The Smile Stitcher

Слабое мерцание настольной лампы отбрасывало на стены тревожные, пляшущие тени, но в своей комнате было всё же спокойнее, чем в отцовском кабинете с его холодным, подавляющим порядком. Севиафан позволил себе короткий, сдавленный выдох. Воздух здесь пах пылью, старыми чернилами и его собственным потом — запах тайны, страха и бессильной ярости. Письменный стол, обычно сияющий бесплодной чистотой, сейчас походил на поле битвы после штурма. Его захлестнула волна досье, отчетов и перехваченных писем — всё, что удалось стащить из отцовского кабинета, пока Левиафан решал дела в пределах Батон-Руж. Севиафан влез сюда, как мелкий воришка, сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат через этаж. Он вынес не всё — Эдем был мастером по созданию слепых зон даже для самых старых партнеров. Но здесь, в этой бумажной свалке, лежали досье за те годы, когда Магне еще верил в условную честность игры. Годы до того, как Змей начал ползти в его сторону, обнажив клыки. В этом историческом мусоре Севиафан отчаянно надеялся отыскать щель. Брешь. Любую слабину, которую можно было бы использовать против нового, самого личного своего кошмара. Страх, сковавший его в борделе Вальдеса при виде паники Уиттмана и Стил, немного отступил, уступив место лихорадочной, острой концентрации. Мысли гнались друг за другом, как испуганные крысы в подвале. Отец не должен знать. Ни про документы, ни про то, что он вляпался в какое-то дерьмо. — Сама мысль заставила его пальцы непроизвольно дёрнуться, едва не порвав пожелтевший листок. Он вцепился в края стола, костяшки побелели. Нельзя было трястись. Нужно было думать. Угроза, нависшая над ним лично, заставляла мозг работать с непривычной, жгучей скоростью, выжигая остатки паники. За этими бумагами он просидел уже пятый час, и время текло, как густой сироп, перемешанный со свинцовой пылью. Ещё днём он отправил Страйкера — одного из немногих подчиненных, чья преданность покупалась исключительно деньгами и потому была относительно надежной — на разведку. Задание было простым: узнать, правда ли труп Вальдеса нашли в районе «Красного бархата», и что вообще известно. И Страйкер добыл кое-что любопытное. Звонок раздался несколько часов назад, резкий и пугающий, как удар хлыста. — Ты ведь в курсе, как выглядят жертвы этого маньяка? — голос в трубке был лишён эмоций, будто докладывал о погоде. Севиафан, отвлекаясь от генеалогического древа какого-то итальянского поставщика Магне, буркнул: — Зашитые рты. Пошлая театральность для дешёвых газетных заголовков. Маньяк любит внимание, насколько я знаю. К чему ты клонишь? — Убитые за прошлые годы — одинаковы. Конвейер. Рот зашит, один точный удар в горло. Чисто, быстро, методично. Без лишних движений. — В трубке послышался звук зажигалки, потом затяжка. — А твой дружок Вальдес… его нашли с головой, едва держащейся на позвоночнике. Этот психопат ему горло располосовал, будто резал свинью. Почти отпилил. Севиафан почувствовал, как по спине пробежала ледяная мурашка. — И что? Решил окончательно добить меня подробностями? — Не кипятись, барин. Думай. Все годы — один метод. А тут — другой. Резче. Грубее. Злее. Чувствуешь разницу? — Страйкер сделал ещё одну затяжку, и его голос стал чуть насмешливым. — Это уже не просто «уборка». Это что-то личное. Видимо, твой сутенёр очень уж насолил Карателю. Или… задел что-то, что тому дорого. — Почему? — вырвалось у Севиафана, и он тут же возненавидел эту ноющую, детскую нотку в своём голосе. — Понятия не имею. Не моя работа — в головы психов лазать. Просто констатация факта. Копы, кстати, всю информацию по делу замяли. Имя, род занятий — нигде. Кто-то очень тонко приказал забыть. Хер знает, поможет тебе это или нет, но больше я не нашёл ничего. Телефонная трубка опустилась на рычаги с глухим стуком, оставив после себя тяжёлую, гулкую тишину. И теперь, перебирая бумаги, Севиафан не просто искал компромат. Он искал связь. Те слова, что Синнер бросил ему в бутике, звучали в ушах навязчивым, ядовитым эхом. «Что случится, когда в переулке найдут уже вас?» Тон был не просто угрожающим. Он был… осведомлённым. Уверенным, словно говорящий уже видел этот переулок и то, что в нём лежало. А эти детали от Страйкера… Фон Элдрич не был дураком — он понимал, как работает паранойя. Его разум, заточенный на интриги, но изрядно потрёпанный страхом, пытался нащупать почву. А что, если это всего лишь жуткая ирония судьбы? Злой каприз случая, наложивший образ язвительного радиоведущего на кровавую тень маньяка? Возможно, Синнер просто наслаждался его паникой, играя в кошки-мышки на намёках, почерпнутых из тех же слухов, что ползали по всему городу. Но «возможно» было смертельно опасно — проверить нужно было железно. Именно для этого он и рылся в этой бумажной могиле, надеясь, что Синнер попал в поле зрения «Эдема» до того, как Люцифер Магне, заподозрив неладное, начал зачищать архивы от всего, что могло выдать хоть тень уязвимости. Его цель была двоякой. Во-первых, найти досье на самого Аластора Синнера. Узнать, как эта яркая, раздражающая мушка влетела в паутину «Эдема», чем он там занимался, с кем водился. Были ли у него связи, которые могли бы намекнуть на знакомство с Карателем или на что-то гораздо более пугающее. Но шансы были призрачными. Синнер казался фигурой слишком публичной, слишком… чистой для глубоких архивов криминального лорда. Поэтому Севиафан параллельно шарил в поисках другого ключа — Розалинд Ашер. «Старая подруга», — так тот осклизлый тип в бутике отозвался о хозяйке. Если она действительно была вхожа в круг Магне столько лет, её досье могло содержать ниточки. Могла ли она быть связующим звеном? Мостом между миром радиоволн и миром криминала? К этому времени голова Севиафана гудела, как раскалённый улей. Острая концентрация начала сменяться тупой, изматывающей усталостью. Мысли плыли, цепляясь друг за друга с трудом. Но останавливаться было подобно смерти в прямом смысле. Два хронометра тикали у него в висках: первый — возвращение отца на рассвете. Все бумаги нужно было вернуть в сейф с ювелирной точностью, чтобы Левиафан, с его орлиным взглядом, ничего не заподозрил. Второй — невидимая, но ощутимая угроза, исходившая от Синнера. Она подгоняла его сильнее отцовского гнева, впиваясь в спину ледяными шипами. Руки предательски дрожали, оставляя на пожелтевших листах влажные отпечатки пальцев. Сердце продолжало колотить сумасшедшую дробь, отдаваясь болью в горле. Но, как говорится, «глаза бояться — а руки, сука, делают». Севиафан, стиснув зубы, втискивал папки обратно в стопки, хватал новые, пробегал глазами по стандартным формулировкам: «поставки», «контакты», «лояльность». Белый шум из фамилий и дат. Время текло, незаметное и безжалостное. За окном давно сгустилась кромешная тьма, а стол медленно, но верно опустел. Час ночи. Отчаяние начало подниматься из желудка кислым, тошнотворным комом. Он потратил весь день. Всю свою смелость, выжал из себя последние капли адреналина — и всё впустую. Надежда, что теплилась где-то глубоко внутри, теперь таяла, как последняя крошка льда на языке, оставляя лишь горький привкус поражения и нарастающий ужас перед утром. С глухим стуком он швырнул на стол очередную, почти пустую папку, готовый уже смахнуть всё на пол в бессильной ярости. Рука механически потянулась к другой, невзрачной, затерявшейся под стопкой. Он почти не глядя открыл её. И замер. Дыхание перехватило, будто его ударили под дых. Перед ним лежала фотография. Небольшая, чёрно-белая, немного выцветшая. На ней была женщина лет тридцати с холодными, спокойными глазами и лёгкой, недоброй усмешкой на губах. Розалинд Бутчер. Ещё с фамилией бывшего мужа, который скончался несколько лет назад по неизвестным причинам. Севиафан жадно пробежался глазами по первым страницам. Стандартный набор: дата вхождения в структуру «Эдема» — около десяти лет назад, формальный статус управляющей баром, сухие заметки о лояльности и эффективности. Ничего, за что можно было бы уцепиться. Его пальцы, уже почти отпуская папку, перевернули страницу. И там, в самом низу последнего листа, мелким, аккуратным почерком, явно добавленным позже, стояла карандашная приписка. Такая незначительная, что её легко было принять за пометку архивариуса. В иной ситуации он бы её проигнорировал. «1919 год. Привела Синнера. Досье №19-13.» Всё в его сознании щёлкнуло, как затвор у снайперской винтовки. Время, шум в ушах, усталость — всё исчезло, сжавшись до этой одной строки. 1919 год. Привела Синнера. Глаза Севиафана, налитые кровью и бессонницей, вспыхнули лихорадочным, хищным огнём. Он швырнул папку Ашер через весь стол, и она, хлопнув, упала на пол. Он метнулся к тем немногим папкам, что ещё не проверил — тем, что лежали в самом низу, старые, в потрёпанных обложках с устаревшими индексациями. — Твою мать! — вырвалось у него хриплое, сдавленное шипение, больше похожее на звук, который издаёт загнанное животное. — Надо было начинать с середины! Конечно, он в Эдеме давно… Кретин! Идиот! Его пальцы, дрожавшие, лихорадочно быстрые, рылись в папках, отбрасывая в сторону всё, что не соответствовало старой нумерации. Сердце колотилось уже не от страха, а от азарта охотника, учуявшего наконец кровь. Где-то здесь. Где-то здесь лежал ключ. Ключ к Аластору Синнеру. А может быть, и к тому, что скрывалось за его леденящей душу улыбкой. Разгребая пожелтевшие досье пятилетней давности с подходящими индексами, он искал заветные цифры, перебирая шершавые обложки пальцами, которые внезапно стали ледяными. И наконец нашёл. Папка была тоньше других, обложка из грубого картона потерта по краям. Цифры «19-13» были выведены чернилами, уже слегка поблёкшими. Севиафан схватил её, и бумага хрустнула у него в руках, словно кость. Он почти упал в кресло, спиной ощутив холодную кожаную обивку, и открыл папку на первой странице. Воздух в комнате оказался внезапно выкачанным.

Досье №19-13

Аластор Синнер

Информация лежала перед ним аккуратными, безликими машинописными строками, но каждая буква будто пульсировала скрытой угрозой.

Вступил в организацию в феврале 1919 года по рекомендации Розалинд Бутчер (досье №14-05). Легальная занятость: радиоведущий на станции RWNO, инвестор кабаре-клуба «Дворца Мимзи» и «Riddles».

Статус: член общества, лоялен.

Севиафан пробежал глазами дальше, сердце сжимаясь в странном, липком предвкушении.

Краткая характеристика: Мистер Синнер, несмотря на юность, является крайне специфической личностью. В делах организации интерес не проявляет, деловых отношений с другими членами не ведёт, не считая инвестиций в два заведения. По его словам и по словам его доверенного лица — мисс Бутчер — место в обществе получил исключительно по настоянию мисс Бутчер. Синнер скрытен, вежлив и холоден. Обладает медийной известностью, имеет влияние в новостной и развлекательной сферах, крайне полезен для распространения важной информации и сокрытия фактов в средствах массовой информации. Связей с высокопоставленными чинами не имеет.

Обычная вода. Ничего. Профиль полезного приживалы с хорошим прикрытием. Разочарование начало подниматься горькой волной. Даже фотографии не было — лишь сухая пометка: Фотографироваться наотрез отказался по причине нелюбви к камерам. Какая осторожность. Какая… неестественная скрытность. С раздражением он перелистнул страницу с формальной характеристикой. И вот там, на последнем листе, внизу, отделённый от машинного текста пустым пространством, жил другой почерк. Не такой аккуратный, более быстрый, угловатый. Ручные заметки, сделанные чернилами, которые со временем стали цветом ржавчины. Именно этого он искал. Но то, что он прочитал, заставило его не просто обрадоваться находке. Это заставило его похолодеть. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу влажной и мертвенно-бледной. Осознание ударило не как вспышка, а как медленное, неумолимое погружение в ледяную воду. Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку его собственного гроба.

Мистер Синнер отлично скрывает свою двойную жизнь. Серийный убийца, активно занимающийся «санитарной чисткой» города с семнадцати лет. Первая зафиксированная нами жертва — Томас Хартфелт, 1915 год.

Жертвами являются исключительно преступники мужского пола, чаще всего: убийцы, насильники, сутенёры, наркоторговцы, торговцы людьми. Улик еще ни разу не оставил. Синнер заключил договорённость о ненападении на членов организации без прямого приказа об устранении.

В СМИ убийства освещаются, оперативниками и в прессе маньяк известен под именем «Каратель». Основные черты жертв: зашитый рот и колотая рана в сонную артерию/горло. Методичен, хладнокровен, интеллектуален. Представляет стратегическую ценность как «санитар» и как инструмент сокрытия информации. Контролируется через мисс Бутчер.

Опасен.

Тишина в комнате стала абсолютной, густой, как смола. Севиафан не дышал. Он смотрел на строку «зашитый рот и колотая рана в горло», а в ушах звенело другое: «голова на соплях держалась… почти отпилил». Все кусочки мозаики, острые и кровавые, с щелчком встали на свои места, сложившись в картину такой чудовищной ясности, что от неё свело желудок. Не просто связь. Тождество. Аластор Синнер и есть Каратель. И он только что убил Валентино Вальдеса. И этот самый Каратель, этот психопат в костюме, всего несколько часов назад стоял перед ним в бутике и смотрел на него своими стеклянными глазами, за которыми скрывалась бездна, где резали горла и зашивали рты. Севиафан медленно, будто против огромного сопротивления, поднял голову и уставился в темноту за окном. В отражении на стекле он видел свое искажённое, бледное лицо. И в этот момент он понял самую страшную вещь. Он теперь знал. И это знание было смертным приговором, который он только что сам себе выписал, вскрыв это досье. Каратель не оставляет свидетелей. А отец… отец просто принесёт его в жертву, как пешку, если заподозрит, что сын навлёк на их клан внимание этого управляемого, но абсолютно непредсказуемого монстра. Он сидел, сжимая в руках хрустящие листы, и тихий, безумный смешок вырвался у него из горла. Он нашёл свою связь. Только вот это была петля. Отложив досье на радиоведущего в сторону, он провёл рукой по лбу, стараясь прийти в себя. Ладонь была холодной и влажной, как у трупа. Паника подкатывала к горлу кислым, жгучим комом, сжимая пищевод судорожными спазмами. Севиафан сглотнул, стиснув зубы до хруста, и подавил позыв. Воздух с шумом вырвался сквозь стиснутые зубы. Черт. Черт, черт, черт, черт. Проклятие билось в висках в такт бешеному пульсу. Он судорожно вдохнул, пытаясь втянуть в легкие что-то кроме запаха собственного страха и пыли на старых бумагах. Дыши. Думай. Теперь нужно было понять, что делать с этим знанием. Оно было тяжелым, радиоактивным грузом, который мог либо спасти, либо мгновенно уничтожить. Севиафан прикрыл глаза. Под веками плясали кровавые всполохи — воображаемая картина: изуродованное тело Вальдеса, холодная улыбка Синнера, цепкие пальцы, держащие иглу. В голове проносился вихрь отвлеченных идей и обрывков мыслей, мешающих думать трезво. Но он с трудом, будто цепляясь за скользкий край пропасти, ухватился за одну полезную. Голос Страйкера в телефонной трубке, спокойный и убийственно точный: «Думай. Все годы — один метод. А тут — другой. Резче. Грубее. Злее. Чувствуешь разницу?» «Это что-то личное. Видимо, твой сутенёр очень уж насолил Карателю. Или… задел что-то, что тому дорого.» Что такое мог сделать похотливый ублюдок, чтобы заслужить не просто молниеносный «уход» от Карателя, но личную, яростную казнь от Аластора Синнера? Чтобы тот отбросил свою чистую, методичную эстетику и устроил бойню? Фон Элдрич пытался перебрать варианты, но вопрос не требовал гаданий на кофейной гуще. Всё было куда проще, ужаснее и… лично для него опаснее. Не получив ответа из пустых гипотез, Севиафан заставил себя вспомнить. Не слухи, не досье — а живое, колючее воспоминание о нескольких их встречах. Самодовольный идиот с бархатным голосом и манерами из дешёвого театра. Напыщенный радийный павлин, обожающий унижать и поучать. Да, это было ясно. Но это не было ключом. А вот что было действительно важно… Севиафан открыл глаза. Зрачки, расширенные в темноте, уставились в пространство, но видели не комнату, а другое. Шарлотта Магне. Ну, конечно же. Как он мог быть таким слепым? Этот психопат с самого начала крутился возле неё, как оса вокруг варенья. На светском вечере, в кафе, даже в этом проклятом бутике. И что важнее — ледяные иглы в голосе Синнера, его откровенные угрозы прорезались только тогда, когда дело касалось её. Светский вечер в Слайделле всплыл в памяти с болезненной чёткостью. Он помнил не только унижение, но и тот момент, когда Синнер встал между ним и Шарлоттой. Голос тогда был не просто вежливым — он был инструментальным, отточенным и абсолютно бесчеловечным: «Господин Фон Элдрич, вы, кажется, не расслышали леди. Она выразила своё нежелание продолжать эту беседу. Я настоятельно рекомендую вам убрать вашу руку. Прямо сейчас.» Это был не голос защитника. Это был голос хищника, отмечающего свою добычу. И этот взгляд. Мёртвый, пустой, словно дно колодца, в котором тонуло всё живое. И эта улыбка — неожиданно сменившаяся с вежливой на оскал. Их встреча у кафе несколько дней назад лишь подтвердила это. Тот взгляд, который Синнер бросил на него, когда Севиафан позволил себе коснуться Шарлотты, был красноречивее любых слов: «Следующим движением я сломаю тебе кости.» А сегодня, в бутике… Фраза, брошенная сквозь зубы, пропитанная таким ледяным гневом, что по коже побежали мурашки. «Что случится, когда в переулке найдут уже вас?» И этот гнев вспыхнул именно после упоминания Шарлотты. После его, Севиафана, попытки снова коснуться её, пусть и словесно. Все нити сходились к одной, очевидной точке: причина ярости Карателя была связана с Шарлоттой Магне. Лично. Интимно. Севиафан попытался вытянуть из памяти ещё что-то, любую зацепку. И вдруг, как удар током, до него дошло по какой конкретно причине Вальдес теперь был лишь холодным мясом на столе патологоанатома. Вот же… гребанный, ненормальный психопат. Вальдес. Да, Валентино Вальдес годами поглядывал на Шарлотту. С того самого момента, как эта недотрога в дорогом платье впервые появилась в его борделе года три назад — тогда она пришла по поручению отца, вся такая надменная и чистая. И потом, в разговорах, он постоянно возвращался к этой теме. «Первосортный товар», «жемчужина», «потрясающая дичь». Его похотливый интерес был очевиден и отвратителен. И… да. Севиафан сжал веки, пытаясь выловить из памяти тот конкретный разговор. Он сам, в пылу ярости и желания унизить Шарлотту заочно, однажды бросил Вальдесу обещание. Что если после падения Эдема «принцесса» не приползёт к нему, Севиафану, на коленях, то он, не моргнув глазом, поможет Вальдесу «пристроить» её. В один из его борделей в качестве «особого предложения». Он сказал это. И Вальдес, тот мерзкий ублюдок, только усмехнулся в ответ, его глаза загорелись грязным, алчным огнём. Вероятно, Синнер что-то выяснил. Узнал об этом разговоре или просто почуял угрозу, исходящую от Вальдеса в её сторону. Этого было достаточно. Более чем достаточно для человека, который видел мир как скотобойню, а Шарлотту Магне — как единственный экспонат, который он не собирался никому отдавать. Ни на оценку, ни на поругание. Вальдес мёртв не потому, что был сутенёром. Он мёртв потому, что посмел желать то, что Каратель уже считал своей собственностью. И теперь, глядя на груду бумаг перед собой, Севиафан осознавал с леденящей ясностью: он был следующим в этом списке. Он не просто желал — он пытался брать. Он угрожал. Он касался. Аластор Синнер, Каратель, уже дал ему понять это. Всё, что оставалось — ждать, когда обещание будет исполнено. Или… найти способ ударить первым. Знает ли сама Лотти, с кем она водится? Фон Элдрич задумался, и в этой паузе роились мухи его собственных страхов и ненависти. Конечно, вряд ли этот псих сам во всём признался. Зачем? Запугать её? Нет, он играл в свои извращённые игры, наслаждался её вниманием, её… чистотой, на которую он, ублюдок, посягнул. С другой стороны… а почему бы и нет? У неё наверняка есть доступ к архивам отца. Она — наследница. Она могла, как и он сам сейчас, заглянуть в нужную папку. Она умна, любопытна, и её не остановит барьер «не положено». Быть может, она не только знает, что Синнер — Каратель, но и в курсе смерти Вальдеса? Знает, кто и почему? Фон Элдрич оскалился в темноте. Ухмылка растянула его губы, обнажив зубы, и в отблеске слабого света он стал похож на того, чьё прозвище носила его семья. О, она могла. Почему бы и нет? Эта высокомерная сука вполне способна была натравить своего ручного маньяка на конкретную цель. Она пусть и истеричка, но мозг у неё работает, чёрт побери. Она наверняка уже вычислила, что провал в Билокси — дело рук Змея. И уж точно заподозрила трио «Ви». Так почему бы не убрать одного из них? Не как акт войны Эдема — это слишком шумно, — а как тихое, изящное убийство, совершённое тем, чьи руки уже по локоть в крови. Месть, которую невозможно доказать. Приправа для её больного тщеславия и для утоления кровожадности её цепного пса с иголкой и ниткой. Севиафан теперь был в этом абсолютно уверен. Эта уверенность была тёплой и липкой, как свежая кровь. Она заливала трещины его страха, скрепляя их в единую, монолитную ненависть. Злоба не просто кипела — она текла по его венам вместо крови, отравляя каждую клетку сладким ядом предвкушения. В голове, освобождённой от хаоса, с холодной, почти машинной точностью формировался план. Простой. Элегантный. Унизительный для неё. Лотти, Лотти… — шипел внутренний голос, звучавший как шелест чешуи по каменному полу. — Ты такая наивная дура. Ты думала, что спрячешься за спину своего монстра? Ты подставила его. Ты дала мне ключ от его клетки. Он поднялся с места, кости и мышцы протестовали после часов неподвижности, но адреналин заглушал всё. Собрав папки в небрежную стопку, он прижал их к груди и вышел из комнаты. Коридор особняка поглотил его, длинный и тёмный. Его собственные шаги по паркету отдавались гулким, зловещим эхом. Пройдя в тёмный кабинет Левиафана, он щёлкнул выключателем. Настольная лампа зажглась, отбрасывая жёсткий конус света на массивный письменный стол, заваленный уже другими, текущими делами отца. Севиафан водрузил досье на самый край, чтобы убрать позже. Теперь его внимание целиком принадлежало тяжёлой чёрной трубке телефона на столе. Он подошёл к ней, и тень от его фигуры легла на стену, исказившись в нечто длинное и извивающееся. Подумав ещё минуту, он усмехнулся. Звук был тихим, сухим, лишённым всякой теплоты. Что ж. План был прост, как удар ножом в спину: шантаж. В любой ситуации, против любого противника, если найти правильный рычаг, он срабатывал безотказно. А рычаг у него теперь был идеальный. Не против Синнера — того шантажировать было себе дороже. Но против нее. Против её чувств, её иллюзий, её хлипкой морали. Он взял холодную трубку в руку и помедлил, закрыв глаза, выуживая из памяти цифры. Не рабочий номер особняка в Слайделле. Нет. Её личный. Тот, что он когда-то выяснил в попытке добраться до неё и в Новом Орлеане. Палец нащупал первый диск. Металлический щелчок, тихий шелест вращения. Ещё один. Третий. Каждый звук был отсчётом перед выстрелом. Набрав последнюю цифру, он поднёс трубку к уху. В динамике послышались ровные, размеренные гудки. Один. Два. Три. Он представлял, как звук режет тишину её дома, нарушает её драгоценный покой. Щелчок. И тишина на другом конце. Потом — лёгкий шорох и наконец усталый знакомый голос холодным тоном выдохнул одно короткое слово. — Магне. Севиафан вдохнул, и его лицо в полумраке кабинета окончательно утратило человеческие черты. Оно стало маской Змея — узкое, бледное, с горящими в тени зрачками и тонкими, изогнутыми в победной улыбке губами. — Добрый вечер, Лотти. — произнёс он, и его голос прозвучал тихо, сладко, ядовито. В словах его было столько ненависти и торжества, что их хватило бы на десятерых. — Прежде чем ты повесишь трубку… скажу: у меня для тебя предложение. Ценностью в свободу одного радиоведущего. О, у неё нет ни единого шанса.

***

Шарлотта вернулась домой совсем недавно — около часа тому назад. След длинного, выматывающего дня тянулся за ней, как тяжёлый шлейф, и лишь порог собственного дома позволил ей сбросить его с плеч. Финальные правки были закончены, и теперь на тумбе у входной двери, рядом с ключами, лежала папка из плотного картона. Внутри неё — подробный, выверенный до мелочей план действий по делу в Техасе. Текст, цифры, схемы — плод долгих часов споров, анализа и холодного расчёта. Этот день выжал из неё последние силы, выскоблил досуха, но под усталостью, тяжёлой и сладкой, шевелилось чувство глубокого удовлетворения. Дело оставалось за малым: передать план Аластору для разработки той самой, решающей страховки — плана «Б». Попрощавшись с Раззлом, который довёз её до дома и чьё молчаливое присутствие было почти успокаивающим, она вошла в прихожую. Тишина дома обняла её, густая и знакомо пахнущая деревом, воском и её собственным парфюмом. С облегчением, граничащим со слабостью, она сбросила туфли, позволив им упасть на пол с глухим стуком. Папка шлёпнулась на тумбу. Бросив взгляд на часы, она выдохнула — был почти час ночи. Время текло сквозь пальцы, как песок. Хотелось поскорее скинуть с себя кожу этого дня — буквально. Снять строгое платье, смыть с кожи прилипшую усталость, остатки пыли с архивных полок и собственного напряжённого пота. Единственным светлым, тёплым пятном за весь этот бесконечный день оставался звонок Аластора. Простой, без причины, без делового подтекста. Просто — её голос, его голос. Несколько минут, украденных у реальности, где она была только Шарлоттой, а он — только Аластором. И его моментальное, почти торопливое согласие встретиться завтра… это не могло не радовать. Это был якорь. Обещание, что завтра будет не просто следующим днём в череде обязанностей. Шарлотта быстро, почти механически переоделась в мягкий халат и ополоснулась под прохладной водой. Стало легче. Не физически — глубокую усталость не смыть, — но ментально. Смылась шелуха ролей: наследницы, переговорщицы, дочери. Спустившись вниз, она шлёпала по прохладному полу босыми ногами, затянула пояс халата потуже и, откинув назад одну влажную прядь волос, направилась на кухню. Ей отчаянно хотелось двух простых, запретных в стенах отцовского поместья радостей: крепкого кофе и сигареты. Тишина, темнота за окном, горький вкус и лёгкое головокружение — её личный, маленький бунт. Может, уже сказать ему, что я не святая? — мелькнула в голове раздражённая мысль, когда она наливала в кружку чёрный, как деготь, кофе и доставала из серебряного портсигара тонкую папиросу. — Я, в конце концов, уже не ребёнок. Он же не будет устраивать драму, если узнает, что я курю? Зажигалка издала привычный щелчок. Первая затяжка обожгла лёгкие, знакомым, успокаивающим жжением. Она облегчённо вздохнула, выпуская дым тонкой струйкой в тихий воздух кухни. Вечер, наконец, обещал быть спокойным. Просто её, полным планов восстановить силы, привести в порядок мысли, а главное — просто расслабиться. Никаких угроз, никаких интриг. Только она, кофе, сигарета и тишина. Однако планы — хрупкие вещи. Особенно в их мире. Они резко сменились уже спустя жалкие полчаса, когда тишину дома, густую и почти осязаемую, разрезал пронзительный, требовательный звонок телефона. Звонок резал слух, насилуя покой, и Шарлотта вздрогнула, непроизвольно сжав кружку. Секунду она просто смотрела на аппарат, стоявший в гостиной, как на внезапно ожившую гадюку. Потом с глухим раздражением направилась к нему и взяла тяжёлую трубку. — Магне. — её голос прозвучал холодно, автоматически включая защитный режим для неизвестного звонящего. Однако лёд интонации дал мелкую трещину, сквозь которую просочилась хрипотца усталости после долгого дня. Она ждала, что ей ответит кто угодно: отец, желающий удостовериться, что дочь благополучно добралась; Энджел с какой-нибудь дурацкой сплетней; может даже Аластор — его тёплый, низкий тембр, спрашивающий, как прошёл её день, был бы сейчас лучшим из звуков. Однако голос, который она услышала в трубке, не принадлежал никому из тех, кого она была бы рада слышать. Он был тонким, ядовитым, проскальзывающим в ухо, как лезвие под дверь. — Добрый вечер, Лотти. Шипящие согласные, натянутый британский акцент — всё это, как удар хлыстом, заставило её сжать трубку так, что костяшки пальцев побелели. Всё внутри сжалось в один холодный, яростный комок. Севиафан. Магне уже была готова одним резким движением повесить трубку, прервать этот контакт, словно отрезая заражённую ткань. Но прежде чем её палец коснулся рычага, голос с той стороны продолжил, и слова были подобраны с дьявольской точностью: — Прежде чем ты повесишь трубку… скажу: у меня для тебя предложение. Ценностью в свободу одного радиоведущего. Воздух застыл в лёгких. Весь её спокойный, обретённый с таким трудом вечер рухнул в одно мгновение, разбившись о эти несколько, чётко произнесённых слов. Она непроизвольно открыла рот, бесшумно произнеся тихое, непонимающее «что?», однако быстро собралась и вдохнула. Вдох был резким, коротким, будто она нырнула в ледяную воду. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, и голос её стал металлическим, натянутым, как струна перед ударом. — Скажем так… — послышалась из трубки растянутая, сладкая речь Фон Элдрича. — Я тут выяснил пару интересных деталей о твоём ненаглядном денди. — из трубки донесся отчетливый шорох бумаги, словно Севиафан медленно, наслаждаясь, перелистывал страницы прямо у неё в ухе. — Да он оторва! Режет людей с семнадцати и до сих пор водит копов за нос — поразительная аккуратность. — раздался ядовитый, короткий смешок, звучавший как треск сухого прута. — Жаль будет, если все его старания оставаться в тени почти десятилетие пойдут насмарку, согласись? Магне показалось, что лёгкие её сдавило железным обручем. Дышать стало трудно, каждый вдох давался с усилием, а сердце, пропустив один тяжелый удар, забилось быстрее, отчаянно и глухо стуча в висках. Голова резко опустела, оставив лишь белый шум паники. Он нашёл досье на Аластора? Мысль пронеслась, острая и невероятная. Чарли не верила ушам. Не могла поверить. Но этот шорох бумаги… этот тон… Нет. Не может быть. Черт, у Змея была копия досье на Синнера. Дело дрянь. Она постаралась сделать глубокий, ровный вдох, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло. Нельзя. Нельзя сейчас. Паника сейчас — это смерть. Это поражение на пороге. Она должна вернуть себе контроль. Медленно, преодолевая дрожь в коленях, она выпрямила спину. — Что ты хочешь? — спросила она спокойно, и голос её, преодолев хрипоту, снова стал стальным, отчеканенным, как клинок. — Всего лишь встретиться и поговорить, дорогая. — прошипел Севиафан, и в его голосе зазвучало неподдельное, ликующее удовольствие. — Обсудим твоё… незавидное положение, вместе посмотрим на досье радио-клоуна, поговорим о важных деталях и, может, даже придём к компромиссу. Шарлотта скривилась, её губы плотно сжались. Компромисс? Это было настолько абсурдно, что почти смешно. Почти. — Компромисс? — переспросила она, и в голосе зазвенела лёгкая, ледяная насмешка. — С тобой? — Ты ведь знаешь, Лотти, я не хочу войны… — его голос стал притворно-убедительным, заговорщицким. — Да и в твоих же интересах выслушать моё предложение. Так что? Найдёшь время для старого друга? Магне скосила взгляд в сторону папки с планом на Техас, лежавшей на тумбе. Картонный уголок будто прожигал её зрение. Если Фон Элдрич выяснил что-то об Аласторе, то какова вероятность того, что Змеи уже знают о капкане? — Мысль пронзила её, холодная и отточенная. Провал в Билокси наглядно показал: в их мире нельзя доверять никому, даже тени на стене. Утечка информации была не просто возможной — она была почти неизбежной. И Севиафан, этот презренный червь, явно знал, куда давить. Его угроза раскрытием личности Синнера попала точно в цель, в самое уязвимое место. Аластор должен был оставаться в безопасности. Не просто как стратегический актив, не как архитектор плана «Б». Он был дорог ей лично. Эта мысль, обычно тщательно скрываемая под слоями анализа и контроля, сейчас вырвалась на поверхность с обжигающей ясностью. Её привязанность к нему была не просто слабостью. Для таких, как Севиафан, это был идеальный рычаг. И она только что дала ему это понять своей мгновенной реакцией. — Завтра утром тебя устроит? — выдохнула она, и в её голосе, сквозь стальное напряжение, прозвучала хрипотца уступки. Выбора не было. Нужно было лицом к лицу увидеть, что он нашёл, оценить ущерб и… нейтрализовать угрозу. Быстро. Чисто. Не ставя под удар Аластора. — Вполне. — ответил Фон Элдрич, и в его тоне заплясало ликующие торжество. — Как быстро ты согласилась, как только дело коснулось твоей безумной шавки. Удивительная преданность! Прямо трогательно. Шарлотта стиснула зубы, чувствуя, как по спине пробегает волна горячего унижения. Она проглотила это. — Куда приехать? — проигнорировав издёвку, спросила она, её голос снова стал ровным и безэмоциональным, словно она записывала деловое поручение. — К площади Лафайет. Ровно в одиннадцать. Тебя встретят и доведут до места. — пауза, нарочитая, тягучая. — Опоздаешь… — Не стоит мне угрожать, Севиафан. — отрезала Шарлотта, и в её интонации вспыхнула знакомая ему, ледяная искра презрения. — Я еще даже не знаю, что именно ты нашёл и какое у тебя предложение. А угрозы не помогут добиться моей лояльности и уж тем более согласия — это ты отлично должен был понять давным-давно. В трубке на секунду воцарилось молчание. Потом послышался тихий, шипящий смешок. — О, поверь, Лотти, ты сейчас точно не в том положении, чтобы учить меня и ставить условия. То, что я нашёл на твоего дружка… будет крайне интересно полиции. За ним ведь уже давно охотятся. Да и что-то мне подсказывает, — его голос стал интимно-ядовитым, — что и ты знаешь далеко не всё о его проделках. Особенно… свежих. Магне прикусила язык до боли, едва удерживая порыв покрыть этого скользкого урода такими ругательствами, от которых покраснел бы даже Хаск. Гнев кипел у неё в груди, жгучий и бесполезный. Он бил точно в цель снова. — Завтра в одиннадцать, Лотти. — прошипел Фон Элдрич, явно наслаждаясь своей маленькой победой. — Приходи одна. Нам не нужны лишние уши. Щелчок в трубке прозвучал как хлопок двери тюремной камеры. Шарлотта положила трубку на рычаг, и тихий щелчок прозвучал в тишине комнаты с неестественной громкостью. Она не двигалась, уставившись в стену, но не видя её. Перед глазами стояли слова, выцарапанные голосом Севиафана прямо на её сознании. Убийства с семнадцати лет. Водит за нос полицию штата столько лет. Фразы звучали убедительно не только потому, что были правдой — они резонировали с тем, что она уже знала. И этот тон… этот самодовольный, ликующий, противный тон Севиафана. Он не блефовал. Он что-то держал в руках. Бумагу. Доказательство. — Блять… — вырвалось у Магне хриплое, полное беспомощной ярости. Она прикрыла глаза, сжав переносицу пальцами так, что в глазах поплыли круги. — Сука, этот ублюдок… Этот мелкий, ничтожный червь… Но ярость была роскошью, которую она не могла себе позволить. Её сменил холодный, цепкий страх — не за себя, а за него. За Аластора. Эта мысль прочистила голову, как запах нашатыря. Она сделала глубокий, дрожащий вдох, а затем снова схватилась за телефон, её пальцы, холодные и неуверенные, потянулись к диску. Нужно было предупредить Аластора. Сейчас же. Набрав знакомый, выжженный в памяти номер, она прижала трубку к уху, затаив дыхание. В динамике послышались размеренные, безразличные гудки. Каждый звук отдавался в её висках тяжёлым, медленным ударом. Первый, второй… Ну же, Ал, возьми трубку. Пожалуйста. Третий, четвертый… Возьми телефон. Ты должен быть дома. Ты всегда… почти всегда дома. Пятый, шестой… Черт, ты ведь должен быть дома! Где ты? Щелчок. Резкий, сухой. Трубку не сняли. На другом конце была лишь мёртвая, гулкая тишина, а потом — прерывистый гудок «занято». Шарлотта медленно положила трубку, а потом, с отчаянием, уже граничащим с истерикой, набрала номер снова. Палец дрожал, сбиваясь с диска. Результат был тем же. Монотонные гудки, уходящие в пустоту. Синнер не взял трубку. Он не дома. — Мысль была ледяной и неоспоримой. В баре? Занят своими делами? Она взглянула на часы — стрелки неумолимо ползли к двум ночи. Где мог пропадать Аластор в такой час, она могла только догадываться, и ни одна из догадок не сулила ничего хорошего. Вариантов не оставалось. Номера Хаска или Рози она не знала — их личные телефоны не были тем, что она хранила в записной книжке. Идти до «Riddles» пешком, ночью, через спящий, но оттого не менее опасный город, было безумием. Долго, рискованно, и даже добравшись, она не была уверена, что застанет его там. Оставалось смириться. Принять это тяжёлое, свинцовое чувство беспомощности. Она отошла от телефона, и её ноги сами понесли её через гостиную к высокому стеллажу с книгами. Руки действовали на автомате, без участия сознания. Она вынула одну из толстых, солидных томов по экономике, нажала на ложную заднюю стенку полки, и тайник с мягким щелчком открылся. Внутри, в пыльной темноте, стояла бутылка с тёмно-рубиновым вином — старый, крепкий каберне, припасённый на крайний случай. Крайний случай наступил. Если Аластор не отвечает, то она пойдёт на встречу сама. Без предупреждения, без подстраховки. Мысль была пугающей, опрометчивой, смертельно опасной. Но иного выхода не оставалось. Она решит эту проблему сама. Не первый раз, не последний. Что, в конце концов, мог сделать Синнер, даже узнав? Прийти ей нужно было одной. И разбираться — тоже. Её защита была его уязвимостью. Её молчание — его броней. Пусть временной, хрупкой, но броней. Шарлотта достала с полки на кухне высокий бокал, смахнула с него невидимую пыль и налила вина. Жидкость была густой, почти чёрной, и пахла дубом, терпкостью и пылью веков. Очередная сигарета мгновенно оказалась у неё в зубах. Загорелась зажигалка, осветив на мгновение её бледное, напряжённое лицо в темноте кухни. Она сделала глубокую затяжку, а затем — крупный, обжигающий глоток из бокала. Алкоголь и никотин смешались в горле, ударив в голову тяжёлой, дурманящей волной. Не успокоение, но оцепенение. Притупление остроты страха, чтобы можно было думать. Он останется под защитой, — твёрдо сказала она себе, глядя на тёмное вино в бокале. — Он ни в коем случае не должен пострадать. Никогда. Завтра в одиннадцать у площади Лафайет она узнает, что запланировал Севиафан. И найдёт способ разобраться с этой новой, коварной угрозой. Одна. Как всегда. Только теперь на кону было нечто гораздо большее, чем её репутация или даже её жизнь. Шарлотта медленно опустилась на край стола, чувствуя, как прохладная деревянная поверхность впивается через тонкую ткань халата. Она отставила бокал, и стекло глухо стукнуло о дерево. Её голова запрокинулась назад, влажные пряди волос прилипли к шее, и она уставилась в потолок невидящим, остекленевшим взглядом. В узорах лепнины в полумраке мерещились тени — то вытянутые, как фигуры в переулке, то круглые, как пятна крови на асфальте. Алкоголь, едкий и тяжёлый, начал своё чёрное дело. Он не принёс покоя, но притупил острейшие грани паники, смёл мусор лихорадочных мыслей, обнажив голую, неприглядную суть ситуации. И теперь это понимание проступало, медленное и ясное, как проявляющаяся на фотобумаге картинка. Да. Она только что, своими словами, своей паникой, выдала Севиафану Фон Элдричу свою самую большую слабость. И не просто согласилась, а бросилась в его ловушку. Добровольно. Ради человека, который был серийным убийцей. Ради Аластора Синнера, в которого она была по уши, до безумия, до саморазрушения влюблена. Она это понимала. Стояла над этим фактом, как над обрывом, и смотрела вниз, в тёмную пучину собственной иррациональности. Стоило ли оно того? Вопрос висел в тихом воздухе комнаты. Любой трезвомыслящий человек, её отец, Вэгги, даже циничный Хаск — все хором сказали бы: нет. Безумие. Самоубийство. Играть в кости с жизнью из-за маньяка, пусть и обаятельного, пусть и «своего». Тем не менее, Чарли не могла поступить иначе. Это было не решение, а инстинкт, глубже и сильнее любого расчёта. Она его любила. Эту невозможность, эту опасность, этого человека с его тёмными тайнами и редкими, истинными улыбками. И нельзя было допустить — нельзя — чтобы этот змеиный выродок, это ничтожество, коснулось его. Подставило под удар полиции, под свет софитов суда, под холодное лезвие правосудия. Шарлотта затянулась. Дым смешался с тяжёлыми парами алкоголя в голове, создавая странную, отстранённую ясность. Слухи о Карателе уже были частыми, почти городским фольклором, когда она только приехала в Новый Орлеан четыре года тому назад. Тогда это был миф. Призрак. Аластор убивал уже тогда. И пусть все его жертвы были грешниками — насильниками, сутенёрами, торговцами смертью, — теми, кто, по её же собственному, холодному убеждению, вполне заслужили своей участи… они всё же были людьми. Их убийство, каким бы «санитарным» оно ни было, было преступлением в глазах закона. И если полиция поймает Карателя… Аластора ждёт электрический стул. Камера с толстыми стенами, кожаный шлем, запах озона и палёной плоти. Его не спасут никакие протесты тех жителей, кто видел в нём мстителя и защитника. Не спасёт и её отец. Люцифер Магне, каким бы могущественным он ни был, вряд ли станет вытаскивать из-под самого носа правосудия серийного убийцу, пусть и полезного, рискуя всем своим влиянием и делом. Он принесёт его в жертву, как принёс бы любого вышедшего из-под контроля подчинённого. Так что да. Оно того стоило. Не как эмоциональный порыв, а как стратегическая необходимость. Нужно было заботиться о его анонимности заранее. Теперь, когда угроза материализовалась в виде хищной ухмылки Севиафана, это стало её личной, самой важной миссией. Она должна была удостовериться, что Фон Элдрич не сольёт информацию. Не отнимет у неё то, что стало её тихим пристанищем, её отражением во тьме, её… её Аластором. Шарлотта медленно выдохнула дым, следя, как он клубится под потолком, растворяясь в темноте. Страх уступил место чему-то иному. Холодной, безжалостной решимости. Завтра она встретится со Змеем. И выяснит, чего он хочет на самом деле. А затем сделает всё, чтобы эта угроза была нейтрализована. Навсегда. Она допила бокал до дна, поставила его, и встала. Походка была твёрдой, уже не шаткой. Время слабости прошло. Впереди была битва. И она не собиралась её проигрывать.

***

Октябрь подбирался к своему концу, сдавая позиции под натиском первых предвестников ноября. Утро следующего дня было прохладным и плотно затянутым низкими, свинцовыми тучами. Воздух пах влажной землёй, прелыми листьями и надвигающимся ливнем. Тучи, неподвижные и тяжёлые, нависали над крышами, обещая сгуститься к полудню в сплошную серую пелену. Диктор на радио, чей голос пробивался сквозь шипение динамиков, монотонно сулил непрерывный, затяжной дождь в ближайшие сутки. Такая погода располагала к спокойному, даже меланхоличному настроению, к погружению в себя. Чарли бы с удовольствием провела это утро в тёплой, мягкой постели, отсыпаясь после вчерашнего выматывающего дня, чувствуя, как остатки усталости растворяются в тишине. Быть может, перечитала бы любимый роман с чашкой крепкого кофе, укутавшись в плед, слушая, как первые капли начинают стучать по стеклу. Однако этим мечтам, простым и таким далёким, не суждено было сбыться. Вместо спокойного времени наедине с собой Магне с утра, наспех накинув пальто поверх простого тёмного платья, запрыгнула в почти пустой трамвай, направлявшийся к площади Лафайет. В горле с самого пробуждения стоял горький, непроглатываемый комок нервного напряжения, не позволивший девушке позавтракать. Даже запах кофе, обычно бодрящий и манящий, вызывал сегодня лёгкую тошноту. Пасмурная погода, обычно действовавшая на неё умиротворяюще, в этот раз лишь давила, нагнетая тревогу, как предгрозовая тишина. Было донельзя тревожно. И чем ближе трамвай, скрипя и покачиваясь на рельсах, вёз Шарлотту к месту назначенной встречи, тем физически ощутимее становился страх. Дышать было всё тяжелее, будто грудь сдавливал невидимый корсет. Живот болезненно скручивало спазмами. Руки, засунутые в карманы пальто, переставали слушаться и подрагивали мелкой, предательской дрожью. Это было давно забытое, отброшенное как страшный сон чувство — чистая нервозность перед предстоящим диалогом с тем, кого она ненавидела и презирала всей душой. Выйдя из трамвая на нужной остановке, она окунулась в сырой, пронизывающий воздух. Прошла по почти пустынной утренней улице, её каблуки отчётливо стучали по мокрому асфальту, направляясь к пожелтевшим насаждениям площади. Голова гудела противным, монотонным гулом, в котором путались мысли. Руки в карманах сжались в кулаки так, что коротко остриженные ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Воздуха становилось катастрофически мало — мандраж, паника, знакомая и от того ещё более унизительная. Шарлотта резко остановилась, сделала глубокий, сдавленный вдох и достала из сумочки серебряный портсигар. Успокойся немедленно. — шипела она сама себе, поджигая сигарету дрожащими пальцами. Пламя зажигалки прыгало. — Ты с ним виделась и до этого миллиард раз. Он — никто. Ничтожество. Какого дьявола ты себя так ведёшь?! Едкий дым ворвался в лёгкие, обжигая, и на секунду вытеснил кислород, заставив её закашляться. Но это был знакомый яд, яд контроля. Хоть Чарли и ругала себя за такую яркую, почти детскую реакцию, она прекрасно понимала, в чём дело. Всё же была огромная разница между их короткими, неожиданными столкновениями в последние месяцы — на светском вечере, у кафе — и этой, специально назначенной встречей. Тогда она могла положиться на импульс, на ярость, на присутствие Аластора. Сегодня она была одна. И шла на его территорию. Более того, над всем этим висела тень реальной, смертельной угрозы не ей, а ему. Мысли о том, что Аластор находится на волоске от разоблачения, от падения в пропасть, которую уже не закроешь, сводили с ума. К этим мыслям, острым и современным, добавлялись старые, отсыревшие призраки. Не самые приятные воспоминания пятилетней давности, которые никак нельзя было подавить и которые вставали в памяти с особой чёткостью именно сейчас. Воспоминания о другом принудительном «свидании», о других угрозах, нашептанных тем же голосом, о том чувстве беспомощности и гнева, которое она тогда, юная и неопытная, едва смогла сдержать. Они ползли из глубин сознания, цепляясь за каждый похожий запах, за каждый оттенок серого в небе, усиливая тревогу до почти невыносимой степени. Теперь же, стоя на мокром тротуаре у площади Лафайет, она сделала последнюю, глубокую затяжку, вспоминая детали. Воспоминания были острыми, как осколки стекла, но уже не ранили так, как раньше. Она бросила окурок в чёрную лужу у бордюра. Он ударился, зашипел и погас с тихим, тоскливым звуком. Пять лет назад она впервые применила грубую силу не только сама, но и использовала весь вес своего имени, чтобы раздавить проблему. Она научилась бить в ответ. Паниковать сейчас, дрожать как тогда — было бы равносильно откату назад. К тому состоянию беспомощности, унижения и самобичевания, в котором она чуть не потонула. Время прятаться кончилось давным-давно. Площадь Лафайет была уже в нескольких метрах — серая, пустынная, с одинокими скамейками и мокрыми дорожками. Где-то там её ждали. Она выпрямила спину, почувствовав, как влажная ткань пальто касается кожи. Она сгладила лицо, стёрла с него следы усталости и страха. Взгляд стал ясным, холодным, как лезвие. Она должна была идти на эту встречу не как напуганная девочка, которая когда-то плакала от лжи и избиений, а как Шарлотта Магне. Наследница Эдема. С гордо поднятой головой и холодным, безжалостным разумом, готовым к новой битве. Она шагнула вперёд, и её каблуки застучали по асфальту твёрдо и отчётливо, разрезая утреннюю тишину. Пройдя по влажному асфальту площади, Чарли остановилась у подножия статуи Генри Клея. Бронзовый политик смотрел куда-то вдаль, не замечая ни её, ни гнетущей атмосферы утра. Она взглянула на часы на своём запястье. Стрелки с неумолимой точностью подходили к одиннадцати — оставалось всего пара минут. Сердце учащённо забилось, но она лишь сжала руки в карманах, ощущая под пальцами твёрдый уголок портсигара — маленькое, глупое утешение. — Доброе утро, принцесса. Голос прозвучал сзади, слева. Не шипящий и ядовитый, как у Севиафана, а ровный, поставленный, с лёгкой театральной ноткой. Шарлотта обернулась, и её взгляд встретился с глазами Винсента Уиттмана. Он был одет с показной, почти гротескной элегантностью: длинный чёрный плащ, под которым угадывался безупречный костюм, и тёмная шляпа, низко надвинутая на лоб. Из-под её полей выбивалась одна серая прядь, резко контрастирующая с идеально чёрными волосами. Но его глаза, обычно пылающие самодовольным нарциссизмом, сегодня смотрели на неё иначе — с прищуром, в котором читалась лёгкая, плохо скрываемая нервозность. — Мистер Уиттман, — поздоровалась Магне, сохраняя лицо абсолютно нейтральной, ледяной маской. — Полагаю, это вас за мной отправил Севиафан? Вокс скривил губы, словно почувствовав неприятный вкус. — Верно, — сказал он, и его голос звучал чуть напряжённее обычного. — Я, признаться, удивлён, что ты явилась. — Я похожа на того, кто бежит от неприятностей? — спросила она, и в её тоне прозвучал лёгкий, холодный вызов. — Скорее на ту, что сама рвётся им навстречу, — парировал он, изучая её взглядом. — Даже интересно… что такого смог сказать тебе Сев, что ты в итоге согласилась прийти? Насколько мне известно, ты не очень рвалась вести с ним диалог до этого. Шарлотта мысленно выдохнула, ощущая слабый, хрупкий луч облегчения. Значит, не посвятил. Севиафан, в своём эгоизме и жажде личной мести, не стал делиться ядром своей угрозы даже с подручными из «Ви». Он сохранил карту при себе — хоть какая-то честь, или, скорее, стратегическая осторожность. Знание о Карателе было слишком ценно, чтобы разбрасываться им до начала переговоров. — Думаю, это не ваше дело, Уиттман, — отрезала Магне, и её голос стал твёрже, приобретая оттенок делового приказа. — Будьте любезны — отведите меня на место встречи с мистером Фон Элдричем. Полагаю, это и есть ваша работа на сегодня, а не… лезть в чужие дела. Винсент едко усмехнулся, уголок его губ дёрнулся в кривой, почти гримасной ухмылке. — Как прикажете, ваше величество, — сказал он с преувеличенной, театральной покорностью, в которой сквозила явная издёвка. Он небрежно махнул рукой, словно пропуская Магне вперёд, и указал направление вглубь площади, к одной из тихих боковых улочек. — Идём. Шли они, к счастью для Шарлотты, в почти полном молчании. Уиттман шёл на полшага впереди, его плащ развевался на влажном ветру. Она следовала за ним, отмечая маршрут, сканируя окрестности — пустынные витрины, зашторенные окна, редкие прохожие, не обращавшие на них внимания. Её собственное дыхание казалось ей оглушительно громким в этой тишине. Дом, к которому они в итоге подошли, находился в пятнадцати минутах ходьбы от площади. Это был небольшой дом с тёмным кирпичом и узкими, высокими окнами. С виду — респектабельный, жилой, ничем не примечательный для этого района. Магне не была уверена, кому конкретно он принадлежал, ровно до момента, пока они не поднялись по ступеням крыльца и Уиттман не достал ключ. Внутри запахло старым деревом, воском для паркета и чем-то ещё — слабым, но узнаваемым ароматом табака и химикатов для проявки фотоплёнки. Из обрывков интерьера — вычурных консолей, развешанных по стенам чёрно-белых фотографий в тяжёлых рамах, в основном, как она мельком заметила, автопортретов или снимков абстрактных композиций — стало ясно, что этот дом принадлежал самому Уиттману. Судя по всему, Севиафан сразу после звонка ей ночью договорился с медийным представителем трио о том, чтобы тот предоставил им нейтральную, но контролируемую площадку для переговоров. Удобно. Без свидетелей. И с хозяином, который, хоть и нервничал, но явно был на его стороне. Они прошли по длинному, слабо освещённому коридору, где их шаги глухо отдавались на полированном паркете. В конце Винсент остановился у массивной двери из тёмного дуба, повернул ручку и распахнул её. — После тебя, — сказал он, и его голос снова приобрёл фальшиво-дружелюбный, гостеприимный оттенок. Он сделал небольшой, насмешливый реверанс. Шарлотта не показав ни единой эмоции — ни страха, ни любопытства, — переступила порог и вошла внутрь. Она оказалась в просторном кабинете, который, однако, больше напоминал поле битвы после бумажного шторма. Комната была завалена папками, стопками газет, рулонами каких-то планов и чертежей. На большом дубовом столе царил художественный беспорядок из бумаг, очков в тонкой оправе, пепельниц и нескольких недопитых чашек кофе. Книжные полки ломились от томов, многие книги лежали грудами на полу. Воздух был густым от запаха пыли, чернил и старой бумаги. Окна, выходящие в замкнутый внутренний дворик, были затянуты тяжёлыми портьерами, пропускавшими лишь узкие полосы тусклого серого света. В одном из кресел у камина, который сейчас был холодным и тёмным, сидел Севиафан Фон Элдрич. Он повернул голову на звук открывающейся двери, и когда он заметил Магне в проёме, губы его медленно растянулись в улыбке. Не в тёплой, а в той, хищной и самодовольной, что напомнила ей оскал змеи. — Привет, Лотти, — произнёс он, и его голос прозвучал сладко, почти ласково. — Вовремя, как и условились. Всегда любил твою… пунктуальность. Видимо, это единственное, что ты переняла от отца, помимо холодности. — Удивительно слышать, что ты вообще что-то любишь, кроме зеркального отражения, — безразличным, ровным тоном произнесла Шарлотта, медленно оглядывая захламлённый кабинет. Её взгляд скользнул по стопкам бумаг, задержался на холодном камине, оценил расстояние до двери и до него. — Хотя, пожалуй, даже себя ты любишь с оговорками. — Просто обычно то, что я по-настоящему ценю, с тобой, моя дорогая, никак не связано, — парировал Фон Элдрич, не меняя позы. Его пальцы постукивали по подлокотнику кресла. — Не хочешь выпить для храбрости? Виски? Джин? У нашего хозяина, я слышал, даже припрятан неплохой сазерак. Вокс мог бы сделать для тебя исключение. — Пить крепкий алкоголь с утра, да ещё и в твоей компании, — ответила Шарлотта, не скрывая отвращения, — не входит в сферу моих интересов даже в самом кошмарном сне. Давай пропустим эти жалкие, заезженные прилюдии и начнём нормальный диалог. Без попыток казаться светским и вежливым — тебе не идёт. Улыбка мгновенно сошла с его лица, словно её сдуло ледяным сквозняком. Осталось лишь холодное, сосредоточенное выражение. — Сразу к делу? Как скажешь, милая, — произнёс он ровно. Затем перевёл взгляд на Винсента, который всё это время молча стоял у двери, наблюдая за ними с плохо скрываемым любопытством. — Вокс. Погуляй пока что, насладись погодой. Уиттман нахмурился, явно не ожидая такого поворота. — Чего? Я же не мешаю. К тому же, это мой кабинет. — Свали, Уиттман, — повторил Севиафан, не повышая голоса, но в его интонации зазвенела сталь. Он даже не взглянул на него, устремив взгляд на Шарлотту. — Дело тебя не касается. Или ты хочешь, чтобы оно начало касаться? Винсент недовольно скривился, его лицо на мгновение исказила обида нарцисса, которого отстраняют от спектакля. Он бросил взгляд на Шарлотту, потом на Севиафана, но, не получив поддержки, резко развернулся и вышел, хлопнув дверью с чуть большей силой, чем было необходимо. Шаги его быстро затихли в коридоре, а вскоре послышался отдалённый щелчок входной двери — звук, отрезавший их от внешнего мира. Как только в доме воцарилась гулкая тишина, Севиафан плавно поднялся с кресла. Поза его была расслабленной, но в каждом движении чувствовалась скрытая пружина. — Выглядишь, надо заметить, неплохо для той, что наверняка сорвалась с крючка и понеслась на встречу, едва услышав об угрозе своему… парню, — произнёс он, растягивая последнее слово, будто пробуя его на вкус и находя его смешным. — Выдержка что надо. Или это просто маска? Хочешь, я помогу её снять? Шарлотта, не отвечая, сняла влажное пальто и бросила его на спинку второго кресла, у письменного стола. Движение было резким, демонстративно небрежным. — Я не собираюсь тратить время на твою болтовню, Севиафан. Раз уж ты не можешь набраться смелости и начать по существу, начну я, — её голос был низким и ровным, как лезвие. — Что ты нашёл на Аластора? И что за предложение, «ценностью в его свободу»? — Спокойнее, Лотти, — он покачал головой, делая вид, что её резкость его забавляет. — Я ведь пытаюсь тебе помочь. Облегчить твою, несомненно, тяжёлую участь. Ты ведь наверняка изнутри вся дрожишь. — Он медленно прошёл к столу, заваленному бумагами, и упёрся в него ладонями. Шарлотта наблюдала за его движениями, не сводя глаз, как хищник, следящий за каждым мускулом противника. Он повернулся к ней спиной, на несколько секунд полностью открыв себя её взгляду — жест либо безрассудной уверенности, либо провокации. — Кстати, — его голос донёсся из-за его спины, приглушённый, — как там продвигается твой… план мести? Слово «месть» прозвучало в тишине кабинета, как выстрел. Магне внутренне вздрогнула, но снаружи лишь замерла. Всё внутри похолодело, кровь отхлынула к ногам. Неужели он прознал про Техас? Мысли понеслись вихрем, предлагая варианты, просчитывая риски, ища утечку. Оцепенение от мысли о провале, ещё даже не случившемся, но уже возможном, сжало горло. Она смогла выдавить только короткое, отрывистое: — Что? Он обернулся, и на его лице снова играла эта знакомая, ядовитая усмешка. — Не строй из себя дуру, Лотти. Я ведь не «Ви». Со мной твоя игра в невинную овечку, которая ничего не знает и ни на что не способна, не прокатит. — Он склонил голову набок. — Дай угадаю: папочка Люцифер, ослеплённый гневом из-за провала в Билокси, послал тебя подальше? Но ты решила не сидеть и не рыпаться, а… мстить. Самостоятельно. Маленькая, но гордая принцесса Эдема. Я прав? Шарлотта слушала, и медленно, по капле, её мозг начинал выстраивать новую, неожиданную цепочку. Он не в курсе про Техас. Не знает про кооператив «Лилит». Но он знает про Билокси. И он… он думает, что она, лично она, затеяла какую-то месть за это нападение. Нужно было выяснить, о чём именно он говорит. И сыграть в эту игру. Сыграть так, чтобы он подтвердил её догадки. — Я никогда и не сомневалась в том, что груз в Билокси не доехал из-за вас, — сказала она, подбирая слова с величайшей осторожностью, сохраняя лицо уверенным, хотя внутри всё сжималось в тугой узел. Она играла на ощупь, в полной темноте. — Однако я не понимаю, о какой мести ты говоришь. Ты же знаешь моего отца. — Она сделала паузу, позволив легкой, усталой горечи окрасить голос. — Он никогда бы не дал мне возможности действовать самостоятельно. Особенно после такого провала. Я даже близко не допущена к принятию решений. Она смотрела на него, стараясь читать по лицу — купился ли он на эту ложь. Нужно было играть круглую, беспомощную дуру, обиженную отцом и лишённую реальной власти. И, кажется, получалось. Фон Элдрич медленно обернулся к ней всем корпусом и выгнул тонкую, скептическую бровь, скрестив руки на груди. Он слушал, и Шарлотта, наблюдая за микроскопическими изменениями в его лице — лёгким расслаблением мышц вокруг рта, чуть менее пристальным взглядом, — видела: он кажется верит. Купился на эту картину обиженной, отстранённой дочери. — Я-то думал, Люцифер совсем обмяк, раз позволил тебе возиться с Билокси, — сказал он в итоге, и в его голосе зазвучало разочарованное, но удовлетворённое злорадство. — И всё же у него хватило мозгов не дать девчонке вроде тебя лезть во взрослые дела и дальше. Правильно сделал. Глядишь, и поживёшь пока. — Он сделал паузу, изучая её. — Но как-то слабо верится, что ты вообще ничего не предприняла сама. В конце концов, твой ручной маньяк вряд ли сам, без команды, полез на нас. Не в его стиле, верно? Шарлотта тоже выгнула бровь, и на этот раз это была не игра. Искреннее недоумение. — Прости? — уточнила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, неподдельная растерянность. — На кого он по твоему «полез»? Севиафан сверлил её взглядом, и эта его пристальность теперь была направлена на то, чтобы отличить ложь от истины. А удивление и непонимание Шарлотты были настолько искренними, что он сначала неверяще уставился на неё, а потом… рассмеялся. Коротким, резким, почти истеричным смехом, в котором слышалось облегчение и новая порция презрения. Магне больше не играла. Она теперь и вправду не понимала, что значили его слова. В её голове не складывалось пазла: Аластор, «полез на нас»… на «Ви»? На клан Фон Элдричей? Зачем? — Так ты не в курсе всё же… — сквозь смех выдавил Фон Элдрич, потирая переносицу. — Боже, это просто прекрасно. Значит, этот псих Синнер сам всё сделал. И даже без твоей просьбы. По собственной инициативе. Вот это поворот! Напряжение в Шарлотте, вместо того чтобы спасть, стало перерастать в острое, колющее раздражение. Это непонимание, эта игра в одни ворота, когда он знал что-то, чего не знала она, действовало на нервы сильнее любой прямой угрозы. — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, Севиафан, — холодно отрезала она. — Аластор не участвует в операциях «Эдема». Он… остаётся в стороне. — О да, в досье на него по крайней мере так и сказано, — парировал Севиафан, постепенно успокаиваясь. На его лице играла странная смесь злорадства и какого-то почти восхищения. — «Интереса к делам организации не проявляет». Но знаешь, в чём дело, Лотти? С недавних пор он всё же суёт свой нос куда не просят. И очень даже деятельно. Ты ведь наверняка знаешь о том, чем твой дружок по ночам занимается, не так ли? Шарлотта не ответила. Она лишь смотрела на него, и её молчание было красноречивее любых слов. Это была не новость — то, что Синнер и есть Каратель, она знала. Но фраза о том, что он «влез куда-то» недавно, в дела, которые его не касались… она висела в воздухе тяжёлым, неразгаданным намёком, который не давал покоя. Фон Элдрич, видя её реакцию, медленно подошёл ближе, сокращая расстояние. Его тень накрыла её. — Знаешь… — тихо подтвердил он свою догадку, глядя ей прямо в глаза. — Но видимо, не следишь за его… внеурочной деятельностью. Очень зря, Лотти. Собак, даже самых породистых и умных, принято держать на коротком поводке. Чтобы они не кусали тех, кого кусать не следует. Он обошёл её, и она почувствовала, как он встал позади, слишком близко. Его дыхание коснулось её затылка. Потом он протянул руку у неё перед лицом. В пальцах он держал небольшую, потрёпанную записную книжку в чёрном кожаном переплёте. — Ты верно думаешь, что он не будет мешать? Что не полезет на твою территорию? — его голос звучал прямо у её уха, тихим, интимным шипением. — Он уже это сделал. И судя по всему, промолчал. Скрыл от тебя. Шарлотта не верила ни единому его слову. Не могла поверить. Это была ловушка, провокация. — Это бред, — твёрдо сказала она, не оборачиваясь. — Он, в отличие от тебя, не лжёт мне. Если бы он убил кого-то из людей «Эдема», или задел интересы отца, он сказал бы. — Да он просто святой, кристально честный! — съязвил Фон Элдрич прямо у неё за спиной. — Я бы не был так уверен на твоём месте, милая. Гордыня — грех смертный. Особенно слепая. Он потряс записной книжкой перед её лицом, заставляя её сфокусироваться на ней. — Знаешь, что это? Это личные записи одного детектива из центрального управления. Человека, который последние несколько лет вёл дела Карателя. Очень старательного, очень… заинтересованного. К сожалению для него, он был слишком болтлив в баре после работы. А для Страйкера — к счастью. — К чему мне это? — спросила Шарлотта, но её рука уже потянулась к блокноту почти против её воли. Любопытство, смешанное с леденящим предчувствием, оказалось сильнее. — Открой последние записи. Желательно ту, что датирована прошлой пятницей, — приказал он, и теперь в его голосе не было насмешки. Был холодный, торжествующий тон человека, раскрывающего карты. — Уверен, тебя заинтересует то, что там написано. Прошлая пятница. Дата отозвалась в памяти немым ударом. Тогда Аластор и Хаск пришли в «Riddles» ночью, перемазанные кровью. Синнер был ранен. В ту ночь он кого-то убил. Она была уверена — очередного грешника, насильника, может, убийцу. Сердце забилось чаще. Она взяла блокнот, чувствуя шершавую кожу переплёта под пальцами. Пролистала страницы, покрытые сжатым, неразборчивым почерком, в поисках нужной даты. Воздух в комнате казался густым и тяжёлым. Наконец, она нашла её. Описание было скупым, полицейским: «Обнаружено тело мужчины, предварительно 30-35 лет… Причина смерти — массивная кровопотеря вследствие глубокого резаного ранения гортани и сонной артерии… Характерный признак — ротовая полость зашита хирургической нитью… Отмечается аномальная жестокость, рана нанесена с чрезмерной силой, практически декапитация…» Всё было… обыденно. Ужасно, но в рамках его «работы». Да, жестокость была необычной, но разве эмоции не могли выйти из-под контроля в пылу схватки? Это не доказывало… — Знаешь, чей труп здесь описан, Лотти? — спросил Фон Элдрич, наблюдая, как она бегло пробегает глазами по строчкам. Он стоял теперь рядом, и его взгляд был прикован к её лицу, ловя каждую микрореакцию. — Какая разница? — она попыталась отмахнуться, закрывая блокнот. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Очередной убийца или наркоторговец — для Карателя разницы нет. Я не понимаю, к чему ты клонишь, Севиафан. — Перелистни страницу, Шарлотта, — скомандовал он, и в его голосе не было уже ни намёка на игру. — Прочти идентификацию. И тогда поймёшь, в чём дело. Чарли взглянула на него с ледяным, отточенным подозрением. Она не верила. Не могла поверить, что Аластор, переступив через их негласный договор — через ту хрупкую, только что установившуюся честность, — мог убить кого-то из организации, да ещё и промолчать. Не мог, не сказав ей, не спросив. Не… не поделившись этой частью себя, этой тёмной, но теперь уже общей тенью. И тем не менее, под неотрывным, давящим взглядом, её пальцы, холодные и почти онемевшие, перелистнули страницу. Шершавая бумага скрипнула в оглушительной тишине комнаты. Имя, которое она прочла, заставило её голову на секунду опустеть, выжечь всё, кроме этих чёрных, отчётливых букв. Первой же строчкой, в графе «идентификация», значилось знакомое ей имя. Имя человека, которое вызывало в ней инстинктивное, почти физическое отвращение, равное тому, что она испытывала к стоящему рядом Фон Элдричу. Имя одной из крыс, вцепившихся в «Эдем», одной из тех, кто был напрямую причастен к провалу в Билокси. Валентино Вальдес. Шарлотта неверяще перевела взгляд на строчку, потом снова. Прочла имя трижды. Каждый раз буквы будто искрились на бумаге, врезаясь в сознание. Вальдес. Тот самый, чьи похотливые глаза она чувствовала на себе три года назад. Чью смерть… чью смерть она планировала как часть холодной, стратегической операции в Техасе. Не личную месть, а чистый, прагматичный акт устранения угрозы. Неужели Аластор в ту ночь убил его? Значит, пуля, которую она извлекла из его плеча, была выпущена из пистолета Вальдеса. Значит, вот чья кровь — густая, тёмная, почти чёрная в свете ламп «Riddles» — заливала рубашку Синнера, когда Хаск втащил его, раненого, в бар? Кровь не анонимного «грешника», а конкретного, омерзительного человека из её собственного кошмара. — Он не мог… — прошептала Шарлотта, и слова застряли в горле, превратившись в хриплый, беззвучный выдох. Ком, тяжёлый и колючий, подступил к самому гортани, мешая глотать, мешая дышать. Земля будто ушла из-под ног, и она инстинктивно упёрлась ладонью о край стола, чтобы не пошатнуться. Аластор ведь знал. Знал, что она планировала разобраться с «Ви» сама, хладнокровно, через ловушку в Техасе. Почему он… почему он убил его сейчас? Зачем? И почему… почему ничего не сказал? Они же вместе сидели над картами, обсуждали детали, он слушал её холодный анализ, видел её решимость. Почему он взял и совершил этот акт в одиночку, а потом позволил ей перевязывать свою рану, смотреть в глаза, целовать его… и ни слова? — Как видишь, всё же смог, — парировал Севиафан, и его голос прозвучал прямо у неё над ухом. Он наслаждался каждым мигом, каждой микротрещиной на её каменном лице, каждым признаком надвигающегося крушения. — И, судя по всему, с большим… энтузиазмом. Голова, Лотти. Он ему почти голову отпилил. Так было даже лучше, чем он мог надеяться: она не знала. Это было ясно как божий день. Её шок, её растерянность были подлинными. А значит, он мог играть не просто на её страхе за любовника, а на чём-то более глубоком, более уязвимом — на её ненависти ко лжи, на её вере в ту самую «честность», которую она, дура, строила с маньяком. Он мог превратить скучный шантаж в изощрённую игру, которая убьёт двух зайцев: обезвредит Синнера и сломает её изнутри. Он медленно отступил обратно к столу, давая ей пространство для падения. — Я, кажется, не раз тебе говорил, Лотти, что лгут все, — произнёс он, его голос приобрёл лекторские, поучительные нотки. Он взял графин с янтарным виски, стоявший среди бумажного хаоса, и с лёгким звоном налил спиртное в тяжелый стакан. — Ты мне не верила. Считала меня циником. — Он сделал неторопливый глоток, зажмурившись от удовольствия. — Даже сейчас, до последней секунды, ты думала, что твой радио-денди не такой. Что он выше этого. Серьёзно? — он покачал головой, и в его глазах плескалась ледяная насмешка. — Думала, что маньяк, зашивающий людям рты, будет с тобой кристально честен? Лгут все, Лотти. Даже те, кого ты возвела на пьедестал в своей наивной голове. Даже твой безупречный Синнер. Особенно он. Шарлотту как будто оглушило. Звон в ушах заглушил все остальные звуки. Она всё так же держала в руках раскрытый блокнот, и буквы плясали перед глазами, сливаясь в чёрное, бездонное пятно. Всё вокруг — беспорядок кабинета, фигура Севиафана, тусклый свет из окна — стало расплываться, терять чёткость, как будто её выдернули из реальности и поместили в густой, тягучий сироп. Единственное, что оставалось ясным, — это холодный вес правды в её руках и ледяная пустота, разверзающаяся где-то глубоко внутри. Она вспоминала тот день. Утро после её двухдневного марафона безумия и самобичевания. Солнечный свет в её гостиной, запах кофе и яичницы. Аластор, непривычно мягкий, принёсший папку с досье на «Ви», которые собрал с Хаском. Тогда это казалось жестом доверия, соучастия. Общим делом. Значит… он планировал убийство ещё тогда? В тот самый момент, когда успокаивал её, кормил, смотрел на неё с этой новой, тревожащей нежностью? Зачем ему нужны были эти досье? Зачем он сам делал в них пометки, водил пальцем по строчкам, задавал уточняющие вопросы? Зачем он принёс эти бумаги, если она ещё даже не поделилась с ним всеми своими подозрениями о причастности «Ви» к Билокси? Он уже знал что-то. Детали, отброшенные тогда как неважные, теперь вставали на свои места с грохотом падающих камней, собираясь в чёткую, безжалостную картину. В тот день она видела досье на Уиттмана — вычурное, полное нарциссизма. Видела досье на Вельветт Стил — скупое, как отчёт снайпера. Но досье на Вальдеса… она не видела. Аластор забрал его себе. Он взял ту самую папку, когда они раскладывали бумаги по столу, и отложил её в сторону. «На него ничего особенно интересного нет, — сказал он тогда, пожимая плечами. — Обычный сутенёр с завышенной самооценкой. Можешь посмотреть позже, если захочешь». И она, уставшая, благодарная за его участие, поверила. Не стала настаивать. Ледяная игла осознания пронзила её разум, а затем кольнула глубоко в грудь, туда, где пряталось что-то тёплое и хрупкое, что она только недавно разрешила себе чувствовать. Аластор ей солгал. Умолчал. Не отложил «на потом». Солгал. Прямо, глядя в глаза. Боль. Острая, жгучая, глупая боль. Было обидно до слёз. Ей казалось, что на тот момент они уже перешагнули тот рубеж, где он что-то скрывает. Что после той ночи, когда он признался в своём видении мира, после того как она приняла его, Карателя, целиком — между ними не осталось мест для такой лжи. Ей казалось, что он не станет лгать ей ни тогда, в солнечной гостиной, ни позже, в баре, когда она, стиснув зубы, извлекала из его плоти пулю, пахнущую порохом и его кровью. Но он солгал. Сознательно. Хладнокровно. Да, Вальдес был ублюдком. Презренным, опасным ублюдком, чья смерть не вызывала в ней ни капли сожаления. Если бы Аластор пришёл к ней и сказал: «Я убью его», — она бы кивнула. Возможно, даже сказала бы «спасибо». Возможно, попросила бы сделать это больнее. Она бы поддержала. Они были в этом едины. Но он скрыл. Он обокрал её. Отнял у неё право знать, право участвовать, право разделить с ним не только постель и поцелуи, но и эту тёмную, кровавую часть его жизни, в которую он её впустил, но потом снова вытолкнул, захлопнув дверь. Он солгал. И потом приходил к ней домой. Готовил кофе. Целовал её. Смотрел на неё так, будто она — единственный источник тишины в его шумном мире. И всё это время носил в себе эту тайну. Труп Вальдеса между ними, как невидимая, гниющая стена. Сердце, глупое, непокорное сердце, отчаянно билось в грудной клетке, пытаясь отрицать. Не может быть. У него был план. Он хотел защитить. Не хотел обременять. Не хотел, чтобы ты пачкала руки. Оно искало оправдания, цеплялось за соломинки, потому что альтернатива была невыносима. Но холодный разум, пусть и оглушённый ударом, постепенно наполнялся иной субстанцией. Не паникой. Не страхом. Разочарованием. Холодным, безжалостным гневом. И он твердил, настойчиво, как мантру, заглушая голос сердца: Ложь. Ложь, ложь, ложь, ложь, ложь. Он солгал тебе. И под этот монотонный, разбивающий аккомпанемент зрела другая мысль. Более простая, более человечная, и оттого — самая горькая. Она была полна не ярости, а глубокой, усталой печали. Почему? Почему, после всего? Почему, когда они, казалось бы, нашли друг в друге ту самую, редкую возможность быть настоящими? Почему он снова отгородился этой стеной? Что такого было в Вальдесе, что он не мог ей сказать? Или… что такого было в ней, что он не мог ей довериться до конца? Она подняла взгляд от блокнота. Слёз на глазах не было. Только пустота и этот нарастающий, леденящий холод внутри. Она смотрела сквозь Севиафана, не видя его злорадной ухмылки, не слыша его едких комментариев. Она смотрела в пустоту, где только что рухнула ещё одна иллюзия. И в этой тишине, среди обломков доверия, рождался новый вопрос, уже не к Аластору, а к себе самой: И что теперь? Она моргнула, медленно, будто просыпаясь от тяжёлого сна. Сделала глубокий, неровный вдох, втягивая воздух, который казался густым и едким. Сейчас не время. Эта мысль прорезала туман боли, как нож. Не время рефлексировать, не время позволять обиде пускать корни и цвести ядовитым гневом. Не время искать в памяти его глаза, его улыбку, его ладонь на своей щеке и спрашивать «почему?». Позже. Если будет позже. На кону была его свобода. Его жизнь. Та самая жизнь, которой он рисковал, выходя ночью с иглой и ножом. Та самая жизнь, которая теперь могла оборваться на электрическом стуле. Да, Чарли было больно. Больно так, что хотелось сжаться в комок и завыть от несправедливости. Дорогой ей человек — тот, кого она пустила под свою кожу, в самую защищённую часть себя, — скрыл от неё не просто деталь. Он скрыл акт насилия и тем самым поставил между ними новую, невидимую стену. Однако… разве это повод, чтобы самой сдать его палачам? Чтобы дать Севиафану торжествовать вдвойне? Нет. Абсолютно нет. Как бы ни было больно падать сейчас в пучину осознания предательства, Шарлотта Магне не собиралась наносить ответный удар. Не тем способом, которым хотел он. Она не отомстит Аластору, передав его в руки правосудия. Не станет орудием в руках Фон Элдрича. Потому что Аластора она любила. Любила даже сейчас, сквозь боль, сквозь леденящее разочарование, сквозь этот горький осадок лжи на языке. Любила того сложного, опасного, непонятного человека, каким он был. И эта любовь, оказалось, была сильнее обиды. Она перевела глаза на Севиафана. Теперь её взгляд был не стеклянным, а осознанным, собранным, как лезвие, закалённое в холодной воде. С Аластором она поговорит позже, лично. Однако, чтобы этот разговор состоялся не в камере смертников, а на свободе, нужно было затолкать все свои эмоции поглубже. — Значит, — сказала она наконец. Голос её был ровным, бесцветным, лишённым всякой эмоциональной окраски. Он звучал как чтение сухого протокола. — Это всё? Ты нашёл его досье в архивах отца. — Она отложила записную книжку, которую всё это время сжимала в окоченевших пальцах, на край стола. Бумага глухо шлёпнулась о дерево. — Что ты хочешь взамен на молчание и на то, чтобы эта информация… осталась между нами? Фон Элдрич, до этого с нескрываемым удовольствием наблюдавший, как на её лице сменяются шок, боль и растерянность, удивлённо выгнул бровь. Его собственный сценарий, видимо, предполагал истерику, слёзы, возможно, даже попытку тут же позвонить Синнеру с обвинениями. Но не… это ледяное спокойствие. — Ты… будешь его защищать? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — После того, что он тебе сделал? Он ведь тебе солгал, Лотти. Прямо в глаза. Ты, которая терпеть не может ложь, серьёзно хочешь продолжать скрывать его личность? Послышался короткий, холодный звук. Не смех, а скорее лязг, будто дверца камеры хлопнула в тишине. — Хочу, — спокойно, без тени колебания, ответила Магне. — Да, он мне солгал. Но это не значит, что я позволю тебе передать эти бумаги в полицию. Так что давай перейдём, наконец, к главной причине моего пребывания здесь, Севиафан. Что ты хочешь? Младший Змей слушал её, и на его лице застыло выражение полнейшего недоумения, граничащего с раздражением. Его игра не сработала. Удар, рассчитанный на то, чтобы расколоть её изнутри и сделать сговорчивой, отскочил от какой-то непонятной внутренней брони. — Как… благородно, — выплюнул он наконец, и слово прозвучало как оскорбление. — Серьёзно, Лотти, браво! Ты, кажется, впервые на моей памяти поступилась своими священными принципами. Проигнорировала тот факт, что он пересёк твою самую ненавистную границу. Это… поразительно. И крайне глупо. — Я не поступилась принципами, Севи, — парировала Шарлотта, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала знакомая ему, стальная твёрдость. — Наоборот — следую им как и прежде. Я не бью в спину. Не предаю людей, которым дала слово или… которым доверяла. И я не стану поддаваться эмоциям, чего бы ты, разумеется, очень хотел, и ставить Аластора в опасность только для того, чтобы утолить свою мелкую, патологическую жажду увидеть, как я страдаю. Она сделала паузу, давая словам висеть в воздухе. — Так что давай вернёмся к вопросу и заключим сделку. Цивилизованно. Моё условие просто: ты отдаёшь мне оригинал досье на Аластора Синнера и все существующие копии, которые успел сделать. А также сохраняешь его личность в тайне ото всех — от отца, от «Ви», от кого угодно. Навсегда. Теперь ты. Озвучь свои условия. Севиафан отвёл взгляд, словно разглядывая что-то в глубине бокала с виски. Он сделал ещё один, долгий глоток, и жидкость медленно ушла вниз. По его лицу пробежала тень раздражённого разочарования — его спектакль с разоблачением не дал того катарсиса, на который он рассчитывал. В этот момент Магне, пока Фон Элдрич обернулся к ней спиной аккуратно стянула блокнот со стола и быстро сунула его в рукав платья. — Что ж, как скажешь, — произнёс он, и в его голосе слышалось нежелание отпускать тему, но и понимание, что дальше давить бесполезно. — Могли бы разойтись на этом и считать вопрос закрытым… но раз уж ты так хочешь всё оформлять по-взрослому, с «условиями» и «сделками»… Он улыбнулся. Улыбка была недоброй, расчётливой, полной ожидания. — Я дам тебе время подумать. Уверен, мои условия тебе… категорически не понравятся. И ты начнёшь торговаться, изворачиваться, искать лазейки. Чтобы облегчить себе задачу и не слушать, как ты пытаешься выкрутиться, я озвучу их сейчас. А ты… уйдёшь и всё обдумаешь. Дам тебе… ну, скажем, пару дней. До четверга. Он медленно подошёл ближе, сократив расстояние до интимного, давящего. Его тень снова легла на неё. — Взамен на моё вечное молчание и на то, что все улики на твоего Синнера канут в небытие я прошу выполнить… два крохотных условия. — Он поднял палец. — Первое: ты прикажешь своей… шавке сидеть смирно. Посади на цепь, запри в конуре — мне всё равно. — Он махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Мне, в общем-то, глубоко наплевать, кого этот психопат с улыбающейся рожей режет по ночам. Меня интересует… — Твоя собственная безопасность, — холодно закончила за него Магне. Она не отступила ни на шаг, выдерживая его взгляд. — Я и не сомневалась, что вся эта истерика — лишь потому, что ты трясёшься за свою шкуру. Как обычно. Фон Элдрич скривился, и на его лице мелькнула вспышка гнева, но он сдержал её, лишь сильнее сжав бокал в руке. — И второе… — он продолжил, и его голос приобрёл ту самую, сладковато-гнусную нотку, которую она так ненавидела. Он медленно, нагло прошёлся взглядом по её фигуре, от каблуков до лица, оценивающе. — Я хочу вернуть… наши отношения. Шарлотта не дрогнула. Лишь выгнула бровь с таким ледяным, убийственным сарказмом, что он должен был бы почувствовать холод. — Последнего удара между ног тебе, видимо, показалось мало? — уточнила она ровным тоном. — Или я тогда, у бара, слишком сильно приложила тебя к стене, и ты окончательно умом тронулся, забыв, чем закончились наши «отношения»? Сломанным носом, помнится. — Именно поэтому я тебе и даю время, Лотти, — парировал он, и в его глазах заплясали злые искорки. Его смешок прозвучал хрипло. — Ну и, конечно, я ещё не закончил, а ты уже огрызаешься! Не спеши. — Он сделал паузу для драматического эффекта. — Отношения я предлагаю… с поправками. Ты теперь, кажется, повзрослела. Даже поумнела, хоть и ненамного. Так что играть в любовь или в дружескую привязанность не придётся. — Он развёл руками, изображая открытость. — Я предлагаю простой, чистый, деловой союз. Без сантиментов. Без истерик. Без… физического насилия с моей и… твоей стороны, надеюсь. — И всё, как всегда, упирается в твою патологическую жажду власти и статуса, — выдохнула Магне, и в её голосе прозвучала усталая горечь. — Странно, что сразу брак не предлагаешь. Это же было бы логичным завершением твоих детских фантазий о «союзе кланов». — Брак? — он фыркнул. — Это лишь усложнило бы и без того непростые переговоры. И привлек бы слишком много ненужного внимания. Нет, я говорю о более… гибкой договорённости. О взаимной поддержке на публике. О доступе к определённым ресурсам и информации. О том, чтобы снова быть… связанными. В глазах общества. И, что важнее, в глазах наших отцов. Он отпил последний глоток виски и поставил бокал на стол с глухим стуком. — Итак, — заключил он, выпрямляясь и глядя на неё сверху вниз. — Звучит справедливо? В обмен на жизнь и свободу твоего маньяка — твоё обещание обуздать его и… наше возобновлённое «партнёрство». На моих условиях. — Он усмехнулся. — Я считаю себя джентльменом, поэтому даю тебе время. До вечера четверга. Подумай, Лотти. Очень хорошо подумай. Шарлотта смотрела на него прямо, без тени страха или унижения во взгляде. Внешне она была спокойна, как поверхность глубокого, тёмного озера. Однако внутри всё пылало. Ярость, холодная и всепоглощающая, липла к рёбрам, стучала в висках, обжигала изнутри. Она чувствовала её вкус на языке — металлический, как кровь. Жаль, что Ал убил Вальдеса, а не тебя, трусливого, эгоцентричного куска дерьма, — прошипела мысль в её голове, острая и ядовитая. Но она осталась неозвученной, запертой за стиснутыми зубами. — Договорились, — только и сказала она. Одно слово, выдавленное сквозь ледяную маску. Оно не означало согласия. Оно означало лишь то, что она услышала. — Позвони мне, когда решишь, — сказал Фон Элдрич, и его рука поднялась. Костяшки пальцев скользнули по шерсти платья на плече, медленно, нагло, будто метя территорию. — Ну, или не звони. И тогда твой дружок в скором времени будет напоминать по внешнему виду курицу-гриль. Медленно и с треском. Тоже вариант. Магне резко отдёрнула плечо, как от прикосновения раскалённого железа. Не глядя на него, она направилась к креслу, где висело её пальто. Взяла его, ощущая под пальцами прохладную, влажную ткань, и, не надевая, перекинула через руку. Её шаги по скрипучему паркету были чёткими и быстрыми. — Лотти… — окликнул её Фон Элдрич, когда она уже подошла к двери и положила руку на холодную латунную ручку. Его голос приобрёл интимное, угрожающее шепелявое шипение. — Я надеюсь, ты понимаешь, что прятать его бесполезно? Если я передам эти бумаги властям, он не найдёт ни одной сточной канавы, ни одного чёрного хода в этом городе, где его бы не искали. Я уж… постараюсь. Поверь на слово. Магне не обернулась. Она лишь с силой надавила на ручку, и дверь с тихим скрипом открылась, впуская в кабинет запах старого дома. — До встречи, Фон Элдрич, — сказала она холодно, отчеканивая каждое слово, и вышла, не закрывая дверь за собой. Стук её каблуков по паркету коридора отдавался гулко, ритмично, как отсчёт времени. Затем — скрип открывающейся и захлопывающейся тяжёлой входной двери, и наконец — тишина. Она очутилась на улице, и холодный, насыщенный влагой воздух ударил ей в лицо, заставив сделать первый по-настоящему глубокий вдох с тех пор, как она вошла в этот дом. Держи себя в руках. Держи. Соберись. — Сознание твердило это, как мантру, пока она отдалялась от особняка Уиттмана, её шаги по мокрому тротуару были твёрдыми, почти механическими. Она не бежала. Она уходила. С достоинством. Пока это было возможно. Когда угрожающий силуэт дома скрылся за поворотом и площадь Лафайет снова открылась перед ней, в ней что-то дрогнуло. Ноги внезапно стали ватными, подкашиваясь. Она дошла, чуть шатаясь, до ближайшей скамьи, укрытой за голыми, мокрыми ветвями деревьев от редких прохожих, и почти рухнула на холодное, влажное дерево. Только тут, в уединении, позволила себе проявить хоть тень слабости. Пальцы, лежавшие на коленях, задрожали — мелкой, неконтролируемой дрожью. Она осторожно нащупала в кармане пальто прямоугольник. Там лежала шершавая кожа переплёта. Записная книжка, которую она сумела стащить, а после переложить в карман. Маленькая, ничтожная победа в море поражения. Она достала её, снова раскрыла на том месте. Пролистала страницы, и снова, уже в который раз, её глаза наткнулись на скупое описание: «…практически декапитация…» И на следующей странице — имя. Валентино Вальдес. Буквы не изменились. Не стёрлись. Они просто лежали там, как обвинительный приговор. Сунув блокнот обратно в карман, она нащупала портсигар. Пальцы плохо слушались, но она всё же вытащила сигарету, чиркнула зажигалкой. Первая затяжка не принесла облегчения, лишь обожгла горло. Слёзы, острые и солёные, подступили комком к самому горлу, сдавили его. Она сделала ещё одну затяжку, глубже, пытаясь заглушить этот приступ слабости. Нос и глаза начало щипать, но она стиснула веки, вжалась спиной в холодную спинку скамьи, заставив себя дышать ровно. Не сейчас. Не здесь. Взглянув на наручные часы сквозь набежавшую влагу, она прикрыла глаза. Стрелки показывали без двадцати час. Полдень. С Аластором они договаривались встретиться в шесть вечера в «Riddles». Оставалось только ждать. Шесть долгих часов в пустоте, где её разрывали на части ярость на Севиафана, холодное разочарование в Аласторе и собственная, всепоглощающая усталость. Она сидела, стараясь подавить этот солёный ком в горле, пытаясь сформулировать в голове вопросы, которые вскоре задаст ему. Глядя прямо в его тёплые, умные глаза, которые так мастерски умели скрывать правду.

***

Ливень начался вскоре после ланча — не с робких капель, а с размашистого, серого занавеса, хлёстко хлопнувшего по крышам и мостовым. И, если верить унылому прогнозу, кончиться этому потопу было суждено только к самому утру. Аластор шёл по уже почти пустынным улицам в сторону бутика Рози, высоко подняв воротник плаща и прижимая шляпу полями к голове. Однако эти уловки мало спасали от настырной влаги: холодные струйки воды упрямо находили путь за воротник, на рукава, пропитывая ткань до нитки острым запахом мокрой шерсти и асфальта. Время, тем не менее, постепенно подходило к шести, и это обстоятельство действовало на его настроение куда эффективнее любого зонтика. С каждой минутой, с каждым шагом по мокрому тротуару, внутри него что-то теплело и расправлялось, как цветок под невидимым солнцем. В «Riddles» по четвергам, как правило, было довольно много людей. Почему-то именно этот день, зажатый между серединой недели и предвкушением уик-энда, чаще всего становился для членов подпольного общества поводом либо отпраздновать удачную сделку, либо, наоборот, утопить в виски досаду от очередной неудачи. Воздух в баре к вечеру густел от смеси табачного дыма, дорогого парфюма, пота и откровений, вырвавшихся под влиянием алкоголя. Но для Синнера этот конкретный четверг сулил нечто иное. Не шумную толпу, а островок тишины и сосредоточенности. Спокойное время в прекрасной, стимулирующей компании. По крайней мере, именно так он мысленно выстраивал предстоящий вечер, и эта мысль согревала его изнутри, отгоняя промозглость. Идя навстречу дождю и назначенному часу, он размышлял о предстоящих выходных. Шарлотта должна была передать ему наработки по основному плану действий в Техасе — тот самый, выверенный до мелочей проект, плод её долгих споров с отцом и аналитической работы. Его же задачей было превратить это в непробиваемую стратегию «Б», предусмотреть все варианты, все риски, все ловушки. Сложная, интеллектуальная головоломка, которая уже сама по себе была для него высшим наслаждением. А ещё… это был идеальный, благовидный предлог провести с ней целые выходные. Не украденные часы вечером, а полноценные, неторопливые дни. Вместе работать, обсуждать, спорить, делать паузы… быть рядом. Мысль об этом вызывала в нём глубокое удовлетворение, почти предвкушение. Он уже представлял, как они склонятся над картами и схемами в её гостиной или, быть может, у него дома, как её сосредоточенное лицо будет озарено светом лампы, как она что-то станет объяснять своим чётким, аналитическим голосом… Улыбка, непроизвольная и настоящая, тронула его губы, скрытые в тени полей шляпы. Дождь, неудобства, сырость — всё это отступило на второй план, став лишь незначительным фоном для главного события дня. Он ускорил шаг, свернул в знакомый переулок, где уже виднелась вывеска бутика Рози, за стеклом которой тускло светился уютный, золотистый свет. Вскоре он толкнул тяжёлую дубовую дверь, и колокольчики, подвешенные над косяком, встретили его привычной, мелодичной трелью — знакомой, почти домашней нотой в этом вечернем хаосе ливня. Звук отсек внешний мир, погрузив его в царство дорогих тканей, воска и сухого тепла. Аластор снял промокшую шляпу и тяжёлый плащ, аккуратно повесив их на старую, резную вешалку у входа. Он отряхнул плечи, осмотрелся: прилавки были безупречно убраны, на манекенах красовались новые наряды, но Розалинд на привычном месте у кассы не было. В бутике царила тишина, нарушаемая лишь размеренным тиканьем старинных часов на стене. Пройдя вглубь зала меж стеллажей с шёлком, бархатом и шерстью, он так и не обнаружил подругу. Ни шороха, ни голоса. «Внизу», — решил он про себя. В баре. Хотя было странно, что она оставила бутик без присмотра в такое время. Не теряя времени, Синнер прошёл в подсобное помещение за занавеской из тяжёлой ткани. Привычным движением он нажал на незаметную пружину в резном орнаменте одного из стеллажей. С лёгким щелчком потайная дверца отъехала, открыв узкий проход и крутую деревянную лестницу, ведущую вниз, в подвал. Он стал спускаться, и уже на первых ступенях его насторожила тишина. Снизу не доносилось ни бархатных переливов саксофона, ни приглушённого гула голосов, ни звона бокалов. В такой час, в четверг, «Riddles» должен был быть полон. Тишина была густой, тяжёлой, неестественной. Что-то не так, — мелькнуло у него внутри, но разум поспешил найти логичное объяснение: члены «Эдема» — люди занятые, часто разъезжают. Могло совпасть, что сегодня многие в отъезде. Возможно, просто меньше народу. Хотя… полная тишина? Он спустился ниже, и теперь из-за закрытой двери в сам бар стали доноситься звуки. Не музыка и не смех, а приглушённые, напряжённые голоса. Тонкий, тревожный тон Рози, говорившей что-то вполголоса, сбивчиво, почти оправдываясь. И в ответ — низкое, хриплое бурчание Хаска, в котором сквозила редко слышимая у него растерянность и злость. Слов разобрать было нельзя, но интонации кричали о проблеме громче любых слов. Аластор не стал медлить. Он толкнул дверь и вошёл. Картина, открывшаяся ему, была в целом знакомой, но какой-то… выхолощенной, неправильной. Бар был полностью пуст. Ни одного постороннего лица. Приглушённый свет бра отражался в пустых бокалах за стойкой и падал на пустые столики из тёмного дуба. Сцена в углу, где в этот час уже должна была греться джазовая группа, зияла пустотой. Музыка не играла. Воздух был неподвижным и густым, пахнущим не табаком и алкоголем, а напряжением и чем-то ещё — горьким, как разочарование. За барной стойкой, словно остров в этом море пустоты, стояли трое. Хаск, как обычно, за стойкой, но его привычная угрюмая поза была неестественно скованной. Он смотрел не на посетителя, а куда-то в пол перед собой, и его лицо, обычно выражающее лишь скуку или раздражение, сейчас было искажено чем-то другим — глубокой, мрачной озабоченностью и… виной? Да, определённо виной. Он поднял глаза лишь на звук открывающейся двери, и во взгляде его вспыхнула тревога, прежде чем он снова отвел его в сторону. Рози стояла по другую сторону стойки, оперевшись локтем о полированное дерево. Её лицо, всегда такое ясное и насмешливое, сейчас выражало крайнюю степень усталости и печали. Она что-то быстро, почти тараторя, говорила Хаску, и её тон был не привычно-язвительным, а обеспокоенным, почти оправдывающимся. Когда её взгляд упал на Аластора, в её глазах промелькнула целая буря эмоций: тревога, мгновенная вспышка злости, и тут же — глубокая, почти материнская жалость. Она резко замолчала. И Шарлотта. Она сидела на высоком барном стуле, вполоборота к нему, так что он видел её профиль. Она не обернулась. Сидела неподвижно, слушая Рози, и лицо её было гладким, как застывшее озеро подо льдом. Ни морщинки, ни тени эмоции. Глаза, обычно такие живые — то холодные, то тёплые, — казались покрытыми тонкой, непроницаемой коркой. Она не отреагировала на его появление. Не сделала ни малейшего движения. Она просто была там, но при этом казалась невероятно далёкой. Аластор замер на пороге, его улыбка, с которой он готовился войти, застыла, став чуть более напряжённой, искусственной. Он окинул взглядом эту странную, застывшую сцену, цепляясь за лицо каждого, пытаясь молниеносно проанализировать, собрать пазл. Что-то случилось. Что-то серьёзное. И это что-то явно касалось его. — Добрый вечер, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал в гробовой тишине бара слишком громко, слишком… обыденно. Он сделал шаг вперёд, сбрасывая с себя остатки дождевой влаги и внешнего мира, которые вдруг показались непозволительно незначительными. Ответа, ожидаемо, не последовало. Тишина лишь сгустилась, впитав его приветствие, как пористая земля впитывает дождь. Аластор, подавив первую волну недоумения, сделал вид, что ничего необычного не происходит. Он прошёл к стойке широким, уверенным шагом и занял своё привычное место на высоком стуле рядом с Магне. Бархатная обивка стула была прохладной. — Не припомню, чтобы у нас была договорённость о каком-то экстренном совещании в такой… интимной обстановке, — заметил он спокойно, его голос звучал ровно, хотя внутри уже зашевелились первые тревожные щупальца. Он наблюдал, как Хаск, услышав его, дёрнулся, как от удара током, и почти автоматически потянулся за стаканом и той самой бутылкой выдержанного виски, что всегда ждала Синнера. Движения бармена были резкими, нервными. — Дорогой… — голос Рози дрогнул, в нём слышалось не просто волнение, а настоящая тревога. Она смотрела на него умоляюще, будто пытаясь передать что-то без слов. — Боюсь, сейчас не время для шуток. — Тогда будьте добры посвятить меня в тему столь напряжённой, судя по вашим лицам, беседы, — парировал Аластор, всё ещё стараясь сохранять лёгкость. Но его взгляд уже не отрывался от Шарлотты. Он пытался поймать её взгляд, проникнуть сквозь этот ледяной щит, найти там хоть искру — ту самую теплоту, смесь любопытства и привязанности, что всегда светилась в её глазах, когда они были устремлены на него. Но там была лишь пустота. Гладкая, отполированная, как поверхность замёрзшего пруда. Розалинд замялась, её взгляд метнулся от Аластора к Шарлотте и обратно. Она, казалось, искала слова, какую-то соломинку, но не находила. Хаск, тем временем, с глухим стуком поставил полный стакан перед Синнером. Золотистая жидкость плеснулась о стенки. — У нас… проблема, босс, — выдавил бармен тихо. Его голос, обычно хриплый от равнодушия или раздражения, сейчас звучал приглушённо, почти виновато. — Шарлотта… тут… — Думаю, Чарли сама может сказать, если с ней что-то случилось, Хаскер, — резко, почти отрывисто перебил его Аластор. Он всё ещё не сводил глаз с её профиля. — В этом нет никакой проблемы. Она вполне способна говорить за себя. Хаск глубоко, шумно вздохнул, и в этом вздохе слышалось отчаяние. Его попытка сгладить углы, взять на себя роль громоотвода, провалилась с треском. Синнер сам полез на рожон. Теперь все трое — Рози, Хаск и сам Аластор — смотрели на Шарлотту. Выжидающе. Напряжённо. Она сидела, неподвижная, как изваяние, казалась не живой женщиной, а бледной, изысканной куклой, в которую кто-то забыл вдохнуть жизнь. Магне молчала. При звуке своего имени она даже не дрогнула. Прошло несколько томительных секунд. Потом она сделала глубокий, медленный вдох, будто готовясь к тяжёлому физическому усилию, и наконец подняла взгляд. Но не на Аластора. На Хаска. — Вино, — сказала она. Голос её был низким, усталым, но в нём не было слабости. Была какая-то тяжёлая, дробящаяся твёрдость, как будто каждое слово она вытаскивала из себя клещами. — Красное. Сухое. Крепкое. И оставь бутылку, пожалуйста. Бармен лишь кивнул, не проронив ни слова. Ни одной привычной язвительной реплики, ни намёка на шутку. Его лицо было каменным, но в глазах читался неприкрытый, почти животный испуг. Он быстро, почти лихорадочно налил вина в высокий бокал и поставил перед ней, а рядом осторожно опустил почти полную бутылку. Когда бокал оказался напротив, Чарли взяла его. Пальцы её, обхватившие ножку, дрожали — мелкой, предательской дрожью, которую она явно пыталась подавить. Спина была выпрямлена до неестественной прямоты, будто ей вбили в позвоночник стальной прут. Все её движения стали нарочито медленными, размеренными, как в ритуале — попытка скрыть бурю под тонким слоем льда. Но эта дрожь в пальцах и это ледяное, абсолютно бесстрастное лицо выдавали её с головой. И то, что они выдавали, начинало не просто настораживать Аластора. Это начинало его пугать. Она сделала крупный, неторопливый глоток. Горло её сработало, глотая тёмную жидкость. Затем выдохнула, но выражение лица не изменилось ни на йоту. Всё так же глядя куда-то в стену за стойкой, в какую-то невидимую точку, она снова заговорила. Тон её не изменился — всё тот же ледяной, бесцветный приказ, но теперь в нём слышалась не просто ярость, а нечто более страшное: холодная, контролируемая ярость фурии, которая находится на волоске от того, чтобы спалить всё вокруг дотла, но пока ещё решает, как именно это сделать. — Рози, Хаск, уйдите, пожалуйста, — сказала она, всё так же не глядя ни на кого из них. Слова были вежливыми, но интонация не оставляла места для возражений. — Я хочу поговорить с ним наедине. «С ним». Аластор медленно выгнул бровь, не отрывая от неё взгляда. Да, он видел её в таком состоянии раньше. Тогда, когда она говорила с Севиафаном. Та же сталь в позвоночнике, тот же лед в голосе, та же абсолютная, пугающая собранность. Но тогда вся эта холодная ярость была направлена вовне. На того, кто был её врагом. Сейчас же… сейчас вся эта мощь, вся эта безэмоциональная, разрушительная энергия, казалось, была нацелена прямо на него. — Милая, — тут же отозвалась Розалинд, и её голос стал неестественно мягким, просящим, полным материнской тревоги. Она сделала шаг вперёд, будто пытаясь физически встать между ними. — Может, всё же не стоит так… Давай мы останемся. Чтобы… чтобы поговорить спокойнее. — Нет, — отрезала Магне, не давая ей договорить. Одно слово, отчеканенное из льда. — Я хочу поговорить с Аластором. Один на один. Только мы. — Шарлотта… — тут же вмешался Хаск, его хриплый голос прозвучал резко, почти отчаянно. Он тоже сделал движение, как будто собираясь подойти ближе, но Чарли тут же перевела на него взгляд. Не просто взгляд — это был удар. Холодный, острый, наполненный такой немой, абсолютной угрозой, что бармен замер на месте, будто упёршись в невидимую стену. В его глазах мелькнуло нечто вроде шока, а затем — понимание, что дальше спорить бесполезно и даже опасно. Рози и Хаск обменялись красноречивым взглядом. Молчаливый диалог длился секунду. Затем хозяйка бутика опустила плечи в безмолвном поражении, а бармен кивнул, коротко и резко. Они двинулись к двери, шаги их по деревянному полу звучали гулко в звенящей тишине. На пороге Хаск обернулся. Его взгляд упал на Аластора, и в нём читалось не предупреждение, а почти мольба: «Осторожнее. Выбирай слова. С ней сейчас шутить нельзя.» Потом он посмотрел на Шарлотту, и его губы чуть дрогнули, прежде чем он выдавил сквозь зубы, тихо, но так, чтобы слышали оба: — Только не поубивайте друг друга. Дверь за Ашер и барменом закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Звук был похож на падение крышки гроба. Они остались одни в огромном, пустом, погружённом в полумрак баре. Тишина, и без того тяжёлая, теперь стала абсолютной, давящей, как вода на большой глубине. Её нарушало лишь тихое потрескивание где-то в системе отопления и их собственное дыхание — его ровное, натянутое, и её — чуть более учащённое, но жёстко контролируемое. Аластор сделал медленный глоток из своего стакана. Виски обжег горло, но не принес ни расслабления, ни ясности. Он наблюдал за неподвижной фигурой рядом. Она сидела, устремив взгляд в пустоту перед собой, пальцы всё так же сжимали ножку бокала. Она не смотрела на него. Она словно ждала, пока последние звуки уходящих шагов растворятся в тишине, и только тогда, когда бар окончательно станет их камерой, начнёт говорить. Синнер поставил стакан на стойку. Звук стекла о дерево прозвучал невероятно громко в оглушительной тишине. — Итак, — сказал он, сохраняя в голосе лёгкую, почти шутливую нотку, хотя каждая клетка его тела была настороже. — Вступление уже само по себе крайне многообещающе, дорогая. Но давай всё же начнём по порядку, как цивилизованные люди. — Он провёл указательным пальцем по краю стакана, и стекло издало тихий, протяжный звук. — Прежде всего: могу ли я увидеть твои глаза? Мне не хватает их, чтобы понять, с кем я разговариваю сейчас: с Чарли или с кем-то иным. Шарлотта сделала ещё один глоток вина, медленный, будто отмеряя время. Затем, наконец, подняла взгляд на Синнера. Аластор увидел её лицо полностью, и то, что он увидел, подтвердило его худшие опасения. Это были не тёплые, карие глаза, в которых он привык тонуть. Это был тёмный, бездонный взгляд, пропитанный холодом, который проникал под кожу и замораживал что-то внутри. Выдерживать подобные взгляды Синнер умел — его собственная маска была куда искуснее. Но факт того, что так на него смотрела она, был не просто неприятен. Он был болезнен. Он медленно кивнул, делая вид, что принимает этот вызов. Его лицо оставалось спокойным, улыбка застывшей, но в глубине глаз что-то дрогнуло. Он осторожно, первым, прервал зрительный контакт, делая вид, что изучает содержимое своего стакана, на деле же — скрывая миг слабости, мгновенно жалея о том, что попросил об этом. — Ты сказала, что хочешь со мной поговорить, — продолжил он тем же, нарочито расслабленным тоном, будто они обсуждают погоду. — О чём же? Я, увы, не телепат, хоть и работаю с эфиром. А ты всё так же молчишь, хотя наша… эмоциональная поддержка в лице Розалинд и Хаскера нас уже покинула. Остались только мы. Он чувствовал её взгляд на себе. Он был физически ощутим, как прикосновение лезвия к шее. — Аластор, — послышался голос Шарлотты. Он звучал чуть теплее, чем тот ледяной приказ пару минут назад, но всё равно был плоским, бесцветным, лишённым привычных ему оттенков. — Ты мне доверяешь? Вопрос повис в воздухе, странный и неуместный для такой обстановки. И тон не соответствовал смыслу — в нём не было настоящего любопытства или уязвимости. Это был вопрос-крючок, вопрос с подоплёкой, заданный, чтобы начать издалека, но уже направляющий диалог в определённое, опасное русло. И тем не менее, хоть направление и было задано, Синнер не до конца понимал, в какую именно сторону катится этот шар. — Доверие, дорогая, вещь крайне ценная и… хрупкая, — начал он осторожно, подбирая слова, как сапёр мину. — И не каждому оно оказывается. Некоторые… и вовсе предпочитают его никому не оказывать. По соображениям безопасности. — Ты относишься к этому числу? — спросила Магне, не отрывая от него взгляда. — Полагаю, что нет, — ответил он, слегка разводя руками в жесте капитуляции перед очевидным. — Учитывая узкий круг лиц, осведомлённых о моей… ночной деятельности. И ты, дорогая, входишь в этот круг. Более того, ты занимаешь в нём особое место. — Значит, ты мне доверяешь? — она настаивала, не давая уйти от прямой формулировки. Синнер кивнул, снова посмотрев на неё. Его улыбка стала чуть менее уверенной, более… выжидательной. Она же опустила глаза к своему бокалу, будто проверяя цвет вина. — Тогда другой вопрос… — сказала она, и её голос приобрёл новую, методичную интонацию, как у следователя, выстраивающего доказательную базу. — Помнишь тот вечер, когда ты… признался мне в своей деятельности? Когда рассказал о своём видении мира как об анатомическом театре? Заметив его кивок, Шарлотта продолжила, не меняя тона: — Ты доверил мне тогда свою тайну. Самую сокровенную. — Дорогая, я всё ещё не совсем понимаю, к чему ты клонишь, — попытался он мягко перевести разговор, но чувствовал, как почва уходит из-под ног. Каждая её фраза была кирпичиком в стене, которую она возводила между ними. — Ты помнишь, почему я просила тебя тогда ответить на мой прямой вопрос? Почему я настояла на этом? — Она подняла на него глаза, и в них не было уже ничего, кроме холодной, аналитической ясности. — Я хотела честности, Аластор. Полной. Без утаек. Без игр. Ты тогда согласился. И тут его пронзило. Осознание ударило, как разряд тока, мгновенно прочищая голову от тумана непонимания. Диалог вёл не просто к упрёку. Он вёл к конкретному факту. Ко лжи. К его лжи. В сознании тут же взметнулась лавина вопросов. Что именно она могла узнать? От кого? Но вариантов было не так много. И самая свежая, самая опасная утайка лежала на поверхности, ещё теплая, как неостывшее тело. Значит, Вальдес. Теперь оставался лишь вопрос: откуда? Если Хаск проболтался… — мысль о том, что бармен мог выдать его, вызвала в нём мгновенную, холодную волну ярости. — Лично зашью ему рот. — Чарли… — начал он, пытаясь вернуть контроль, голос его потерял часть бархатистости, став более низким, серьёзным. — Другой вопрос, — безжалостно перебила его Магне. Она поставила бокал на стойку с тихим, но твёрдым стуком. Её взгляд устремился на него с такой силой, что казалось, он прожигает все его защитные слои, маски, уловки, доходя до самого нутра. — И на него, Аластор, я хочу честный ответ. Прямой. Без философии. Без витиеватых фраз. Просто — да или нет. Синнер почувствовал, как его буквально пригвоздили к стулу одним лишь взглядом. Это чувство потери власти, ощущение, что он попал под удар и не может увернуться, было ему отвратительно и непривычно. Его собственная улыбка окончательно застыла, превратившись в неподвижную маску. Она выдержала паузу, давая каждому слову набрать вес. — Ты лгал мне? Теперь Аластор чувствовал себя не просто собеседником, а дичью, попавшей в прицел. Точный, безжалостный выстрел вопроса застал его врасплох, лишив привычного пространства для манёвра. Он был как олень, замерший на опушке под прицелом охотника — и охотник этот смотрел на него глазами, в которых не было ни страсти, ни любви, только холодный, аналитический свет правосудия. Он с трудом выдерживал этот взгляд. Чарли била в самую больную, самую тщательно скрываемую точку, прожигая его привычные защиты, как бумагу. И сама эта позиция — быть пристыженным, пойманным на лжи, поставленным в угол, — действовала на нервы с невыносимой силой. Она отнимала у него контроль. А контроль для него был всем. Однако вопрос был задан прямо. И простого «нет», кажется, она уже не ждала. Ожидала подтверждения. Признания. Аластор с трудом отвёл взгляд, почувствовав, как что-то сжимается у него в груди. Его рука сама потянулась к стакану с виски. Он сделал глоток, и алкоголь обжёг, но не согрел. Поставив стакан, он медленно, почти ритуально снял очки и отложил их на стойку рядом. Без них его лицо казалось чуть более уязвимым, а улыбка, застывшая на губах, окончательно превратилась в неподвижную, напряжённую маску. Свет лампы отражался в его глазах, делая их странно пустыми. — Кажется… ты и сама уже знаешь ответ на свой вопрос, дорогая, — произнёс он наконец. Голос его звучал тише, потерял бархатистую обволакивающую силу. В нём была лишь усталая констатация. — И всё же я хочу услышать его от тебя, — голос Магне дрогнул. Всего на миг. Но в этом миге прозвучало столько боли и разочарования, что Синнер почувствовал её физически, как удар под дых. Аластор помолчал, анализируя тишину, как шахматист оценивает ход перед решающей жертвой. Давать прямой ответ не хотелось. Он прекрасно понимал, что за этим «да» последует лавина. Обвинений, вопросов, боли. Но Шарлотта ждала. И эта дрожь в её голосе, этот проблеск не сломленной, а раненой женщины, которую он сам и ранил, подействовала на него сильнее любой угрозы. В нём что-то ёкнуло — не страх, а нечто иное, непривычное и неприятное. — Да, — выдохнул он. Одно слово. Короткое, как приговор. В ответ воцарилась тишина. Глубокая, звенящая, полная невысказанного. Аластор медленно повернулся к ней, готовый встретить гнев, ярость, ледяной презрение. Но то, что он увидел, было, пожалуй, хуже. Магне смотрела на него, и лёд в её глазах начал таять. Но не в желанное тепло. Он таял в печаль. Глубокую, безнадёжную, разбитую печаль. Она смотрела на него так, будто в последний миг всё ещё надеялась услышать отрицание. Будто где-то в глубине души лелеяла слабую искру веры в то, что всё это — чудовищное недоразумение, что он найдёт способ опровергнуть неопровержимое. И эта надежда только что сгорела дотла, оставив после себя лишь холодный пепел разочарования. Она поднялась с места, движение её было плавным, но каким-то механическим. Прошла к краю стойки, где на спинке соседнего стула висело её пальто. Аластор инстинктивно поднялся следом, но остался стоять на месте, чувствуя острый, неприятный укол где-то под сердцем. Он наблюдал, как она копается в карманах, и это простое, бытовое действие в такой момент казалось сюрреалистичным. — Могу спросить… откуда ты это выяснила? — спросил он, следя за её движениями. Голос его был лишён всяких интонаций, плоским. Чарли не ответила. Вместо слов она вытащила что-то из глубины кармана и так же молча вернулась к стойке. С лёгким стуком она положила перед ним небольшую, потрёпанную записную книжку в чёрном кожаном переплёте. — Это записи детектива, который ведёт дело Карателя, — сказала она, беря в руки снова свой бокал. Голос её был монотонным, но теперь в нём слышалась усталость. — Последняя запись датируется прошлой пятницей. В ту пятницу, когда ты и Хаск пришли сюда… после убийства. Аластор взял блокнот. Бумага была шершавой под пальцами. Он молча пролистал до нужной даты. Скупое полицейское описание мелькало перед глазами: «…практически декапитация… зашитый рот…». Он перевернул страницу. Имя. Валентино Вальдес. Оно лежало там, чёрное и беспристрастное, как факт. — Сомневаюсь, что ты сама, по какой-то прихоти, наведалась в управление полиции и стащила этот блокнот, дорогая, — сказал Синнер, оценивающе глядя на записи. Его разум уже работал, просчитывая каналы утечки. — Откуда он у тебя? Кто его тебе передал? — Это сейчас не так важно, — отрезала Магне, сделав ещё один, крупный глоток вина и опустив пустой бокал на стойку с глухим стуком. Она смотрела не на него, а на бутылку, будто раздумывая, налить ли ещё. Её профиль в полумраке бара был резким и печальным. Аластор смотрел на неё, и его безупречный аналитический механизм снова дал сбой. Он не знал, что делать. Вернее, знал, но действия требовали от него той самой части, которая сейчас была парализована. Логика твердила: «Выясни источник. Устрани угрозу. Кто знает? Кто передал? Узнай и нейтрализуй.» Это был понятный, чистый алгоритм. Но между ним и выполнением стояла она — Шарлотта, с её дрожащим голосом и глазами, полными разбитой веры. И этот разрыв между холодным расчётом и живой, ранящей реальностью парализовал. — Нет, дорогая, это важно, — настаивал он, и голос его звучал уже чуть резче, теряя остатки бархата. — Я полагаю, тебе это передали не просто так, из альтруизма. Вероятно, тот, кто отдал тебе записи, в курсе… и использует это знание. — Я сказала, это сейчас роли не играет! — голос Магне снова задрожал, но на этот раз в нём прорвалась ярость, смешанная с отчаянием. Она подняла на него взгляд, и в её глазах, помимо печали, вспыхнул огонь. — Ты мне солгал — вот что действительно важно, Аластор! Я думала, что ты не станешь! Я верила… — Шарлотта, — резко, почти грубо перебил он её. Её слова, каждое, как удар хлыста, заставляли его внутренне сжиматься. С каждым её упрёком в нём поднималось что-то тяжёлое, липкое, незнакомое и оттого пугающее — подобие вины. Оно сдавливало горло, заставляло сердце биться неприятно, неровно. Это чувство было невыносимым. И, как любой хищник, загнанный в угол, он инстинктивно перешёл в атаку. Его голос стал острее, холоднее, отрезающим. — Да. Я солгал. На то была причина. Веская. Он смотрел на неё, и по мере того как это неприятное, чуждое ощущение нарастало в груди, его разум начало затягивать плотным, знакомым покровом раздражения, а затем и злобы. Контроль ускользал. И злость была его способом вернуть его. Она вытесняла эту слабость, это отвратительное чувство, что он был неправ. Магне старалась сдержать слёзы, её челюсть была напряжена до боли. — Какая? — выдохнула она, и в этом выдохе была вся её сломленная надежда. — Ал, какая причина могла быть такой весомой, что ты скрыл от меня убийство Вальдеса? Что такого важного было, что ты не мог просто сказать мне? Просто поставить в известность! Ты ведь знаешь, что мы планируем! Ты знаешь, что я бы тебя поддержала! Я бы… я бы сама с удовольствием тебе бы помогла убить его! — последние слова сорвались у неё на громкий, надтреснутый крик, полный ярости и боли. — В этом-то и дело! — огрызнулся Аластор, и на его лице окончательно исчезла последняя тень улыбки. Осталось лишь голое, холодное раздражение. Его маска спала, обнажив то, что скрывалось за ней — не каменное спокойствие, а кипящую, загнанную в угол злобу. — Ты бы полезла помогать. Я же тебя знаю. Шарлотта замолчала, ошеломлённая. Она наблюдала, как он делает крупный, почти злой глоток виски и с глухим, громким стуком ставит стакан на стойку. Звон стекла прозвучал как выстрел. — Разве… это проблема? — спросила она тише, но в её голосе уже не было растерянности. Был холодный, настороженный вызов. — Да, Шарлотта, это проблема, — съязвил радиоведущий, и его голос стал ядовитым. — Ты бы… Он резко прервался, осознав, что зашёл слишком далеко, что сейчас скажет то, о чём потом пожалеет. Но остановиться было уже сложно. Злость, смешанная с паническим желанием защититься от её боли, которая, почему-то, причиняла боль ему, толкала его вперёд. — Что? — подбивала его Магне, её глаза снова стали ледяными, как в начале разговора. Но теперь в этом льду горел огонь. — Заканчивай, Аластор. Договаривай. Этот прямой вызов, эта готовность принять удар, окончательно выбили из него последние остатки самоконтроля. — Ты бы испортила весь план. — выпалил он, и слова прозвучали, как лязг опускающейся решётки. Резко, безжалостно, без привычных прикрас. — Узнай ты тогда о Вальдесе и о том, что для тебя готовили, полезла бы сама во всё это разбираться, сломя голову. Ты ведь как бомба замедленного действия, Чарли! Взорвёшься на первом же повороте! Посвяти я тебя в этот план — и ты бы побежала сама всё решать, не дожидаясь ни плана, ни согласований, ни расчётов. На эмоциях! Как тогда, после Билокси! И угробила бы всё, включая себя! Я не мог этого допустить. Шарлотта слушала его, и с каждым его словом по её телу пробегала волна холодного, сковывающего шока. Она не двигалась, только кулаки её постепенно сжимались так, что ногти впились в ладони, оставляя глубокие, болезненные полумесяцы. Глаза, широко открытые, не отрывались от его лица, впитывая каждую черту его гнева, каждое искажение привычных черт. — Серьёзно… ты думаешь, что я настолько… ведомая? — спросила она, и слова вырывались сквозь стиснутые зубы, едва ли не срываясь на крик. — Что я не способна держать себя в руках? Что я ребёнок, который не может справиться с собственными импульсами? — Да. — выпалил Аластор, и в его голосе не осталось ничего, кроме чистой, неразбавленной жестокости. Он наклонился к ней, и его лицо, обычно такое безупречное и отстранённое, теперь было искажено искренней, презрительной яростью. — Потому что ты действительно не можешь себя контролировать, Чарли. Ты не можешь! Ты заваливаешься в эти приступы, в эти маниакальные циклы, где две ночи подряд не спишь и не ешь, пока не упадёшь в обморок от истощения! Ты ломаешь мебель и смотришь в стену, как одержимая, если что-то идёт не по твоему! Это болезнь, унаследованная от твоей матери, и ты с ней не справляешься! Ты просто плывёшь по течению, а когда накрывает — превращаешься в неуправляемую, истеричную проблему. Он выпрямился, сделав резкий вдох, будто ему не хватало воздуха. Его слова висели в пространстве бара, ядовитые и неоспоримые. — А я, — продолжил он, и его голос стал ниже, но оттого ещё более опасным, — я не могу разорваться на части. Я не могу одновременно выслеживать угрозы, планировать операции, убирать мусор вроде Вальдеса и бегать за тобой, чтобы ты в очередном приступе не натворила чего-нибудь, из-за чего нас всех вздёрнут на ближайшем фонарном столбе. Ты бы мешала. Ты бы всё испортила своим хаосом, своей непредсказуемостью, своей больной одержимостью всё решить тут же. Именно поэтому я солгал. Чтобы ты не влезла. Чтобы ты не сломала то, что я старательно выстраивал. Чтобы защитить свою работу. И, как ни парадоксально, защитить тебя от тебя же самой. Аластор сам не понимал, откуда в нём взялась эта новая, сокрушительная грань гнева. Он не кричал, но каждое его слово обжигало сильнее любого вопля. Он не мог удержать эту ярость внутри — её крик, её взгляд, полный предательства, были больнее, чем нож в бок или пуля в плечо. Она будила в нём что-то чудовищное — эту липкую, душащую вину, отнимала у него твёрдую почву под ногами, лишала его той несокрушимой позиции наблюдателя и хозяина положения. И этого он позволить не мог. Шарлотта судорожно выдохнула, будто её ударили в солнечное сплетение. Но она не отступила. Её глаза, наполненные болью, теперь загорелись новым, острым светом — светом дознания. — Тогда зачем нужно было вообще лезть в это дело? — спросила она, и её голос был хриплым, но твёрдым. — Я видела заметки. Ты почти отрезал ему голову… это ведь не просто очередная «санитарная работа», я права? Ты его пытал. И кого? Вальдеса! Человека, который номинально работает на моего отца. Ты ведь ни за что не полез бы на человека из «Эдема» просто так, без причины. Особенно зная, что он и так умрёт в рамках плана! Зачем? Зачем, Аластор? Вот теперь она попала в самое сокровенное. В самый центр урагана. Зачем? Аластор знал, зачем. Он знал, почему убил не просто очередного сутенёра, а человека, входящего в круг «Эдема». Человека, которого без прямого, чёткого приказа Люцифера Магне он трогать был не должен. Он переступил через свой же собственный свод правил, через договорённость с организацией. И причина была одна-единственная. И она сейчас стояла прямо перед ним, вызывая в нём бурю самых противоречивых, самых невыносимых эмоций. Эта причина звалась любовью, ревностью, привязанностью. Он до сих пор не мог решить, что из этого было страшнее. — Зачем? — переспросил он, и его голос потерял часть яда, став более приглушённым, почти задумчивым. Он взглянул на Магне. Гнев начал отступать, уступая место чему-то иному, более сложному и более опасному, при одной только мысли о настоящей причине. Но сказать ей это? Признаться вслух? Сейчас, когда между ними уже лежали осколки доверия? Он прикрыл глаза, сжав переносицу пальцами, пытаясь физически выдавить из себя эту слабость, этот порыв. Нет. — Потому что я не могу позволить наследнице «Эдема» оказаться под прицелом, — сказал он, и в его голосе прозвучал короткий, сухой смешок. Двусмысленность фразы была очевидна, впрочем, лишь ему. — Если ты не забыла, я с тобой… повязан. Сделка с твоим отцом всё ещё в силе. И если её условия будут нарушены из-за того, что какая-то похотливая шавка вроде Вальдеса решит посягнуть на тебя, меня ждёт нечто куда более изобретательное, чем арест и электрический стул. Люцифер Магне не прощает провалов, особенно когда речь идёт о его дочери. И снова ложь. Та же самая, стратегическая ложь. Только на этот раз она служила не для защиты её, а для защиты себя. Для защиты своих чувств, этой новой, пугающей уязвимости от неё же самой. Ложь была на удивление правдоподобной, потому что в ней была щепотка правды. Он открыл глаза и снова столкнулся с её взглядом. Она смотрела на него, и в её глазах, казалось, окончательно потух последний огонёк надежды услышать сегодня что-то настоящее. Что-то, что могло бы спасти то хрупкое, что они построили. Там осталась лишь пустота и глубокая, всепоглощающая боль, от которой у самого Аластора скрутило живот. — Значит, всё же сделка с отцом… обременительна, — заключила она спокойно. — Всё сводится к ней. Ясно. Она опустошённо взяла бутылку вина, не глядя, и сделала глубокий глоток прямо из горлышка. Аластор следил за движением её горла, за тем, как она морщится от крепости, выжидая, что последует дальше. В нём ещё кипела едкая, горькая ярость от потери контроля, но теперь её перебивало другое, более жгучее чувство — тревога. Холодная, темная тревога за то, что будет после. Что останется от них, когда пыль осядет. — Ты ведь мог просто сказать, что не хочешь, чтобы я лезла, — произнесла Чарли, сделав ещё один глоток. Её голос был плоским, как будто она констатировала погоду. — Мог отказаться от сделки. Мог, в конце концов, просто не лгать мне. Мог, блять, сказать: «Чарли, отойди, это моя работа». Вместо того чтобы делать вид, что мы партнёры, а потом действовать у меня за спиной. — И ты бы, конечно, послушалась, — саркастично, почти язвительно парировал Синнер. Его собственная боль и злость искали выхода, и он находил его в новых колкостях. — Мы оба прекрасно знаем, что ты бы сделала по-своему. — Что ж, — она кивнула, и в этом кивке была какая-то окончательность. — А так сделал по-своему ты. Доволен? — Крайне, — прошипел Аластор, и на его лице появилась не улыбка, а самый настоящий, злобный оскал, обнажающий зубы. Это было выражение загнанного, но не сломленного зверя. — План выполнен. Угроза нейтрализована. Без твоего «ценного» участия. Шарлотта посмотрела на него — долгим взглядом, в котором не было уже ни гнева, ни слёз. Только усталое, ледяное принятие. Она кивнула ещё раз, медленно, будто ставя точку. — Хорошо. Одно слово. Тихий, безобидный звук. Но в контексте всего, что было сказано, оно прозвучало громче любого крика. Оно не означало согласия. Оно означало конец. Она сделала финальный, глубокий глоток прямо из горлышка, почти опустошив бутылку наполовину, и с глухим, гулким стуком поставила её на стойку. Звук отдался в пустом баре, как похоронный звон. Затем, медленно, будто каждое движение давалось с неимоверным усилием, будто она двигалась под водой, она отвернулась от Аластора. Её взгляд устремился куда-то в пустоту, в тёмный угол за стойкой, где лежали лишь тени да пыльные бутылки. Она смотрела туда, как будто ища ответа, но зная, что его там нет. — Хорошо… — повторила она тише, уже почти шёпотом, словно про себя, утверждая какую-то внутреннюю, безрадостную истину. — Я думаю, что… этот момент был крайне показательным. Синнер, всё ещё стоявший у стойки, медленно, чтобы не выдать дрожи, опёрся на неё ладонями. Пальцы его впились в гладкое, полированное дерево, оставляя белесые от напряжения отпечатки. Внешне он был собран, как всегда. Но внутри всё обрывалось, рушилось, падало в какую-то новую, доселе неведомую ему, бездонную и ледяную пустоту. Он одновременно чувствовал странное, горькое удовлетворение — контроль, казалось, вернулся. Он отбил атаку, защитился, отгородился стеной из ярости и холодной логики. Но вместе с победой в груди разверзалась новая рана — более острая, более глухая, чем всё, что он испытывал до этого. И главное — бесполезная. Он сделал это. Он оттолкнул её. Окончательно и бесповоротно. И теперь эта пустота вокруг внезапно стала удушающей. — Думаю, нам стоит… свернуть наш совместный проект, — сказала Шарлотта, и голос её звучал приглушённо, отстранённо, как будто она озвучивала решение по скучному бухгалтерскому отчёту. — Учитывая то, насколько тебя… обременяет сделка с моим отцом, и… судя по всему, моё «нестабильное» состояние. — Она чуть дрогнула на последнем слове, но тут же взяла себя в руки. — Я не хочу быть для тебя… дополнительным источником стресса и головной боли. Не хочу, чтобы тебе приходилось… «разрываться». Аластор слушал, и каждая её фраза была похожа на аккуратный, хирургический надрез, глубокий и безболезненный в первый миг, но за которым неминуемо последует кровотечение. Он видел, как она методично, с ледяным спокойствием отстраняется. Как возводит между ними ту самую стену, фундамент для которой он сам только что так старательно закладывал кирпич за кирпичом своей жестокостью. И теперь, когда стена была почти достроена, его охватила паника — не истеричная, а холодная, тихая, всепроникающая, как сырость в подвале. Но сдаваться? Отказываться от только что отвоёванной с таким трудом территории? Проявлять слабость, которую он только что так яростно отрицал? Нет. Никогда. Это было бы концом всего, что он собой представлял. Он медленно, с показным спокойствием, выпрямился. Пальцы разжали хватку на стойке. И на его лице, как по команде скрытого механизма, снова появилась улыбка. Не широкая, не сияющая, а та самая, привычная, вежливая, абсолютно отстранённая маска радиоведущего. Она была чуть напряжённой у уголков губ, но в целом — безупречной, отполированной до зеркального блеска. — Разумное и взвешенное решение, дорогая, — произнёс он, и его голос снова приобрёл бархатистую, почти беззаботную лёгкость. В нём не дрогнуло ни единой ноты, не было ни тени хрипоты от только что бушевавшего гнева. — Полагаю, стоило учесть эти… досадные нюансы заранее. Моя вина, что я не сделал этого раньше. Магне повернулась к нему и взглянула на уже полностью готовую, идеальную маску на его лице. Улыбка, за которой не было видно ничего. Глаза, смотревшие на неё без прежней глубины, без тёплого любопытства или язвительной нежности — лишь с вежливым, пустым интересом. Голос, отполированный и идеальный, без единой трещинки, за которой могла бы проглянуть настоящая эмоция. Аластор закрылся. Забаррикадировался. Он снова стал тем, кого она впервые увидела в переулке почти три месяца назад: красивой, опасной, абсолютно неживой куклой. Фальшивкой. Но теперь Шарлотта знала об этой фальшивке слишком много. Знала, что скрывалось внутри. И от этого было ещё больнее. Она приняла этот факт. Раз он закрылся — решение принято окончательно. Её собственное лицо в ответ обрело привычную, отстранённую маску, с которой она вела деловые переговоры. Холодность, от которой, казалось, остались лишь осколки, она собрала по крупицам, склеила их силой воли и надела, как доспехи. — В таком случае обсудим условия прекращения нашей… договорённости, — сказала она, делая глубокий, ровный вдох. Движение было почти незаметным, но для него, знавшего её, оно выдавало огромное напряжение. — Я поговорю с отцом и решу вопрос о твоей сделке с ним. Он выполнит свою часть, и тебя не будут больше беспокоить. Никаких обязательств с вашей стороны друг перед другом. Синнер кивнул, коротко и деловито. Его улыбка не дрогнула. — Из «Эдема» тебя тоже не исключат. Это нецелесообразно. Ты слишком полезен как актив и как… канал информации. Только если ты сам не захочешь вдруг уйти, — добавила она, перечисляя пункты, как в протоколе. — Что касается плана по Техасу… отец так и не узнал о степени твоего участия, сверх того, что ты меня «консультировал». Так что я просто отстраню тебя сейчас. Никто о твоём вмешательстве не узнает. Всё останется между нами. Аластор молча налил себе ещё виски. Золотистая жидкость плеснулась в стакан с тихим звуком. — О твоей… личности я, разумеется, буду молчать, — продолжила Магне, её взгляд был прикован к его рукам, а не к лицу. — Если тебе требуется какое-то подтверждение моих слов, какая-то гарантия… — Я вполне уверен в твоём безупречном умении хранить секреты, дорогая, — мягко, почти ласково перебил её Синнер, делая небольшой глоток. — Да и какое подтверждение может гарантировать безопасность в нашем мире? Клятва на крови? Юридически заверенное обязательство? — Он чуть склонил голову набок, и в его глазах на миг мелькнула знакомая, язвительная искорка, но тут же погасла. — Полагаю, это лишнее. Мы оба понимаем правила игры. Шарлотта кивнула, один раз, резко. Ей, кажется, стало физически трудно говорить. — Всё… устраивает? — спросила она наконец, и в её голосе прозвучала последняя, почти незаметная трещинка. Вопрос был риторическим. Формальным. Но в нём ещё теплился слабый, последний шанс. Аластор поставил стакан. Звук был тихим, но окончательным. — Вполне, дорогая, — ответил он своим отполированным, идеальным голосом радиозвезды. В нём не было ни сожаления, ни злорадства, ни тоски. Только вежливая, безупречная пустота. — Условия ты излагаешь ясно и ставишь… блестяще. Как и следовало ожидать от наследницы Эдема. Он перевёл на неё взгляд, и улыбка его, уже и так идеальная, стала чуть шире, искусственно жизнерадостной. — Ты забыла про одну… незначительную деталь, — произнёс он, и его взгляд скользнул в сторону записной книжки, всё ещё лежавшей на стойке. — Теперь, когда мы пришли к такому… взаимовыгодному соглашению, не могла бы ты всё же поделиться тем, кто передал тебе этот любопытный блокнот? Просто чтобы я мог… оценить масштаб утечки. Шарлотта безразлично, почти скучающе взглянула на потрёпанный переплёт. — Тебя ведь интересует личность того, кто осведомлён о твоей деятельности? — уточнила она, и в её голосе не было и тени прежней эмоциональной вовлечённости. — На этот счёт можешь не беспокоиться. Я разберусь с ним самостоятельно. Вместе с отцом. «Эдем», как ты наверняка знаешь, защищает интересы своих членов. Ты, как участник организации, будешь находиться под его защитой. И… — она сделала крошечную паузу, — под моей. Если моё слово что-то значит. Синнер задумчиво посмотрел на неё. И в глубине её глаз, за ледяным щитом, он уловил то, что скрыть у Чарли не удалось. Быстрые, ядовитые искры гнева — не на него, а на того, кто посмел угрожать. И что-то ещё — глухой, сдавленный отзвук заботы. Даже сейчас, после всего сказанного, она всё ещё чувствовала ответственность. За него. Эта мысль, как раскалённая игла, вонзилась ему в самое нутро, сквозь все слои гнева и защиты. И несмотря на то, что на нём была безупречная маска, в груди у него снова всё сжалось, будто гигантская рука схватила его за сердце. Он не знал, кто именно выяснил о нём. Но она знала. И она обещала разобраться. А гарантом, сама того не ведая, Шарлотта выставила свои же плохо спрятанные, разбитые, но всё ещё живые чувства. Это было и невыносимо трогательно, и невероятно унизительно. Аластор сделал ещё один глоток виски, стараясь прогнать странный ком в горле и прочистить голову. Алкоголь не помогал. — Как скажешь, — согласился он наконец, и в его голосе прозвучала уступчивость. — Твоё слово мне, разумеется, дорогого стоит. — он опустил стакан и, подумав мгновение, продолжи. — В таком случае… Он плавно обошёл стойку и встал напротив Магне, сократив расстояние до интимного, но теперь это пространство было заполнено не притяжением, а ледяной пустотой. Маска у неё была надета не хуже его собственной — холодное, безучастное лицо наследницы. Но Аластор, знавший каждую её тень, каждую морщинку, видел всё. Видел дрожь в уголках губ, напряжение в скулах, самое главное — эту глубину в глазах, где бушевала буря, которую она с таким трудом сдерживала. Он протянул ей руку. Для скрепления договора, однако в голове было лишь простое желание коснуться её. — Это… сделка? — спросил он, и его голос прозвучал слишком громко в тишине. Шарлотта устремила взгляд на его протянутую ладонь. Что-то в её груди, глубоко внутри, болезненно, необратимо треснуло. Последняя, хрупкая перегородка рухнула, обнажив всю боль. Она медленно, почти механически подняла свою руку и сжала его ладонь. Рукопожатие было крепким, холодным, безжизненным. Руки двух стратегов, скрепляющих перемирие после проигранной обеими сторонами войны. — Сделка, — подтвердила она, глядя прямо в его глаза. И в её взгляде, на миг, промелькнуло что-то такое — прощание, сожаление, бесконечная усталость, — что заставило его пальцы рефлекторно сжаться чуть сильнее, не желая её отпускать сразу. Их руки всё же разжались. Прикосновение оборвалось, оставив после себя лишь ощущение пустоты и холодного воздуха между пальцами. — Это был… крайне увлекательный эксперимент, мисс Магне, — сказал Синнер, и его фальшивая, сияющая улыбка вернулась, став ещё шире, ещё невыносимее. Голос зазвучал так, будто он обращался к слушателям в эфире. — Вы действительно смогли меня развлечь. Дать пищу для ума… От дежавю, от этой ужасающей повторяемости их первой сделки, легче не стало. Стало лишь в тысячу раз больнее. Но Шарлотта больше не могла позволить себе открытые эмоции рядом с ним. Не сейчас. Не когда он снова стал гладким, непроницаемым, чужим. А потому она вежливо улыбнулась в ответ. Улыбка была такой же фальшивой, как его, но в ней не было блеска — только пепел. — Благодарю за опыт, мистер Синнер, — сказала она, и её голос прозвучал чётко, безупречно вежливо. Она сделала маленький, аккуратный шаг назад, создавая дистанцию. Ещё минута — и её может разорвать на части изнутри, и она этого не допустит. Отвернувшись, она прошла к стулу, где висело её пальто. Движения её были плавными, выверенными, как в замедленной съёмке. Аластор наблюдал за ней, не двигаясь с места. В голове у него бился рой мыслей, каждая острее и болезненнее предыдущей. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Горло саднило, будто он наглотался битого стекла. На языке крутились разные слова: оправдания, колкости, что-то совсем иное, мягкое и глупое, — но все они остались неозвученными, запертыми за стиснутыми зубами. А внутренний голос, тот самый, что обычно был таким тихим и подконтрольным, теперь настойчиво, почти истерично твердил всего несколько слов, пока он смотрел, как она старательно скрывая нервозность надевает пальто, застёгивает пуговицы, поправляет воротник. Остановись. Когда она полностью оделась, она снова обернулась к нему и улыбнулась ещё раз. И в этой последней улыбке уже отчётливо проступали трещины, едва сдерживаемые на месте маски. Это была улыбка человека, стоящего на краю. — Полагаю, — сказал Аластор, и его собственный голос прозвучал неестественно громко, — мы с вами… ещё встретимся. — Если дороги пересекутся, — так же формально, холодно парировала Шарлотта. Она уже не смотрела ему в глаза, а куда-то в точку у него на плече. — Всего доброго, мистер Синнер. Чарли. Она развернулась и прошла к двери чёрного хода. Её шаги по деревянному полу были тихими, но каждый отдавался в его висках тяжёлым ударом. Прошу, остановись. Она положила руку на холодную латунную ручку, надавила. Дверь со скрипом открылась, впуская внутрь порыв влажного, холодного ночного воздуха и шум дождя. Шагнув на улицу, в темноту и ливень, она не оглянулась. Дверь медленно, с тихим, но окончательным щелчком, закрылась за ней. Я люблю тебя. Аластор остался стоять один в центре пустого, погружённого в полумрак бара. Тишина, которую она оставила после себя, была теперь абсолютной и губительной. Его рука всё ещё чувствовала холод там, где только что была её ладонь. И тогда маска, наконец, треснула. Его улыбка дрогнула и исчезла. Лицо стало пустым, усталым, по-человечески потерянным. Он повернулся к стойке, взял свой стакан и допил виски до дна. Жидкость уже не горела. Она была просто холодной и горькой. Он поставил стакан. Звук был очень тихим. И в тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра за дверью, он простоял ещё долго, глядя в ту точку, где она только что была, слушая, как в его голове эхом отдаются три последних, так и не произнесённых вслух слова.

***

Бонус: Шарлотта шла по пустой мокрой улице. Асфальт блестел под редкими фонарями, как чёрное зеркало, разбитое бесчисленными струями дождя. Дождь лил как из ведра — не каплями, а сплошной, хлёсткой стеной. Она не пыталась прикрыться, не ускоряла шаг. Её пальто быстро стало тяжёлым, пропитавшись водой, платье прилипло к телу, волосы промокли и падали на лицо. Она не обращала внимания. Физический дискомфорт был ничем по сравнению с той холодной пустотой, что разлилась у неё внутри. Она взглянула вверх, на тёмное, сплошь затянутое тяжёлыми, низкими тучами небо. И там, в разрыве между ними, слабым призрачным пятном светилась полная луна. Её свет, пробивавшийся сквозь водяную пелену, был неясным, расплывчатым, как воспоминание, которое уже невозможно разглядеть чётко. Она остановилась посреди тротуара, подставив лицо ледяному ливню. Капли били в кожу, стекали по щекам, смешиваясь с чем-то другим, более тёплым и солёным. Она смотрела на этот призрачный, недостижимый блеск луны, и её губы сами собой, тихо, почти беззвучно, под аккомпанемент оглушительного шума дождя, начали шевелиться: The moon was all aglow And heaven was in your eyes The night that you told me Those little white lies Глаза вновь защипало, резко, болезненно. И на этот раз она не смогла сдержать всю тяжесть невыпущенных нарушу слёз. Несколько горячих капель выскользнули из уголков глаз, немедленно смытые потоками дождевой воды. Но она их почувствовала — жгучих, предательских. The stars all seemed to know That you didn't mean all those sighs The night that you told me Those little white lies Она всхлипнула — коротким, сдавленным звуком, который тут же утонул в рёве непогоды. И вместе с этим всхлипом, с истерическим, горьким смешком, который больше походил на стон, вырвалось ещё несколько слёз. Песня, старая, полузабытая, теперь звучала в её голове похоронным маршем по тому, что только что умерло в баре «Riddles». I try, but there's no forgetting when evenin' appears I sigh but there's no regretting in spite of my tears Перед глазами, сквозь водяную пелену, стояло его лицо. Привычное. Такое знакомое, ставшее за эти месяцы почти родным. Но с этой новой, леденящей пустотой в глазах. С этой фальшивой, тошнотворно-идеальной улыбкой, которая стёрла всё, что было между ними настоящего. Маска, которую он надел с такой лёгкостью. И которая убила всё остальное. The devil was in your heart But heaven was in your eyes The night that you told me those little white lies Последняя строчка сорвалась с её губ шёпотом, полным такой безнадёжной горечи, что, казалось, даже дождь на миг стих, чтобы её услышать. Она опустила голову, подставив затылок ударам стихии, и просто постояла с минуту, может, дольше, под проливным дождём. Потом прикрыла лицо руками, чувствуя, как мышцы свела судорожная, болезненная гримаса надвигающегося горя. Плечи затряслись. Ал… Она утёрла ладонью лицо, смахивая воду и слёзы, и сделала первый шаг. Потом второй. В сторону дома. Шаги были тяжёлыми, будто она тащила за собой невидимый груз из разбитого стекла и лжи. Ты правда не понимаешь? Она старалась подавить новый, подкатывающий к горлу ком, зажать губы, чтобы не закричать. Но голос в голове, её собственный внутренний голос, кричал сейчас громче, чем когда-либо, заглушая и дождь, и ветер, и весь шум города: Я люблю тебя. Слова висели в воздухе, неозвученные, бесполезные, как та луна за тучами. Никем не услышанные. Кроме неё самой. И от этого было ещё больнее. Она шла дальше, оставляя позади пустую улицу, пустой бар и пустоту в собственном сердце, которая, казалось, никогда уже не заполнится.