же, как радиоведущий, должны отлично понимать ценность информации. Любой. Даже той, что витает в воздухе. — Он обвёл комнату медленным взглядом, будто собирая невидимые сплетни с мебели. — Ателье Ашер — это не просто мастерская. Это… перекрёсток. Здесь сходятся нити. И, к тому же… — Он снова устремил взгляд на Аластора, и в его глазах вспыхнуло холодное, торжествующее любопытство. — Вместо Лотти я здесь встретил иного клоуна, который тоже вызывает у меня определённые вопросы. Который слишком часто оказывается в тех же местах, что и она. Который слишком громко, как мне кажется, защищает то, что ему не принадлежит. Аластор не дрогнул. Лишь тончайшая тень скользнула в глубине его глаз, но улыбка осталась застывшей, холодной маской. — Защищаю? — он произнёс слово с лёгким, насмешливым удивлением, будто услышал нечто абсурдное. — Мистер Фон Элдрич, я никого не защищаю. Я просто… отмечаю дурной тон. И неприкрытую навязчивость. Это портит общую картину. А я ценю эстетику. — Эстетику? — Севиафан фыркнул. — Вы цените то, что блестит и лежит на виду. Как сорока. Но блеск — не глубина. А Лотти… — он нарочито медленно выдохнул, растягивая её имя, — у Лотти глубина сродни болоту. Тёмная, вязкая и полная гниющих скелетов. Я знаю. Я был в этих водах. Гораздо глубже, чем вы можете себе представить. Он сделал шаг ближе, понизив голос до интимного, ядовитого шёпота. — Она рассказывала тебе, как именно мы проводили время? О тех вечерах, когда она притворялась послушной куклой, а я направлял её? О том, как она училась улыбаться, когда хотелось плакать? Как цеплялась за меня, когда её собственный мир рушился? Она была моей тенью, Синнер. Моим отражением. И это отражение, поверьте, куда уродливее того милого фасада, что она строит для вас. Каждое слово было отточенным лезвием, нацеленным в самую сердцевину. Аластор чувствовал, как под кожей закипает что-то тёмное и первобытное — не просто ревность, а чистая, неразбавленная ярость. Представление о Чарли, связанной с этим существом, о её уязвимости, которой он пользовался… Это было невыносимо. Но лицо его оставалось непроницаемым. — Как трогательно, — его голос прозвучал почти ласково, но в нём зазвенел холодный, металлический лязг. — Вы лелеете воспоминания о том, как владели тем, что никогда вам по-настоящему не принадлежало. О детской привязанности, которую приняли за покорность. Она выросла, мистер Фон Элдрич. И, судя по всему, первое, что она сделала, повзрослев, — это вырвала крючок из своей плоти. Жестоко. И окончательно. Вы «были» — это просто приговор, который она вам вынесла. И приговор, как я понимаю, приведён в исполнение не раз. Публично. Унизительно. Он тоже сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Теперь их разделяли лишь сантиметры. — Вы говорите о глубине? Вы и понятия не имеете, что такое глубина. Вы — плёночка масла на поверхности лужи. Вы способны лишь отражать чужие свет и грязь, сами оставаясь пустыми. Ваше «владение» — фантом. А её внимание ко мне… — Аластор позволил паузе повиснуть, насыщенной безмолвным, непререкаемым утверждением. — Оно добровольно. И оно здесь. Сейчас. В то время как вы вынуждены выискивать её следы, как жалкая ищейка, заблудившаяся на чужой территории. Лицо Севиафана исказилось. Бледная кожа натянулась на скулах, глаза стали совсем светлыми, почти бесцветными от бешенства. Его превосходство, его спокойная манипулятивная поза дали трещину. Он больше не улыбался. — Добровольно? — он прошипел, и в его голосе впервые прорвалось неконтролируемое шипение. — Допустим. И всё же что есть воля для поломанной куклы, Синнер? Она вернётся. Всегда возвращалась. Это в её природе — тянуться к тому, что её ломает. К тому, кто знает, как её сломать. Я научил её этому вкусу. И ты… ты лишь отвлечение, перерыв, чтобы посмотреть бывает ли иначе. Но поверь: она наиграется, когда поймёт, что ей скучно с тобой… Ей надоест рутина и Лотти оглянется. Всегда так делала. Он выдохнул, пытаясь вернуть контроль, но злоба тлела в каждом слове. — А пока… наслаждайся своим положением шута. Корчи рожицы, развлекай её. Ведь это всё, на что ты годен. И когда она поймёт это окончательно… мне даже не придётся ничего делать. Она сама приползёт обратно. Тишина, последовавшая за этими словами, была звонкой и опасной, как натянутая струна. Аластор стоял совершенно неподвижно. Всё его существо, каждая клетка, кричала от ярости. Желание вонзить пальцы в это бледное горло, сдавить, заткнуть этот гадкий рот, который осмелился говорить о ней такими словами, было почти физическим, всепоглощающим. Но его лицо… его лицо было маской ледяного, абсолютного презрения. Улыбка не исчезла. Она застыла, превратившись в оскал, лишённый всякой теплоты, в чистую угрозу, высеченную из льда. — Аккуратнее со словами, мистер Фон Элдрич, — голос Аластора внезапно утратил всю свою бархатную оболочку. Он стал плоским, низким и абсолютно ледяным, точно таким же, каким звучало его предупреждение на светском вечере. Это был уже не голос радиоведущего. Это был голос, исходящий из самой тьмы. — Я, в отличие от мисс Магне, не имею привычки предупреждать прежде, чем нанести удар. Мои предупреждения, как правило, и являются последними словами, которые слышит оппонент. Он отстранился на шаг, и его улыбка преобразилась. Она растянулась, став неестественно широкой, кривой, обнажающей ровный ряд зубов. Это была та самая, пугающая до глубины души гримаса, которая застывала на его лице в моменты высшей концентрации, когда пальцы сжимали хирургическую нить. Улыбка не обещающая ничего хорошего. – Вы, полагаю, как и вся ваша почтенная семья, привыкли прятаться за спинами своего… окружения, — продолжил он, и каждое слово падало, как капля яда. — За отцовским именем, деньгами, наёмными руками. Удобная тактика для тех, кто сам по себе — ничто. Но что произойдёт, мистер Фон Элдрич, когда это окружение… кончится? Когда все эти «старые друзья семьи» внезапно окажутся слишком заняты, чтобы прийти на зов? Или попросту… исчезнут? Он выдержал долгую, намеренную паузу, в которой слышалось лишь тиканье старинных часов на камине. – Что случится, — закончил Аластор тихим, почти задушевным шёпотом, полным смертоносного обещания, — когда в одном из переулков найдут уже не вашего знакомого… а вас? Севиафан не понимал до конца, о чём именно говорит Синнер, но леденящая интонация, сама суть слов, медленно просачивающаяся сквозь напускное высокомерие, была ясна как день. По его спине ощутимо прошла волна ледяных мурашек. Вся его напыщенная спесь начала спадать, словно плохая краска, обнажая неприкрытый страх — страх перед непониманием и перед этой чудовищной, невысказанной до конца угрозой. — Ты… ты угрожаешь мне? — вырвалось у него, и голос дрогнул, выдавая слабину. Он попытался вернуть себе контроль, закинув голову. — И что мне сделает хилый радиоведущий? Прочитает мне мораль в прямом эфире? – О, мистер Фон Элдрич, — Аластор усмехнулся, и этот звук был лишён всякой теплоты, он был сухим, как треск ломающихся костей. От этого смеха в гостиной стало ощутимо холоднее. — Никогда не стоит недооценивать внешний вид. Он бывает на редкость… обманчив. Ведь за самой изящной упаковкой может скрываться самый острый нож. Он на мгновение прервался, будто ловя себя на мысли. Слишком яркая аналогия. Слишком близко к сути. Нужно отвести подозрение, сыграть на его самолюбии. — Да и, более того, — продолжил он, его тон вновь приобрёл оттенок язвительного высокомерия, — с чего вы решили, что именно я буду вашим палачом? Нонсенс! Поверьте, я предпочитаю не марать свои руки о столь… бесполезных и откровенно скучных людей. У меня есть дела поважнее. Но город, мистер Фон Элдрич, большой. И в нём водятся самые разные твари, которых не волнуют ваши титулы и связи. Они видят лишь слабость. И запах страха. А от вас страхом веет за версту. В этот момент, словно по тонкому расчёту судьбы или по сверхъестественному чутью Рози, дверь в гостиную тихо отворилась. В проёме возникла высокая, безупречная фигура Ашер. Её взгляд, острый и всевидящий, мгновенно оценил ситуацию: мужчины стояли слишком близко, воздух между ними был наэлектризован ненавистью, словно перед грозой. Она явно явилась за мгновение до бури. Не спеша, с достоинством королевы, Рози прошла вглубь комнаты, становясь живым барьером между ними. Её лицо, обычно столь приветливое, было бесстрастно и сурово. — Мистер Фон Элдрич. Мистер Синнер, — её голос прозвучал негромко, но с такой железной, не терпящей возражений интонацией, что оба невольно перевели на неё взгляд. — Будьте любезны, не устраивайте драк в моём бутике. Здесь шьют платья, а не рвут друг другу глотки. Атмосфера для творчества, господа, требует определённой… чистоты. Она повернулась к Севиафану, и её взгляд стал холодным, официальным. — Прошу меня простить, но те материалы, что вы хотели бы видеть в отделке, у меня, увы, отсутствуют и в ближайшее время не появятся. Так что, боюсь, вам придётся поискать другое ателье. Более… соответствующее вашим запросам. Это был не отказ, а изгнание, облечённое в безупречно вежливые формы. — Очень жаль, — прошипел Севиафан, и в его голосе булькала ярость, едва сдерживаемая. Он оторвал взгляд от Аластора, бросая на Рози взгляд, полный злобы. — В таком случае, полагаю, я вынужден откланяться. Всё, что мне было здесь нужно, я уже… получил. Последние слова он произнёс с особым, ядовитым ударением, бросив быстрый, полный ненависти взгляд на Аластора. — Я вас провожу, — заявила Рози тоном, не допускающим дискуссий. Она бросила на Аластора короткий, но невероятно выразительный взгляд — смесь предупреждения, раздражения и приказа. «Не смей уходить — нас ждёт разговор.» Севиафан, поправив пиджак, прошёл к выходу, не оглядываясь. На пороге он замер на секунду и обернулся, его бледное лицо было искажено злобной усмешкой. — Всего наилучшего, Синнер, — выплюнул он, будто слово было отравленным. — Ещё встретимся, полагаю. Аластор, не сдвинувшись с места, лишь слегка склонил голову. Его улыбка вернулась — статичная, широкая и совершенно пустая. — Несомненно, мистер Фон Элдрич, — произнёс он с безупречной, ледяной вежливостью. — Мир тесен. Дверь закрылась за Рози и её нежеланным гостем. Аластор остался стоять в центре гостиной, и только теперь, в полной тишине, его пальцы, спрятанные в карманах, медленно разжались, оставляя на ладонях глубокие, болезненные отпечатки ногтей. Он сделал несколько глубоких, размеренных вдохов, заставляя воздух заполнять лёгкие и вытеснять адреналиновый жар, пульсировавший в висках. Каждый вдох был попыткой вернуть контроль над дрожью, которая стремилась вырваться наружу. Через несколько мгновений дверь снова отворилась — на этот раз резко, без стука. Рози молча вошла внутрь и остановилась, прислонившись к косяку. Она смотрела на Аластора не просто недовольным, а разочарованным взглядом, в котором смешивались материнское раздражение, усталость и гнев. Аластор бросил на неё короткий, изучающий взгляд, быстро считывая её настроение. Затем, не говоря ни слова, он повернулся и направился к изящному деревянному шкафчику, встроенному в панель у камина. Там, за стопкой книг по истории моды, была припрятана бутылка выдержанного коньяка — для тех редких, но тяжёлых ситуаций, когда даже железные нервы Рози давали сбой. Встав спиной к ней, он вытащил тяжёлую бутылку с тёмно-янтарной жидкостью и один хрустальный стакан. Налил себе небольшую порцию — ровно столько, чтобы смочить пересохшее горло и заглушить трясущуюся ярость внутри. Звук льющегося коньяка был громким в полной тишине. Розалинд наблюдала за ним всё так же молча, не двигаясь с места. Она стояла, скрестив руки на груди, и её взгляд, острый как булавки, буквально сверлил его спину, пытаясь проникнуть сквозь ткань пиджака и кожу прямо в бушующее нутро. — Дорогая, — голос Аластора прозвучал приглушённо, пока он ещё не обернулся, — избавь меня, пожалуйста, от этого взгляда. Ты ничего не добьёшься, если будешь так на меня смотреть. Разве что дыру во мне прожжёшь ещё одну, помимо той, что уже имеется в плече. И, поверь, одной мне более чем достаточно. — А вот мне кажется, что тебе её было мало, — сухо отозвалась Ашер, её голос резал тишину, как острый раскройный нож. — Что здесь, чёрт побери, случилось? Вы оба выглядели так, будто сейчас начнёте выдирать друг другу глотки и украшать мои обои кишками. Хотя, зная тебя, — она сделала паузу, и в её голосе прозвучала усталая горечь, — припозднись я на минуту, здесь бы уже был организован импровизированный кружок по вышиванию на… человеческой коже. Синнер не ответил. Он лишь усмехнулся — коротким, беззвучным выдохом, в котором не было ни капли веселья, — и опрокинул остатки коньяка в горло. Острая, обжигающая теплота разлилась внутри, но не смогла растопить лёд, сковавший его изнутри. — Аластор, это не шутка! — воскликнула Рози, и её сдержанность дала трещину. В голосе прорвалось настоящее беспокойство, приправленное злостью. — Я думала, ты будешь хотя бы пытаться вести себя сдержаннее. В конце концов, он же ещё мальчишка! Испорченный, злобный щенок, который лает, потому что его боятся ударить. Неужели он тебя так легко, так глупо из себя вывел за какие-то жалкие пару минут? Этот комментарий, эта констатация его слабости, была подобна удару хлыста по обнажённым нервам. Крайне неприятно. Унизительно. Радиоведущий и сам отлично понимал, что его знаменитая, отточенная годами выдержка дала серьёзный, опасный сбой, как только в диалоге мелькнуло имя Магне. Как только Фон Элдрич посмел говорить о ней с пренебрежением. Он медленно поставил пустой стакан на полку с таким звоном, что, казалось, хрусталь вот-вот треснет. — Он уже не мальчишка, Розалинд, — проговорил Аластор наконец, не оборачиваясь. Его голос был низким, густым от невысказанной ярости. — Он ведь ровесник Чарли. И он слишком часто оказывается на её пути. Слишком настойчиво лезет в её жизнь. И говорит о ней… — он замолчал, сжимая пальцы в кулак, чтобы они не дрожали, — так, будто она его собственность. Будто у него есть на неё хоть какие-то права. Только теперь он повернулся к ней. Улыбки на лице его не было — Синнер теперь был воплощением серьёзности. Ашер наблюдала за ним, слушая не только слова, но и тот тихий, зловещий гул, что стоял за ними. Потом её лицо смягчилось — не полностью, но строгие морщинки у глаз разгладились, уступая место пониманию. — Значит, задел он не совсем тебя, — констатировала она тихо, будто про себя. — Дело в Шарлотте. Всё, как обычно, упирается в неё. Она подошла к шкафчику, её движения были плавными, успокаивающими. Взяв второй стакан, она налила себе коньяк. — Ах, дорогой, — её голос прозвучал уже без прежней строгости, в нём слышалась нежность и изумление. — Ты действительно меняешься. Я наблюдаю за тобой, и это… даже удивительно, насколько! Я помню того человека, который десять лет назад говорил, что эмоции — это сбой в системе. А теперь… Синнер выдохнул — долгий, тяжёлый выдох, в котором слышалось изнеможение. Он опёрся обеими руками о край стойки, опустив голову, и сжал пальцами переносицу, будто пытаясь вдавить обратно нахлынувшую головную боль и ярость. — Может, надо было всё же действительно ему рот зашить? — протянул он, и в его голосе не было ни шутки, ни сарказма. Была лишь холодная, методичная ярость, ищущая выхода. — На месте. Чтобы раз и навсегда отучился дерзить. Рози медленно покачала головой, сделав маленький глоток. — И потом на тебя всей своей ядовитой массой ополчатся все змеи разом. Эдем вряд ли захочет прикрыть такую выходку. Нет, дорогой, — её голос стал твёрдым, решительным. — Он того не стоит. Он — мелкая, назойливая мошка. А ты… ты начинаешь строить что-то настоящее. Хрупкое. Не губи это из-за щелчка по своей новой, неожиданно появившейся больной мозоли. Она взглянула на Синнера, который постепенно расслаблял напряжённые от гнева плечи. Бурю, казалось, удалось отвести от берега, но в воде ещё плескались опасные отголоски. — Ладно, хватит об этом, — Ашер оттолкнулась от полки, на которую опёрлась, и её тон сменился с матерински-озабоченного на практичный. — Ты чего пришёл-то? Ещё даже не вечер, и до бара далеко. — Хаскер ещё не в баре, же? — уточнил радиоведущий, поправляя галстук-бабочку, будто возвращая себе привычный доспех. — Я пришёл проверить его работу. У нас накопились кое-какие… деловые вопросы. — Ох, ну конечно же, — Рози обиженно надула губы, разыгрывая легкомысленную обиду, но в её глазах светилось понимание. — Встреча с подчинённым барменом ему важнее старой подруги. Я здесь шью и вышиваю, а он — по своим тёмным делишкам бегает. Аластор вернул улыбку. — О, дорогая, не принижай себя. Ты — краеугольный камень в моём, с позволения сказать, окружении. Но в твоих же интересах, чтобы я оставался на свободе, в здравом уме и в своём костюме, а не в арестантской робе, не так ли? Именно для этого я и провожу подобные встречи с нашим дорогим барменом. Профилактика — не более. — Знаю, знаю, — вздохнула Рози, убирая бутылку коньяка обратно в тайник. — Все эти твои развлечения, после которых приходится всё проверять и перепроверять по сто раз. Столько мороки с тобой, дорогой. Вечный генератор проблем! — Эти развлечения, позволю себе заметить, и тебе в профит идут, Рози, — заметил Синнер с лёгкой, язвительной усмешкой. — Помнишь, как легче стало дышать, когда ты выяснила о моих развлечениях? Некоторые особо докучливые личности перестали мешать твоей жизни. — Ты теперь до конца жизни будешь припоминать мне Франклина? — скривилась Ашер, но в её тоне не было злобы, лишь усталая игра. — Всего-то маленькая услуга за услугу! К тому же, ты и сам был не прочь помочь мне избавиться от этого… назойливого аксессуара. Аластор закатил глаза с преувеличенным драматизмом. — И всё же услуга была оказана. Так что не тебе меня попрекать за мои методы, дорогая. Тем более, — он сделал паузу для эффекта, — не я просил оставить его тело нетронутым для дальнейшего кулинарного эксперимента. Это была твоя личная, творческая инициатива. Он тоже скрестил руки на груди, наблюдая, как подруга с безупречным спокойствием моет и вытирает хрустальные стаканы, будто они обсуждают не каннибализм, а выбор новой ткани для занавесок. — Честно признаться, я так и не понимаю, что ударило тебе в голову в тот день, — продолжил он с искренним, почти научным любопытством. — С чего вдруг такое… архаичное желание? Съесть собственного мужа? Особенно такого… ну, знаешь, сомнительного на вкус, на мой непросвещённый взгляд. — Поверь мне, милый, — Рози обернулась к нему, и в её глазах вспыхнул тот самый, тёмный и мрачно-весёлый огонёк, который он знал и в себе. — Самые противные нутром люди порой оказываются на удивление неплохи на вкус. Особенно их печень. В ней концентрируется вся их злоба, а при правильном приготовлении это даёт пикантную, глубокую нотку. Синнер усмехнулся. Это была старая, жутковатая шутка, цементировавшая их дружбу. — Фамилия Бутчер всё же тебе несомненно подходила. Но я рад, что помог тебе от неё избавиться и вернуть девичью, дорогая. Хоть и ценой столь своеобразного развода. Он оторвался от полки, выпрямившись. — Если ты закончила отчитывать меня за всё подряд, от манер до гастрономических предпочтений, то я, пожалуй, всё же поднимусь к Хаскеру. Дело не терпит. — Смотри только, чтобы я тебя за твои дерзкие комментарии не съела, Аластор, — съязвила Рози, но улыбка тронула её губы. — Что-то мне подсказывает, что твоё сладкое, язвительное личико будет ничем не хуже Франклина. Могу даже дать тебе предварительно попробовать кусочек. — Вежливо откажусь, — парировал Аластор, уже направляясь к двери. — Быть съеденным собственной подругой — сомнительное удовольствие. Да и, ты знаешь, что сам я не питаю таких специфических интересов к человеческому мясу. Ограничиваюсь чисто эстетическим воздействием. Гастрономические изыски оставлю тебе. Он вышел из гостиной, оставив Рози одну с её стаканами и воспоминаниями. Их разговор, как всегда, стёр границу между ужасным и обыденным, и это было именно то, что позволяло им дышать в этом удушливом мире. Но мысль о Севиафане, о его словах, всё ещё тлела на задворках сознания Аластора, готовая вспыхнуть с новой силой.

***

Квартира, в которой обитал Джонатан Хаскер, располагалась прямо над бутиком Рози — буквально под крышей того же здания, куда можно было попасть по узкой, неприметной лестнице с черного хода. Сюда он перебрался практически сразу после того, как Синнер нанял его на должность бармена и «специалиста по утилизации» в «Riddles». Место было больше чем удобным — оно было стратегическим. Квартирка была маленькой, даже тесноватой, с низкими потолками и единственным окном, выходившим в грязный световой колодец. Но Хаск не жаловался. Рози сдавала ему её «по знакомству» — а на деле, по настоянию Аластора — за сущие гроши, которые просто списывались из его зарплаты. Да и расположение говорило само за себя: недалеко от Бурбон-стрит, бутик Рози и бар прямо под ним. Однако большую часть времени он здесь почти не бывал. Его жизнь проходила в полумраке «Riddles», в салоне старого автомобиля на пути к очередному месту «уборки» или в промозглых переулках, где приходилось работать с лопатой и кислотой. Сегодня же выдался редкий, относительно свободный промежуток между ночным кошмаром дополнительно работы и вечерней сменой. Несмотря на своё пристрастие к крепкому алкоголю и мрачным мыслям, по квартире с трудом можно было предположить, что здесь живёт человек, регулярно терявший себя на дне бутылки. Беспорядок был, но всё же не такой трагичный: книги стопками, инструменты в ящике, одежда на вешалке, а не на полу. Грязь побеждалась скучной, методичной чисткой — возможно, отголосок прошлой жизни в полиции, а может, просто потребность хоть в чём-то контролировать этот хаос. В углу, на полке, тихо потрескивало потрёпанное радио, изрыгая какую-то скучную мелодию, смешанную с шипением помех. Сам Хаск, одетый всё в ту же белую рубашку с расстёгнутым воротом и засученными до локтей рукавами, что была на нём прошлой ночью, лежал на узкой кровати. Подтяжки брюк болтались по бокам. Он курил, держа сигарету в зубах, и лениво пролистывал график рабочей недели, хотя прекрасно знал его наизусть. Дым клубился под низким потолком, смешиваясь с пылью, пронизанной слабым лучом солнца из окна. И в этот момент раздался стук в дверь. Не настойчивый, не грубый. Три отмеренных, чётких, вежливых удара. Бармен выгнул бровь, не отрываясь от бумаги, и бросил взгляд на старые часы с кукушкой на стене. Стрелки показывали время, когда нормальные люди ещё обедали, а не начинали вечерние дела. Рановато сегодня псих явился, — мелькнула у него мысль, окрашенная привычным раздражением. Он был уверен, что Синнера стоит ждать в баре ближе к открытию, а никак не на пороге своей квартиры в разгар дня. С негромким проклятием Хаск поднялся с кровати, бросив график на заваленный бумагами стол. Он прошёл к входной двери, его босые ступни бесшумно ступали по протёртому коврику. Не спрашивая «кто там» — вопросы были лишними, — он щёлкнул засовом и потянул дверь на себя. Дверь открылась, и в проёме, залитым тусклым светом с лестничной клетки, предстало знакомое, улыбающееся лицо. Улыбка была статичной, дежурной, но Хаску хватило одного взгляда, чтобы уловить в ней лёгкое, нехарактерное напряжение вокруг глаз. — Рано припёрся, — констатировал бармен, выдыхая струйку дыма и убирая сигарету от лица. Он не сделал ни шага назад, продолжая блокировать проход своим телом. — Прошу простить за столь неожиданный визит, друг мой, — парировал Аластор, его голос звучал ровно, но в нём не было обычной бархатной неги. — Но мой рабочий день закончился чуть раньше положенного, и я решил не тратить драгоценное время попусту. А путь до «Riddles» всё равно лежит мимо твоего скромного жилища. — Ага, и поэтому решил мне мозг выебать посреди моего законного выходного, — недовольно буркнул Хаск, но всё же отступил, впуская незваного гостя в свою берлогу. Он захлопнул дверь с таким звуком, будто хотел отрезать Аластора от всего остального мира. Бармен прошёл к заваленному столу, его взгляд скользнул по разбросанным бумагам. Найдя то, что искал, он вытащил из-под стопки утреннюю газету, уже помятую и засаленную. — Ты ж за этим явился? — спросил он, не глядя, и швырнул газету так, чтобы она скользнула по столу и остановилась прямо перед Синнером. — Третья страница, правый нижний угол. Читай и радуйся. Аластор подобрал газету пальцами, развернул её с лёгким шелестом. Его взгляд нашёл указанное место — небольшой, сухой текст, отведённый под криминальную хронику. Заголовок был стандартным: «Очередная жертва Карателя». В тексте — ничего. Хаск тем временем сделал последнюю глубокую затяжку и с силой придавил окурок о дно массивной пепельницы, выдолбленной из гильзы артиллерийского снаряда. — Ни имени, ни фамилии, ни рода занятий при жизни, ни тем более… особенностей этого жмурика, — прокомментировал он, его голос был плоским, отчётливым. — Всё, как ты и просил. Аккуратно, тихо и без лишнего шума. Если сама Магне не полезет в архивы и не начнёт трясти знакомых детективов, то вряд ли узнает хоть о чём-то конкретном. Во всех утренних газетах одно и то же. И на радио, думаю, тоже будут мямлить об «очередном неопознанном теле». Чистая работа. Синнер довольно кивнул, и что-то похожее на удовлетворение мелькнуло в его глазах. Он аккуратно сложил газету и отложил её в сторону, будто убирая со стола отработанный материал. — Действительно. Замечательная работа, дружище. Точность и аккуратность — твои неизменные преимущества. Не теряя темпа, он извлек из внутреннего кармана пиджака плотный, белый конверт и протянул его Хаску. Тот взял его привычным, отработанным движением, даже не взглянув. Конверт лёг в его ладонь с ощутимым, приятным весом. Бармен тут же опустился на стул у стола, разорвал конверт и начал пересчитывать пачку хрустящих банкнот. Как и почти всегда, Синнер заплатил сверх оговоренной суммы — безликая, но понятная премия за скорость и чистоту исполнения. Молчаливое «спасибо» от человека, который слова благодарности почти не использовал. Аластор, тем временем, оперся о край стола, наблюдая, как пальцы Хаска быстро, почти машинально, листают деньги. После минутного молчания он вздохнул. — Не возражаешь, если закурю? Розалинд мне не простила бы еще одну выходку в своём бутике, так что выхода не было. — Валяй, — махнул рукой Хаск, не отрываясь от подсчётов. — Пепельница для красоты чтоли стоит? Аластор достал из кармана жилетки тонкий портсигар, щёлкнул им, извлёк одну сигарету. Хаск, не глядя, скользнул по столу своей зажигалкой. Синнер поймал её на лету, чиркнул, втянул первую струю дыма и выдохнул её медленным, задумчивым кольцом. — Выглядишь, надо сказать, на удивление лучше обычного, Хаскер, — заметил он, изучая бармена сквозь дымовую завесу. — Не такой помятый и злой, как бывает по утрам после… наших ночных вылазок. Хаск фыркнул, закончив пересчёт и сунув пачку в карман брюк. — Выспался, — буркнул он коротко. — Да и, правды ради… — он поднял на Аластора взгляд, и в его обычно угрюмых глазах промелькнула тень мрачного, но искреннего удовлетворения. — Смерть этого конкретного урода радует не тебя одного. Мир стал хоть на каплю чище и тише. И пахнет лучше. Аластор усмехнулся в ответ — нешироко, но искренне. Дым от его сигареты вился в воздухе, смягчая резкие черты его лица. Он не стал комментировать слова Хаска вслух, но молчаливое согласие висело в воздухе между ними. — Как плечо? — спросил бармен, тем временем запихивая пачку денег в потайной ящик стола и прикрывая его стопкой бумаг. — Судя по тому, что ходишь нормально, не хромаешь и даже улыбаешься, как идиот… Чарли всё же неплохо ковыряется в чужих внутренностях. Для дилетанта. — Она справилась прекрасно, — поправил его Аластор, и его тон, обычно такой язвительный, на мгновение стал почти что защитным. — Я ведь уже говорил. Швы любительские, конечно, но она вовсе не белоручка. — Он сделал ещё одну затяжку, и дым выдохнул вместе со следующей фразой, смягчая её. — К тому же, она все выходные настаивала на регулярной обработке. Впечатляющая педантичность. Будто я фарфоровая кукла, а не… Он запнулся, не договорив. «А не тот, кто зашивает чужие рты и почти отрезает головы». Мягкая, почти незаметная улыбка, тронувшая его губы при воспоминании, была красноречивее любых слов. В ней читалось странное смешение благодарности, удивления и нежности, которую он всё ещё не знал, как облечь в уместную форму. Хаск наблюдал за этим микроскопическим изменением в его выражении лица, и углы его собственного рта дёрнулись в подобии усмешки — не злой, а скорее удивлённой и понимающей. — Значит плюс один в копилку тех, кто может тебя подлатать, — проворчал он, откидываясь на спинку стула. — А то я уж думал, в следующий раз буду засовывать тебе кишки на место после того, как ты полезешь драться с кем-нибудь посерьёзнее. Или после того, как шепелявый еблан снова полезет к своей бывшей игрушке с ножницами. Он имел в виду Севиафана, и Аластор это понял без слов. Лёгкая тень скользнула по лицу радиоведущего, смывая остатки мягкости. — Говоря о шепелявых, — Аластор стряхнул пепел в предложенную пепельницу. — Он только что был внизу. У Рози. Заказывал, якобы, костюм. Хаск выпрямился, и всё его расслабленное состояние мгновенно испарилось. — Здесь? Он что, выслеживает её? — Скорее, тыкается наугад, как слепая крыса, в местах, где она может быть, — ответил Аластор, его голос стал ровным, аналитическим. — Столкновение у кафе пару дней назад он назвал случайностью. Визит сюда — потребностью в новом гардеробе. Но он слишком часто «случайно» оказывается рядом. И изъясняется… — Аластор сделал паузу, и его пальцы слегка сжали сигарету. — крайне не лестно. Будто у него есть на неё права. — Права, — фыркнул Хаск с отвращением. — Единственное право, которое у него должно быть, — это право тихо сдохнуть в канаве. И то, по моему мнению, слишком хороший для него конец. — Здесь мы с тобой и пришли к консенсусу, друг мой, — кивнул Аластор, и в его глазах вспыхнул тот самый, холодный и расчётливый огонёк, который Хаск знал слишком хорошо. — Но пока что трогать его — затея дурная. И действовать нужно… точечно. Не оставляя следов, ведущих к нам. И уж точно не давая ему повода снова приближаться к Магне. Он посмотрел на Хаска, и в этом взгляде было не приказание, а предложение. Предложение к совместному планированию. — Быть может стоит поискать на него интересную информацию… Хаск медленно кивнул. Работа была ему знакома. — У меня есть пара контактов, которые могут что-то знать о его личных делишках. Отец его держит в ежовых рукавицах, но щенок наверняка ищет способ проявить себя. Или слить агрессию. Обычно такие ищут утешение в чём-то запретном. Алкоголь, девки по дешёвке… или что-то ещё. — Найди, — коротко сказал Аластор, докуривая сигарету. — И не привлекай внимания. Пока что мы просто наблюдаем. И ждём. Но если он сделает ещё один шаг в её сторону… — Он не договорил, но смысл был ясен. Они оба знали, чем заканчиваются угрозы Синнера. Особенно теперь, когда они касались особенно важных людей. Хаск кивнул, принимая задание как данность. Его мозг уже начал прокручивать список знакомых, информаторов и должников, которые могли бы что-то знать о тёмных делишках Севиафана. — А что насчёт оставшихся из тройки? — спросил он, переходя к следующему пункту. — Вокс и эта… модная подружка. Стил. Они ведь уже должны были понять, что их третьего колеса нет в наличии. Синнер аккуратно придавил окурок о дно гильзы-пепельницы, затушивая последние искры. — Они меня не особо интересуют, — произнёс он, и в его голосе звучало лёгкое, почти скучающее безразличие. — Пустая шелуха. Уиттман — нарциссичный попугай, помешанный на своём имидже. Стил — расчётливая, но её амбиции ограничиваются её ателье. — Он пожал плечами. — Без Вальдеса они лишились грубой силы. Осталась голова и нервная система без кулака. Он поднял взгляд на Хаска. — К тому же, Чарли намерена разобраться с трио… системно. Через кооператив в Техасе. Она хочет использовать его как приманку, чтобы выманить их с поличным и сдать Левиафану. Завтра она должна передать мне все исходные данные для разработки плана «Б» — на случай, если её основной замысел даст сбой. Так что с остатками «Ви», если всё пойдёт по плану, разберутся сами Магне. Эдем и дочь. Хаск хмыкнул, потирая подбородок. — У двойки наверняка уже появились вопросы, куда делся третий. И подозрения. Особенно если Вокс такой же одержимый маньяк, как все говорят. Он ведь сталкерит всех. Или та стильная стерва — у неё, полагаю, нюх на опасность не хуже, чем у любого параноика. Аластор пожал плечами с тем же небрежным спокойствием, но в его глазах промелькнула тень предвкушения. — Пусть ищут. Это лишь отвлечёт их внимание от настоящей угрозы. А если они будут достаточно глупы, чтобы начать своё собственное расследование… что ж, тем проще будет Чарли их подловить. Они будут метаться, как перепуганные тараканы, и обязательно наступят на приготовленную для них клейкую ленту. Он выпрямился, отряхнув невидимую пылинку с рукава. — Наша задача сейчас — Севиафан. И обеспечение того, чтобы план с Техасом не обернулся новой катастрофой. Всё остальное — фоновый шум. Хаск наблюдал за Аластором неотрывно, его взгляд был тяжёлым и оценивающим, лишённым обычной угрюмой неприязни, но полным странного, почти клинического интереса. Он изучал его, как изучал бы знакомый механизм, который вдруг начал работать по-новому. — Что? — выгнул бровь Синнер, почувствовав этот взгляд на себе. Он повернулся к бармену, и в его глазах вспыхнуло привычное, мгновенное раздражение от непрошеного внимания. — Да так… Просто интересно, — отозвался Хаск, не отводя глаз. Его голос был задумчивым, лишённым издёвки. — Смотрю и диву даюсь, как ты переобулся за эти пару месяцев. Раньше все дела Эдема, все эти подковёрные войны, были для тебя просто… шумом за окном. Фоном для твоих личных спектаклей. Ты их игнорировал, если они не пересекались с твоим списком. А теперь… — Он сделал паузу, давая словам повиснуть. — Теперь сам лезешь в эту паутину. И причина, будем честны, всегда одна и та же. Одна фамилия. Аластор нахмурился, и его улыбка на мгновение стала напряжённой, почти опасной. Хаск, заметив это, поднял руки в успокаивающем жесте, ладонями вперёд. — Эй, спокойно. Я ничего не имею в виду. Никаких выводов не делаю. Просто… наблюдение. Констатация факта. — Он опустил руки, но его взгляд оставался прямым. — Я ведь тоже, если уж на то пошло, после её появления полез в это дерьмо с тобой на пару. И знаешь почему? Он не ждал ответа. — Потому что девчонка, хоть и чокнутая наследница самого Эдема, но… хорошая. Честная, в своём роде, умная. И с характером. Таких людей мало. И жалко было бы её потерять из-за какой-нибудь крысиной возни, в которой она по неопытности запутается. — Хаск хмыкнул, и в его голосе прозвучала редкая, грубая, но искренняя теплота. — Из неё, если всё сложится, внушительная шишка выйдет. Та, которая, может, и наведёт в этом городе какой-никакой порядок, помимо твоего… хирургического. Так что я за свою долю в этой авантюре не жалею. Он снова бросил взгляд на Синнера — уже без вызова, а скорее с усталой откровенностью, граничащей с дерзостью. — Но, конечно, наши интересы разные. У меня — практические. У тебя… — Он не закончил, лишь многозначительно развёл руками. — Я, кажется, не раз говорил не лезть в мою личную жизнь, Хаскер, — голос Аластора прозвучал тихо, но в нём зазвенел тот самый металлический, предупредительный отзвук, от которого по спине бежали мурашки. — Я и не лезу, босс, — парировал Хаск, но его тон не был извиняющимся. Он был констатирующим. — Просто надо быть полным идиотом, чтобы не замечать очевидного. Ты ведь уже даже не пытаешься прятать то, что она тебе важна. Перестал играть в чехарду хотя бы частично. Самому себе хоть признайся уже окончательно. Синнер бросил на него короткий, острый, как лезвие, взгляд. В нём не было ярости, но было безмолвное, абсолютное предупреждение: «Дальше — опасно». Хаск умолк, прикусив язык. Он знал границы. Тишина повисла на несколько секунд, нарушаемая лишь тиканьем часов и далёким гулом города. Аластор отвернулся, глядя в пыльное окно. Сам себе он уже давно признался. Это знание жило в нём — жгучее, пугающее и бесконечно сладкое. — …Не ты один, кстати, откровенно палишься, — не выдержав молчания, бросил Хаск, но уже без прежней наглости, скорее констатируя факт. — Хотя… кому я это говорю? Ты и сам не слепой, ведь. Должен видеть. Аластор медленно повернул к нему голову и выгнул бровь. Жест был изысканным, вопросительным, но в глубине глаз читалось напряжённое, почти болезненное любопытство. — Что именно я должен видеть, Хаскер? Говори прямо. Эти намёки мне порядком надоели. — Брось, Синнер, не корчи из себя дурачка, — фыркнул бармен, потирая переносицу. — Сам ведь говоришь, что она с тобой носится хуже, чем Рози в своём самом гиперопекающем настроении. Перевязывает, ходит за тобой хвостом, как только ты рядом оказываешься, на тебя глазеет, когда думает, что ты не видишь. Да и мы все отлично видели, как она отреагировала, когда мы все в дерьме ввалились в бар. Это был не взгляд на «интересный проект». Это было… — он замялся, подбирая слово, — беспокойство, смешанное с чем-то таким, от чего даже мне, цинику, стало не по себе. Она если и боялась, то не тебя, а за тебя. Аластор не ответил. Он стоял неподвижно, впитывая слова, будто проверяя их на прочность, на истинность. — И что это, по-твоему, значит? — наконец спросил он, и его голос звучал непривычно ровно, почти нейтрально, скрывая бурю внутри. Хаск посмотрел на него с таким выражением, будто Аластор только что спросил, почему небо голубое. — Серьёзно? — выдохнул он. — Сам не врубаешься? И мне пояснять… Это значит, блять, что она в тебя втрескалась. По уши. И, судя по всему, уже довольно давно. И теперь вы оба ходите вокруг да около, строя из себя крутых стратегов, когда всем вокруг и так всё ясно как божий день. Аластор слушал бармена не перебивая, и на его обычно непроницаемом лице появилось редкое выражение — глубокая, сосредоточенная задумчивость. Слова Хаска, грубые и лишённые всякой поэзии, падали в его сознание, как камни в гладкую поверхность пруда, поднимая со дна муть вопросов, которые он сам предпочитал не тревожить. Он раньше не особо задумывался о взаимности. Его собственные чувства были настолько новы, сложны и подавляющи, что требовали всех его ментальных ресурсов просто для того, чтобы их признать, не то что анализировать. Ему было… комфортно? Нет, не комфортно. Безопасно — скрывать свою влюблённость в тени их интеллектуальных игр и тёмного партнёрства. Не ждать ничего в ответ. Не рисковать разочарованием. Эта асимметрия давала ему иллюзию контроля. Но теперь слова Хаска, как грубый, но точный скальпель, вскрыли эту удобную ложь. Они заставили его задуматься. Он начал мысленно перебирать детали, как доказательства по делу. Её готовность принять его — всего, с окровавленными руками и тёмной миссией. Её тревога, когда он был ранен — не отвращение, а лёгкий страх, беспокойство. Её нежность в моменты уязвимости — не снисхождение, а… забота? Её взгляды, которые он ловил краем глаза — задумчивые, тёплые, изучающие его, а не феномен. Её смех, который звучал искренне тепло рядом с ним. Её доверие, которое она давала так щедро и безоговорочно. Вопрос, робкий и пугающий, повис в воздухе его разума: Вела бы она себя так, если бы не чувствовала хоть каплю того же, что чувствую к ней я? А вдруг? И следующий, ещё более тревожный: Что тогда? Что это изменит? Он анализировал это с холодной, почти механической логикой. В сущности… не так уж много. Они уже были невероятно близки. Их жизни сплелись в опасный, прочный узел. Признание, если оно будет, не разрушит их альянс — оно лишь даст ему новое, официальное название. Но мысль о том, чтобы услышать эти слова от неё… Или просто быть в них абсолютно уверенным… Эта мысль вызывала в нём странную, почти головокружительную волну чего-то тёплого и тяжёлого, что он с трудом опознавал как… счастье? Нет, слишком громко. Как глубочайшее, до одури приятное удовлетворение. Как если бы сложнейшая головоломка наконец щёлкнула, вставая на своё место, открывая новый, ещё более прекрасный и сложный рисунок. Но тут же, как тень от яркого света, возникало сомнение. Холодное, рациональное, выросшее из его собственной природы. А вдруг это лишь интеллектуальный интерес? Привязанность к родственной душе? Болезненное любопытство к такой же «сломанной» личности, как она сама? Ведь они начинали именно с «сделки», с «эксперимента». Могла ли эта почва породить что-то настоящее? Или он, в своей новой, ослепляющей одержимости, лишь проецирует свои чувства на неё, видя то, что хочет видеть? Он стоял, уставившись в пустоту за окном, лицо его было застывшей маской, с которой спала даже улыбка, но за ней бушевала тихая, неистовая буря. Хаск наблюдал за ним, понимая, что задел что-то глубокое, и теперь предпочитал помалкивать, давая боссу переварить эту неожиданную, грубую пищу для размышлений. Аластор медленно, почти механически, повернул голову в сторону Хаска. Движение было плавным, но в нём чувствовалась тяжесть обдумываемых мыслей. Его взгляд, обычно такой острый и всевидящий, сейчас казался слегка расфокусированным, будто он смотрел сквозь бармена, а не на него. Но когда их глаза встретились, Хаску стало ясно — Аластор его видел. И следующий вопрос был не риторическим, не проверкой. В нём звучала редкая, почти уязвимая нота искреннего запроса. — Ты… действительно уверен в этом, друг мой? — голос Аластора прозвучал тише обычного, лишённый привычного бархатного лоска и язвительных обертонов. В нём слышалось нечто иное — сдержанное, почти осторожное любопытство, граничащее с… нет, не надеждой. С потребностью в подтверждении внешнего наблюдателя. С потребностью в факте, который можно было бы взять в руки и изучить, как улику. Хаску померещилось самое настоящее сомнение в интонации Синнера. Не в словах бармена, а сомнение в собственной способности правильно интерпретировать самый важный для него на свете сигнал. Это было настолько непохоже на самоуверенного, всезнающего Аластора, что бармен на мгновение онемел. Он видел перед собой не хищного стратега или циничного маньяка. Он видел человека, который впервые в жизни столкнулся с чем-то, что не поддаётся холодному анализу, и теперь, потеряв почву под ногами, инстинктивно ищет точку опоры вовне. И этой точкой опоры, по иронии судьбы, стал он, вечно ворчащий, такой же циничный Хаск. Это осознание было одновременно и лестным, и пугающим до чёртиков. Хаск замер, сигарета застыла на полпути ко рту. Он видел это — этот мимолётный проблеск неуверенности в каменной маске босса. Это было так же шокирующе, как если бы статуя вдруг вздохнула. Он откашлялся, сбитый с толку, и отложил сигарету на пепельницу, оставив её тлеть, задев стоящий рядом стакан. Тот издал тихий звук соприкосновения стекла и дерева, от которого бармен сам вздрогнул. — Уверен ли? — переспросил Хаск, его голос был хриплым, но уже без привычной ехидцы. Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость и пытаясь собраться с мыслями. — Ал, послушай. Я не психолог, и уж тем более не романтик. Но я… наблюдаю. Это моя работа. Я наблюдал за Чарли с тех пор, как она впервые спустилась в «Riddles». Сначала — как за очередной богатой девчушкой, которой не место в нашем дерьме. Потом… увидел, что она не совсем такая. Он сделал паузу, собираясь с духом. — Она смотрела на тебя не так, как все. Даже с самого начала. Не с восхищением к радиозвезде, не со страхом к… ну, к тому, кто ты есть на самом деле. Она смотрела с интересом. Настоящим, острым. А потом этот интерес… сменился. Я не знаю, как это описать. Она стала искать тебя взглядом, когда заходила в бар. У неё менялось выражение лица, когда она слышала, что ты пришёл в бар. Да и ведёт себя она с тобой иначе: со мной и Нифф она пусть и общается нормально, но с тобой она расслабляется. А в ту ночь, когда ты ввалился раненый… — Хаск покачал головой, и в его глазах вспыхнуло почти что уважение. — Босс, я видел тревогу. Настоящую, искреннюю тревогу. За тебя. Она ведь знает кто ты, понимала в ту ночь, что ты кого-то пришиб в очередной раз и вполне может представить каким методом ты это делаешь. Но она увидела только кровь и твою бледную рожу. И кинулась помогать. Так не поступают с… «интересным проектом» и с маньяком, которого боишься тем более. Так поступают, когда этот проект стал чем-то большим. Чем-то личным. Он выдохнул, его собственный монолог, такой длинный и нехарактерно откровенный, будто истощил его. — Так что да, чёрт побери. Я уверен. Насколько может быть уверен сторонний наблюдатель, который не рылся у вас в головах. Она к тебе привязалась. Сильно. А учитывая, что ты это ты… это о чём-то да говорит. Хаск умолк, дав словам повиснуть в задымлённом воздухе квартиры. Он сказал всё, что мог. Дальше — дело за Аластором. Принять этот факт, проанализировать, встроить в свою сложную, опасную картину мира. Или отвергнуть, как ещё одну угрозу своей хрупкой, новой реальности. Синнер молчал. Тишина в маленькой квартире стала густой, почти осязаемой, нарушаемая лишь далёким гулом с улицы и тиканьем часов. Он стоял неподвижно, устремив взгляд куда-то в пространство между Хаском и пыльным окном. Его лицо было бесстрастной маской, но за ней, в глубине тёмных глаз, шла титаническая работа. Он обдумывал слова Хаска не как поток эмоций или мнение, а как набор данных. Доказательства. Свидетельские показания. Он мысленно выстроил их в хронологический порядок, оценивал контекст, искал логические нестыковки, предвзятость наблюдателя. Но каждая фраза, каждый приведённый пример — от первоначального интереса до животного страха за его жизнь — ложились на чашу весов, и чаша эта неумолимо кренилась в одну сторону. Его аналитический ум, этот безупречный механизм, который обычно разбирал человеческие мотивы с холодной жестокостью, теперь был направлен на самое себя. На проверку собственной слепоты. И находил её. Он видел эти взгляды. Слышал перемену в её голосе. Чувствовал её заботу на своей коже — не как медицинскую процедуру, а как нечто большее. Он просто… отказывался классифицировать эти сигналы правильно. Страх перед ошибкой? Страх перед тем, что, признав её чувства, он станет ещё уязвимее? Скорее всего. И лишь сейчас, под грубым, лишённым прикрас резюме Хаска, эта стена отрицания дала глубокую трещину. Настолько глубоко был погружён Аластор в этот внутренний анализ, что он пропустил мимо ушей даже самый странный факт. Факт, который в иной ситуации заставил бы его резко обернуться и впиться в бармена ироничным взглядом. Хаск, за все годы их странного, построенного на взаимной выгоде и язвительности союза, впервые за всё время назвал его не «Синнер», не «босс», не «мудила» или «псих». Коротко. Даже по-свойски. И Аластор этого даже не заметил. Его разум был полностью захвачен куда более важной, более сокрушительной информацией. Информацией о том, что он, возможно, не одинок в этом новом, пугающем и прекрасном безумии. Наконец, Синнер медленно моргнул, как будто возвращаясь из далёкого путешествия. Он перевёл взгляд на Хаска, и в его глазах уже не было той уязвимой растерянности. Вместо неё горел знакомый, острый, аналитический огонёк, но теперь он был направлен внутрь, на переоценку всей системы. — Крайне ценные наблюдения. Приму к сведению, — произнёс он, и его голос вновь обрёл привычную, ровную бархатистость, хотя в ней теперь чувствовалась новая, твёрдая убеждённость. — Твоя проницательность, как всегда, на удивление… практична. Без сантиментов. Он сделал паузу, и его губы тронула странная, почти неуловимая улыбка — не та, что была маской или оскалом, а что-то иное, более личное. — Это… вносит определённые коррективы в расчёт рисков. И возможностей. Хаск, видя, что босс вернулся в своё привычное состояние — или, по крайней мере, надел эту маску обратно, — слегка расслабился. Он кивнул, понимая, что на этом тема закрыта. Аластор переварил информацию и сделал свои выводы. Какие именно — бармен мог только догадываться, но по тому, как напряжённость спала с его плеч, можно было предположить, что выводы эти были… удовлетворительными. — Ну, если с коррекциями разобрался, — проворчал Хаск, снова потянувшись к пачке сигарет, так как предыдущая истлела окончательно, — может, теперь дашь мне спокойно доспать до вечера? Или ещё какие указания будут, Ал? На этот раз радиоведущий уловил обращение. Его взгляд мгновенно сфокусировался на Хаске, и в нём промелькнула знакомая, язвительная искорка. Но гнева или раздражения не последовало. Вместо этого он лишь слегка выгнул бровь. — «Ал»? — он произнёс это с оттенком насмешливого любопытства. — Какой фамильярный поворот, Хаскер. Неужели столь трогательное откровение о чувствах смягчило и твоё окаменевшее сердце? — Заткнись, — фыркнул Хаск, но без настоящей злобы. — Просто устал от всей этой шекспировщины. Договоритесь вы уже наконец и перестаньте всех вокруг нервировать. Аластор тихо усмехнулся, поправляя манжеты. — Обещать не могу. Но учту твои пожелания… как часть общего стратегического планирования. А теперь, как ты верно заметил, я пожалуй оставлю тебя в покое. У меня, как оказалось, есть над чем поразмыслить. И кое-кому… позвонить. Он направился к двери, его шаги были лёгкими, почти неуловимо более быстрыми, чем когда он входил. В его осанке появилась новая, едва уловимая уверенность. Сомнения, если не исчезли полностью, то были оттеснены на задний план новым, захватывающим уравнением, которое теперь предстояло решить. — До встречи, Хаск. — попрощался он, отсалютовав здоровой рукой. — Вали уже, чудик. — устало выдавил бармен, наблюдая за переменой в человеке, который спустя столько лет знакомства стал приобретать человеческие качества и становясь на удивление терпимым и даже… приятным. Хаск наблюдал, как дверь закрывается за ним, и снова плюхнулся на кровать, с глухим стуком ударившись затылком о стену. Наконец-то блять, — подумал он с облегчением, смешанным с предчувствием новых головных болей. Потому что если эти двое психопатов наконец-то разберутся в своих чувствах, мир вокруг них наверняка станет ещё более непредсказуемым. И опасным.

***

Дверь за его спиной захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Аластор не стал сразу спускаться. Он остановился на лестничной клетке, позволив тишине окутать себя. Гул слов Хаска всё ещё отдавался в его ушах, смешиваясь с его собственными выводами. Он бросил взгляд в сторону крошечного грязного окна, через которое пробивался тусклый дневной свет, выхватывая из тьмы кружащиеся пылинки. На его губах появилась усмешка — не широкая, не театральная, а сдержанная, почти приватная. Мысль, которая прежде казалась опасной фантазией, теперь обрела статус гипотезы, требующей проверки. Уверенность была роскошью для таких, как он. Но появилась вероятность. И эта вероятность горела в его груди странным, тёплым, тревожным светом. Признаваться в чём-либо? Нет. Это было бы сдачей позиций, обнажением горла. Их отношения строились на силе, на интеллектуальном паритете, на взаимном принятии тёмных сторон. Любое прямое признание могло нарушить этот хрупкий баланс. Оно сделало бы его уязвимым по-новому, по-другому. И это было неприемлемо. Но… он хотел услышать её голос. Просто так. Без повода. Не для обсуждения дел, не для отчёта о состоянии его раны. Просто чтобы услышать тот мягкий, разумный тембр, который заставлял внутренний шум в его голове стихать. Чтобы проверить, прозвучит ли в нём теперь, зная то, что он знает, что-то новое. Какой-нибудь микроскопический оттенок, подтверждающий или опровергающий теорию Хаска. Решимость, холодная и ясная, как сталь, сформировалась в нём. Он мягко спустился по скрипучим ступеням обратно в бутик. Рози, стоявшая у манекена с булавками в зубах, лишь бросила на него многозначительный взгляд, но ничего не сказала. Она видела это выражение на его лице — сосредоточенное, устремлённое внутрь, но с новой, странной определённостью. Аластор прошёл прямо к небольшой резной консоли у стены, где на бархатной подставке покоился чёрный телефонный аппарат. Он снял трубку. Металлический диск номеронабирателя под его пальцами вращался с тихими, отчётливыми щелчками. Каждый щелчок отмерял дистанцию между его миром и её. Он набрал номер, который Шарлотта дала ему для связи, с поместьем Магне. Поднеся трубку к уху, он услышал протяжные, размеренные гудки. Его сердце, обычно такое спокойное и контролируемое, совершило один странный, беспокойный толчок. Он стоял прямо, глядя в зеркало напротив, где его отражение улыбалось ему той самой, статичной, невыразительной улыбкой. Но внутри, за этой маской, тихо бушевало море вопросов и одного-единственного, простого желания — просто услышать её. Гудки тянулись, казалось, вечность. Каждый звук отдавался в тишине бутика эхом, смешиваясь с тихим жужжанием швейной машинки, которую Рози снова запустила, делая вид, что полностью поглощена работой. Аластор стоял неподвижно, его взгляд был прикован к собственному отражению, но видел он не его. Он видел образ Чарли — сонной, но улыбающейся за завтраком; сосредоточенной над его раной; спящей в его постели с разметавшимися по подушке светлыми волосами. Наконец, на другом конце провода щёлкнуло. Гудки прервались, и послышался чёткий, вежливый, безличный мужской голос дворецкого или одного из слуг. — Особняк Магне. Слушаю вас. Аластор на мгновение замер. Его первым импульсом было повесить трубку. Это было безопаснее. Разумнее. Но желание, пульсирующее где-то глубже разума, оказалось сильнее. — Добрый день, — произнёс он, и его голос, отточенный годами эфиров, зазвучал безупречно ровно и вежливо. — Могу я поговорить с мисс Магне, пожалуйста? — Кто спрашивает? — последовал ожидаемый вопрос. Бдительность в доме Эдема была логична. — Аластор Синнер, — представился он, не колеблясь. Пусть знают. Пусть доложат отцу, если что. Он больше не собирался прятаться. — Мисс Магне дала мне этот номер. На том конце провода последовала короткая пауза. Возможно, слуга пытался вспомнить звонил ли подобный человек раньше или просто оценивал ситуацию. — Одну минуту, сэр. Раздались шаги, удаляющиеся от трубки, затем тишина, наполненная отдалёнными, приглушёнными звуками большого дома. Аластор не клал трубку на рычаг. Он продолжал держать её, ощущая вес в руке и странное напряжение в плечах. Рози, не поворачиваясь, бросила на него взгляд через зеркало, и он поймал в нём тень понимающей улыбки. Он проигнорировал её. Потом — лёгкие, быстрые шаги, приближающиеся к телефону. Шёпот. И наконец — её голос. Немного сбивчивый, чуть запыхавшийся, как будто она подбежала к телефону. — Ал? Это ты? Всё в порядке? Простое «Ал», вырвавшееся у неё так же естественно, как у Хаска несколько минут назад, прозвучало для него как аккорд. В нём не было ничего, кроме искреннего беспокойства. Ни тени раздражения от того, что её оторвали от дел. Только забота. Что-то внутри него, какая-то тугая, холодная пружина, которую он даже не осознавал, слегка ослабла. — Совершенно, дорогая, — ответил он, и его собственный голос приобрёл неожиданную, почти неуловимую мягкость. — Просто подумал, что стоит проверить тебя. Удостовериться, что твой день проходит не так бурно, как наш недавний уик-энд. Он позволил лёгкой, знакомой им обоим иронии окрасить последние слова. Не спрашивая ни о чём конкретном. Не выдавая истинной причины звонка — этого внезапного, непреодолимого желания установить связь, проверить нить, протянутую между ними. Он просто слушал. Слушал её голос, ища в нём те самые «коррективы», о которых говорил Хаску. — Всё отлично! — её голос донёсся сквозь лёгкий треск помех, и в нём слышалась та самая, живая, почти игривая энергия, которая заставляла мир вокруг казаться чуть ярче. — Мы с отцом поспорили по поводу некоторых деталей, но он сдался быстрее, чем я успела закончить закидывать его контраргументами. Надо будет запомнить эту тактику. Он услышал её тихий, сдержанный смех — негромкий, но искренний, как будто она поделилась с ним какой-то личной, маленькой победой. Этот звук тёплой волной прокатился по его нервным окончаниям, смывая остатки напряжения от разговора с Севиафаном и мрачных раздумий. Затем её тон сменился, стал чуть более приглушённым, более личным. — Так что всё проходит хорошо. — Небольшая пауза, будто она обдумывала следующий вопрос, переходя с делового на интимное. — Всё… точно в порядке? Как твоё плечо? В этом «точно» и в мягком, заботливом акценте на слове «плечо» Аластор уловил то, что искал. Это был не просто вежливый интерес. Это была та самая, невысказанная до конца тревога, которая окрашивала её действия в баре. Та самая привязанность, о которой говорил Хаск. Она спрашивала не о ране, а о нём. О его состоянии в целом. Его улыбка, отражавшаяся в зеркале, стала чуть менее статичной, чуть более… настоящей. Уголки глаз слегка прищурились. — Плечо ведёт себя примерно так же, как твой отец во время спора, — парировал он с лёгкой, язвительной нежностью. — Ноет, когда его тревожишь, но в целом смирилось с новым режимом. Твои швы держатся безупречно. Не беспокойся. Он сделал паузу, позволяя тишине между ними стать значимой, а не неловкой. — Рад, что переговоры идут успешно. Это многое говорит о твоих дипломатических талантах. — Затем, почти невольно, добавил: — Когда планируешь вернуться в город? — Ближе к ночи, — её голос прозвучал чуть глубже, и из него невольно вырвался усталый, совершенно не скрываемый вздох. Она не притворялась с ним. Не строила из себя железную леди. Это было ещё одним маленьким, драгоценным знаком доверия. — Сегодня финальные правки. Хочу, чтобы всё было идеально. Если отец не выгонит меня из кабинета в попытке «спасти» от работы, то я успею всё сделать к полуночи. Но… — она снова вздохнула, — дорога домой займёт час. И я уже, честно говоря, просто мечтаю упасть и проспать часов двенадцать, не думая ни о чём. Потом её голос стал ещё тише, почти интимным шёпотом, будто она наклонилась к трубке, чтобы её не услышали в коридорах особняка. — И я умираю как хочу курить! Это просто пытка. Аластор слушал, и его собственная усталость, его внутренние бури, казалось, отступали перед этим простым, человеческим монологом. Он видел её перед собой — сидящей в громадном, мрачном кабинете отца, сгорбленной над бумагами, с тёмными кругами под глазами. И ему захотелось… не просто быть рядом. Захотелось убрать все эти препятствия с её пути. Вышвырнуть документы в окно, уложить спать, протянуть ей зажигалку. Это было новое, почти инстинктивное чувство. Потом она продолжила, и её тон сменился с жалобного на задумчивый, с лёгкой, неуверенной нотой. — В общем… Ты будешь свободен завтра вечером? Мы могли бы встретиться в баре. Я бы передала тебе все данные для плана… и… — она сделала крошечную паузу, будто набираясь смелости, — мы могли бы просто провести время вместе? Без дел? Если, конечно, ты захочешь. Последняя фраза была сказана с такой редкой, почти девичьей неуверенностью, что сердце Аластора совершило ещё один немой, мощный удар. Он закрыл глаза на секунду, позволяя волне чего-то тёплого и острого накрыть его с головой. Его ответ прозвучал мгновенно, без тени обычной язвительности или театральных пауз. Бархатный голос был тихим, но абсолютно твёрдым. — Захочу? Дорогая Чарли, ты — единственное, что в этом городе представляет для меня постоянный, непредсказуемый и совершенно захватывающий интерес. Даже мои собственные… хобби, — он позволил голосу слегка окраситься иронией на этом слове, — порой кажутся рутиной по сравнению с этим. Завтра вечером я буду в «Riddles». На другом конце провода послышался лёгкий, почти неслышный выдох облегчения. Словно его согласие сняло с её плеч какую-то невысказанную тяжесть. — Тогда… скажем, в шесть? — предложила она, и в её голосе вновь зазвучала бодрая, оживлённая нота, будто мысль о встрече уже придала ей сил. — Договорились, — подтвердил Аластор, не скрывая легкого смешка. В этот момент на заднем плане, чуть приглушённо, но вполне отчётливо, донёсся знакомый Аластору голос — с лёгкой тревогой и непониманием, которое слышалось у Люцифера, когда он говорил с дочерью по телефону в прошлый раз. — Яблочко, всё нормально? — Да, пап! Минуту! — крикнула Шарлотта в сторону, отодвигая трубку от рта. Её ответ прозвучал чуть резче, чем нужно, как будто отец поймал её на чём-то крайне личном. Аластор услышал это и тихо усмехнулся. Его голос приобрёл весёлый, чуть озорной оттенок. — Полагаю, Люцифер не в курсе, с кем его драгоценная дочь устроила беседу посреди рабочего дня? — Скрываю как могу, — ответила она уже в трубку, понизив голос до шёпота, полного солидарности и лёгкой усмешки. — Иначе рискую нарваться на очередную тираду язвительных комментариев, которые вынести сегодня я уж точно не смогу. У меня и так голова пухнет. Он услышал, как на заднем плане голос Люцифера что-то ещё говорит, настойчивее. — Мне правда нужно идти, Ал, — её шёпот стал торопливым, почти сожалеющим. — Иначе он заподозрит неладное и начнёт допрос с пристрастием. До завтра? — До завтра, дорогая, — ответил он, и его голос был тёплым, обволакивающим, как обещание. — Удачи с попыткой скрыть диалог со мной. Он услышал её тихий, сдавленный смешок. — Постараюсь. Пока, Ал! Щелчок на другом конце провода прозвучал коротко и окончательно. Аластор медленно опустил трубку на рычаг, но ещё несколько секунд продолжал держать руку на чёрном корпусе аппарата, будто продлевая момент связи. Потом он отошёл от консоли. В бутике было тихо. Рози что-то пришивала, но её взгляд, полный молчаливого вопроса, скользнул по нему. Аластор встретил его и позволил своей улыбке — на этот раз широкой, почти безудержной, той, что редко видел кто-либо, кроме его жертв в последние мгновения, — озарить его лицо. — Всё в порядке, дорогая Рози? — спросил он с преувеличенной невинностью. — Абсолютно, милый, — ответила она, возвращаясь к работе, но уголок её рта дёрнулся. — Просто рада видеть, что у тебя такой… продуктивный день. Аластор не стал отвечать на намёк. Он взял своё пальто и шляпу. Завтра в шесть. Всё ещё целых… — он мысленно прикинул, — почти двадцать четыре часа. Целая вечность. Но теперь у этой вечности была определённая точка завершения. И эта мысль делала ожидание не только терпимым, но и сладостным.

***

В «Красный бархат» Севиафан Фон Элдрич наведывался с таким же удовольствием, с каким ступал босой ногой в тёплую лужу посреди улицы. Место было квинтэссенцией всего, что он презирал: грубой пошлости, дешёвой сексуальности, вони масел, смешанной с тяжёлым парфюмом. Каждый раз, когда Вальдес предлагал встретиться в его логове, Севиафан с трудом сдерживал брезгливую гримасу и пытался навязать другое место. Иной раз приходилось уступать — когда дела были слишком деликатны для посторонних ушей. Однако сегодняшний звонок был не от Вальдеса. Голос Винсента Уиттмана в трубке звучал непривычно сдавленно, без напыщенного драматизма, и от этого было только хуже. И без того раздражённый после стычки с тем радио-выскочкой в бутике, Севиафан воспринял просьбу Вокси явиться в бордель как намеренное издевательство. Это трётся о нервы, как наждачная бумага по открытой ране. Тем не менее, он поехал. Пропажа Вальдеса была тревожным звонком. Слишком странным, чтобы игнорировать. В кабинет сутенёра он поднялся, пройдя по коридорам, от которых веяло дешёвой пудрой и отчаянием, и с трудом подавляя желание сморщиться. Он вошёл без стука, распахнув дверь резким движением. Картина, открывшаяся перед ним, была красноречивее любых слов. Кабинет Вальдеса, обычно заваленный бумагами и пачками денег, казался опустевшим, несмотря на присутствие людей. Уиттман стоял у окна, спиной к двери, его фигура была напряжена до дрожи, руки скрещены на груди так, будто он пытался удержать себя от взрыва. Лица не было видно, но вся его поза кричала о ярости, смешанной с животным страхом. В кресле, обычно занимаемом самим Валентино, сидела Вельветт Стил. Она была бледна как полотно, её обычно безупречный макияж не мог скрыть тёмных кругов под глазами. Она смотрела в пространство, её пальцы сжимали подлокотники так, что костяшки побелели. В углу, стараясь быть незаметным, жался ассистент Уиттмана — Итан. Он смотрел в пол, явно желая провалиться сквозь землю. Когда дверь распахнулась, все трое вздрогнули и устремили взгляды на вошедшего Севиафана. — Ну? — отрывисто бросил Фон Элдрич, окидывая комнату холодным, оценивающим взглядом. — Что у вас тут? Собрание скорбящих по утраченному бизнесу? — Вал пропал, — выпалил Уиттман. Его голос звучал хрипло, почти сипло. — Это я уже слышал по телефону, — фыркнул Севиафан, снимая перчатки с раздражённой небрежностью. — Вы серьёзно устроили из-за этого истерику? Это же Вальдес, чёрт возьми. Он наверняка либо в отключке после какой-нибудь своей гадости, либо закопался в постели с очередной шлюхой. Вылезет, когда кончатся деньги или похмелье. — Нет, Сев, — наконец обернулся Уиттман. Его лицо было искажено не просто злостью, а чем-то более глубоким — паникой, приправленной осознанием собственного бессилия. — Вал… судя по всему, мёртв. Севиафан опешил. На мгновение в его глазах промелькнуло чистое, необработанное недоумение. Затем брови медленно поползли вверх в скептической дуге. — С чего вдруг такие радикальные выводы? Нашли записку? Или он вам приснился в гробу? — Пока ты ехал, — тихо, но чётко вставила Вельветт, не отрывая взгляда от пустого стола, — мы прошлись по ближайшим кварталам. Валентино никто не видел с вечера пятницы. Никто. Ни его девки, ни соседи. Мы решили поискать его машину, начав с того места, где он обычно парковался — это в двух кварталах отсюда. — И? — выдавил из себя Севиафан, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Сначала мы ничего не нашли, — продолжил Уиттман, его пальцы впились в собственные предплечья. — Но потом прошли по короткому маршруту, которым он обычно пользовался, если шёл пешком… — он замолчал, сглотнув. — Долго тянуть резину будешь, Вокс? — рявкнул Севиафан, теряя последние остатки терпения. Страх начал подкрадываться и к нему, маскируясь под злость. — Говори уже! — В одном из переулков, по дороге сюда, — выдохнул Уиттман, и его голос стал совсем тихим, — всё опечатано полицейской лентой. Народу — дохуя. Там… там куча крови. Засохшей. Её даже с тротуара не отскребли. Улик нет, тело, наверное, уже увезли в морг, но… — он поднял на Севиафана взгляд, полный леденящего ужаса, — я почти на все сто уверен, что там был Вал. Севиафан замер. Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым, как сироп. Смерть Вальдеса была не просто потерей союзника. Это был знак. Чей-то смелый, жестокий и абсолютно безжалостный вызов. И впервые за долгое время Севиафан Фон Элдрич почувствовал не просто злобу или раздражение. Он почувствовал ледяную, рациональную опасность. — Вы выяснили, что именно произошло там? — спросил Севиафан, цепляясь за последнюю соломинку логики. Его голос звучал резче, чем он планировал. — Может, это просто кто-то попался под горячую руку местному грабителю. Или разборка между какими-нибудь мелкими крысами. В этом районе это в порядке вещей ведь. Вокс медленно, с видимым усилием, повернул голову к своему ассистенту. Тот, поймав взгляд, съёжился, но заговорил, запинаясь. — Я… я спросил пару людей из соседних домов о произошедшем, пока мистер Уиттман и мисс Стил осматривали место, — пролепетал Итан, не поднимая глаз. — Тело увезли этим утром. Один из жителей говорил, что… запах разложения появился ещё в субботу. Так что… по времени исчезновения мистера Вальдеса можно с большой долей вероятности предположить, что… это мог быть он. Севиафан почувствовал, как всё вдруг похолодело. Суббота. Выходные. Время совпадало с точностью до часов. — Но что именно произошло? — настаивал он. — Может, это была обычная потасовка, он получил пулю, отполз и где-то отлёживается. Не обязательно же, что он мёртв. Вы тело не видели. — Мы нет, а вот жители района да. — выдавил из себя Уиттман. Казалось, каждое слово даётся ему с мучительным трудом. Он закрыл глаза на секунду, собираясь с духом. Когда он их открыл, в них плескался настоящий, неприкрытый ужас. — Нам рассказали… как выглядел труп. Точнее, что успели заметить, пока его не накрыли. Он замолчал, словно не решаясь произнести следующее вслух. Вельветт, сидевшая в кресле, наконец подняла голову. Её лицо было каменным, но в глазах горел тот же холодный страх, что и у Вокса. — Говорили, что у жертвы… рот был зашит, — прошептала она, и её чёткий британский акцент придавал словам зловещую, леденящую чёткость. — Зашит… в улыбку. В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже приглушённые звуки с улицы казались выключенными. Севиафан застыл. Его мозг отказывался воспринимать информацию. — Каратель? — вырвалось у него хрипло, больше как констатация, чем вопрос. Вокс кивнул, почти незаметно. Его лицо исказила гримаса отвращения и бессильной ярости. — Да. Все признаки налицо. Вернее… на лице. Это его почерк. Его автограф. И он оставил его… на Вале. Севиафан медленно отступил на шаг, пока его спиной не упёрся в дверной косяк. Он почувствовал, как его собственные ноги стали ватными. Весь его гнев, всё высокомерие, вся спесь мгновенно испарились, уступив место чистому, животному страху. Каратель. Городской миф, призрак, которым пугали друг друга мелкие преступники. Он никогда не касался их мира, мира больших игроков. Он охотился на отребье. На насильников, сутенёров, коррумпированных копов. Вальдес хоть и был сутенёром, но он был частью машины. И Каратель никогда не поднимался так высоко по пищевой цепи. А теперь поднялся и вырезал из этой цепи одно звено. Со своей фирменной, издевательской улыбкой. — Зачем? — прошептал Севиафан, больше самому себе. — Почему именно Вал? Что он ему сделал? — Может, кто-то заказал, — хрипло предположил Вокс. — Или он сам перешёл какую-то черту в глазах этого… маньяка. Неважно. Важно то, что он здесь. Он действует. И он выбрал нас. Севиафан сглотнул ком в горле. Мысли путались. Страх парализовал логику. Ему нужно было время, чтобы осмыслить. И главное — нужно было решить, что делать дальше. Потому что если Каратель действительно начал охоту на них, то они все сидели в одной ловушке. И Вальдес был лишь первым, для кого эта ловушка захлопнулась. Севиафан сделал несколько резких, поверхностных вдохов, пытаясь втолкнуть в лёгкие воздух, который казался густым и отравленным. Страх сковал его, но сильнее страха было жгучее желание вырваться отсюда, оказаться в безопасных стенах собственного дома, подальше от этого места и от этих перепуганных, бесполезных людей. — Валите по домам, — скомандовал он, его голос прозвучал резко, почти как удар хлыста, перекрывая тишину. В нём не было ни капли сочувствия к их потрёпанным нервам. — Все. Сидите тихо и не высовывайте носы, пока я не дам отмашку. И чтобы ни слова никому. Вокс выпрямился, его лицо исказила обида, смешанная с испугом. — А ты что делать собрался? Бросаешь нас здесь в этой… этой помойке, пока какой-то психопат вырезает нас по одному? — Мне нужно подумать, — отрезал Севиафан, уже поворачиваясь к двери. Его мысли метались, как пойманные в клетку птицы. Смерть Вальдеса? Да чёрт с ним. Этот человек давно был обузой. Пусть сдох. Проблема была не в нём. Проблема была в том, кто его убил. И главное — не обратит ли этот «кто-то» внимание дальше. На более значимые цели. На него, Севиафана. — И кое-что проверить, — добавил он уже себе под нос, не глядя на них. Он не заботился о безопасности «Ви». Уиттман и Стил были инструментами, и сейчас этот инструмент казался сломанным и опасным. Его беспокоила только собственная шкура. Имя «Каратель» горело в его сознании паническим, гипнотическим огнём, выжигая всё остальное. Это была чистая, неразбавленная паранойя, подпитываемая инстинктом самосохранения. Кто-то невидимый и смертоносный вышел на охоту в их джунглях. И Севиафан чувствовал себя уже не хищником, а потенциальной дичью. Не дожидаясь их ответов, он вылетел из кабинета, хлопнув дверью так, что стёкла в ней задребезжали. Ему нужно было прочь. Из этого борделя, из этого района, из этого запаха смерти и страха. Нужно было спрятаться, проанализировать, понять, кто мог на них донести, кто мог стать следующей мишенью. И как ему, Севиафану Фон Элдричу, остаться в стороне от этой кровавой жатвы. Нужно было успокоиться. Собрать мысли в кучу. Паника — удел слабаков, а он — Севиафан Фон Элдрич, наследник Змея. Правда, сейчас этот титул казался тонкой бумажной короной перед лицом настоящего, безликого убийцы. Он метался между двумя вариантами, пока садился в машину. Бежать к отцу? Признаться, что один из его ключевых исполнителей стал жертвой городской легенды? Отец, несомненно, найдёт решение. Но цена… Ценой будет очередное унижение. Левиафан снова будет смотреть на него с тем ледяным разочарованием, от которого кровь стыла в жилах. И всё же… защита отца была самой надёжной. Даже будучи пристыженным, он оставался бы в безопасности. Под крылом Змея. Чистым. Или сделать вид, что он ни при чём? Отстраниться? Но как? Каратель убил Вальдеса, который был связан с ними. Это был прямой вызов. Игнорировать его — значит показать слабость. Значит дать понять этому маньяку, что он может резать и дальше. Но действовать самостоятельно… С чего начать? Нанять своих людей? Начать расследование? Он не был детективом. Он был… наследником. Управленцем. Манипулятором в гостиных, а не в окровавленных переулках. Машина тронулась. Севиафан откинулся на кожаном сиденье, закрыв глаза, пытаясь выстроить логическую цепочку, но мысли скакали, как блохи. И вдруг, словно вспышка в темноте, одна из них зацепилась. Не просто зацепилась — вонзилась, как шип. «Аккуратнее со словами, мистер Фон Элдрич. Я, в отличие от мисс Магне, не имею привычки предупреждать прежде, чем нанести удар. Мои предупреждения, как правило, и являются последними словами, которые слышит оппонент.» Севиафан замер. Воздух словно выкачали из салона. Он перестал дышать. Точно. Эти слова. Они прозвучали сегодня, всего пару часов назад. Из уст того самого наглого радиоведущего. Тогда они казались просто пустыми угрозами, попыткой защитить свою новую игрушку — Лотти. Блефом мелкого эгоиста. Но теперь… Теперь они звучали иначе. «Вы, полагаю, как и вся ваша почтенная семья, привыкли прятаться за спинами своего… окружения. За отцовским именем, деньгами, наёмными руками. Удобная тактика для тех, кто сам по себе — ничто. Но что произойдёт, мистер Фон Элдрич, когда это окружение… кончится? Когда все эти «старые друзья семьи» внезапно окажутся слишком заняты, чтобы прийти на зов? Или попросту… исчезнут?» Исчезнут. Вальдес исчез. Точнее, его нашли в переулке с зашитым ртом. Слова Синнера, вытащенные воспалённым, параноидальным разумом из кратковременной памяти, обрели плоть и кровь. Они больше не были абстрактными, витиеватыми угрозами. Они стали пророческими. Стали конкретными. Севиафан медленно выдохнул, и выдох этот был дрожащим. Его пальцы впились в кожу сиденья. Не может быть. Совпадение? Слишком идеальное. Слишком… зловещее. Этот жалкий денди с микрофоном… Неужели? Неужели за его бархатным голосом и напыщенными манерами скрывалось нечто большее? Неужели его слова были не блефом, а… обещанием? Предупреждением, которое, как он и сказал, стало последним для Вальдеса? Лёд пополз по жилам Севиафана, сменив панический жар. Это была уже не беспредметная паранойя перед невидимым Карателем. Это была конкретная угроза от конкретного человека. Человека, который только что открыто угрожал ему. И чьи угрозы, судя по всему, не были пустыми. Ему нужно было думать. Не просто прятаться. Думать о Синнере. О его связях. О том, кем он мог быть на самом деле. И о том, что делать теперь, когда призрак обрёл имя и лицо. Улыбающееся, надменное лицо радиоведущего. Машина плавно катила по шоссе, увозя его из грязного центра Нового Орлеана в сторону более респектабельных пригородов, а затем и дальше — в направлении Батон-Руж, где располагалась основная резиденция и архив клана Фон Элдричей. За окном мелькали редкие фонари, их свет выхватывал из темноты придорожные деревья, похожие на замерших стражей. Мысль о бегстве к отцу всё ещё висела в воздухе, как соблазнительный и унизительный выход. Но теперь её перевешивала другая, более новая и острая идея. Да, ему точно стоит проверить архивы отца. Не для того, чтобы искать защиты, а чтобы добыть оружие. Левиафан собирал досье на всех — друзей, врагов, нейтралов. Там должно было быть что-то и на этого выскочку, Синнера. Особенно если он хоть как-то был связан с «Эдемом» или привлёк внимание Люцифера Магне. Какая-нибудь справка, слух, намёк на тёмное прошлое… Всё, что могло пролить свет. Всё, что могло превратить расплывчатую угрозу в понятного, уязвимого врага. Севиафан почувствовал прилив странной, почти лихорадочной решимости. Паника не ушла, но она кристаллизовалась, превратилась в холодную, целенаправленную ярость. Он отложит бегство. Отложит унизительные просьбы. Он попробует сам. Ведь это был его шанс, не так ли? Отец всегда смотрел на него свысока, видел в нём лишь инструмент для брачных союзов и светских манёвров. «У тебя нет хватки, Севиафан.», — говорил он. Что ж, сейчас он мог доказать обратное. Он столкнулся с угрозой — не с бизнес-конкурентом, а с чем-то более личным, более опасным. И он не побежит плакаться. Он разберётся. Он улыбнулся сам себе в темноте салона. Он докажет отцу, докажет всем. Он не просто мальчишка на побегушках. Он — Севиафан Фон Элдрич. И те, кто встают у него на пути, пусть даже с угрозами, пожалеют об этом. Особенно если окажется, что у этого радио-клоуна есть что скрывать.