The Smile Stitcher

Удивительно, до какой степени обостряется восприятие, когда внутри всё обрывается. Мир начинает бить по нервам с непривычной, почти физической силой. Все чувства затачиваются, как лезвие, — так душа реагирует на внутренний ураган, сметающий на пути любую логику, любой порядок. Он выжигает всё, что было теплого и понятного, оставляя после себя лишь холодный пепел прежних надежд и едкий, металлический привкус боли на языке. Из этого заточенного состояния не выбраться. Еще труднее — сдержать рвущиеся наружу эмоции, которые каждую мелочь превращают в насмешку, в удар под дых. Было противоестественно проснуться на следующее утро и увидеть за окном прежний мир. Блёклое солнце, пробивающееся сквозь утренний туман над Миссисипи, газетчиков на углу, запах кофе и выпечки из соседней пекарни. Для всех этих людей ничего не изменилось. А внутренний мир Аластора Синнера будто перевернули, вывернули наизнанку и выпотрошили с хирургической беспристрастностью. Отсюда — стойкое, навязчивое чувство нереальности происходящего: как будто он горит ярким, немым пламенем, а прохожие даже не замечают запаха гари, что исходит от него. Всё стало до жути сюрреалистичным. Проснуться в шесть, умыться ледяной водой, механически проглотить завтрак, натянуть костюм. Привычная рутина выполнялась на автомате, с остранённостью оператора, наблюдающего за работой чужого, но хорошо знакомого механизма. Руки сами знали, что делать, а ум витал где-то в пустоте, заполненной лишь эхом последних, отчеканенных фраз в пустом баре. «Мисс Магне», «Мистер Синнер», ледяное рукопожатие. На лице Аластора, как и всегда, сияла безупречная улыбка, но сегодня она давила на скулы тяжёлой, чужеродной маской. Её стало невыносимо носить, будто мускулы отвыкли от этой постоянной гримасы и теперь снова, через боль, учились её удерживать. А внутри… внутри было странно пусто. Не тихо — тишина была бы благословением, а именно пусто, выжжено, и от этой пустоты ныло где-то в глубине груди, тупой и навязчивой болью. На радиостанцию он пришёл минута в минуту, как всегда. Но, увидев за пультом знакомое, всегда дружелюбное лицо звуковика, его охватило острое, почти животное желание избежать любого контакта, спастись в тишине своей стеклянной клетки. — Доброе утро, Синнер, — привычно бросил Джоуи, махнув рукой и одарив его чуть более яркой, чем обычно, улыбкой. — Доброе, — отрезал Аластор, не сбавляя шага. Голос прозвучал ровно, бархатисто — годами натренированная автоматика сработала безупречно. Но в нём не было ни привычной утренней бодрости, ни того лёгкого, игривого оттенка, который последние месяцы часто окрашивал его первые фразы дня. Он прошёл, не останавливаясь, к двери своей будки, оставив за спиной лёгкое облако одеколона и ощутимое напряжение. Джоуи недоумённо проследил взглядом за исчезающей за стеклянной дверью фигурой. Аластор никогда не был фанатом пустой болтовни, это да. Но он всегда оставался до ужаса вежлив, многословен в своей изысканной манере, особенно по утрам. Особенно в последнее время, когда казался… смягчённым. Сегодняшнее односложное приветствие формально укладывалось в норму, но било по нервам своей чуждостью. И этот стремительный, почти беглый уход в будку говорил красноречивее любых слов: Синнер сегодня определённо не в лучшем расположении духа. Но дело было не только в этом. Джоуи, проработавший с Аластором бок о бок несколько лет, подметил кое-что ещё. Деталь, кричащую о неправильности именно потому, что она нарушала безупречный, незыблемый порядок вселенной Аластора Синнера. Тот всегда выглядел как с иголочки: безукоризненно уложенные каштановые волны, идеально отглаженная рубашка, галстук-бабочка, завязанная с математической точностью. Сегодня же костюм сидел по-прежнему безупречно, лицо было гладко выбрито, но… не хватало бабочки. Воротник был расстёгнут на одну пуговицу, образуя непривычный треугольник кожи у горла, сама рубашка имела едва заметные, но уловимые следы помятости, будто её не аккуратно повесили, а наспех сняли и надели снова. Под стеклами очков, если приглядеться, залегли тени — не густые синяки, а скорее лёгкая сизая дымка усталости, которой у Синнера никогда не наблюдалось ранее. Одним словом: что-то было не так. Серьёзно не так. И Джоуи, человек наблюдательный и переживший не одну смену настроений своего звездного коллеги, мысленно отступил на два шага назад. Если в отлаженной вселенной Аластора Синнера пошли сбои, самое разумное — заткнуться, делать свою работу и не встречаться с ним глазами. Любопытство в таких случаях стоило засунуть поглубже и придавить сверху тяжёлым ящиком. Аластор прошёл в будку, дёрнув дверь с едва уловимой резкостью, которой он сам себе не позволил бы при свидетелях. За те двадцать минут, что он шёл до станции сквозь хмурое октябрьское утро, мираж относительного спокойствия, возведённый за бессонную ночь, развеялся как дым. Теперь его раздражало всё: бледный, ненужный свет, пробивающийся сквозь тяжёлые тучи, скрип половиц под ногами ассистента за стеной, собственное дыхание, отдающееся эхом в тишине. Улыбка всё ещё держалась на лице — старый, глухой рефлекс. Но как только стеклянная дверь захлопнулась, изолировав его от мира, гримаса наконец рухнула. Она не столько исчезла, сколько перекосилась, сползла вниз, обнажив нижнюю линию зубов и напряжение жевательных мышц. Получилось нечто среднее между оскалом и выражением физической тошноты. На стене тикали часы: без пяти минут до эфира. И впервые за всю свою безупречную карьеру мысль о том, что сейчас придётся взять микрофон и извергать поток обаятельных, отточенных слов, вызывала в Аласторе почти физическое отторжение. Горло сжалось судорогой, язык казался ватным и чужим. Может, это просто усталость? Логичный вывод. Однако он умел не спать сутками, его ум работал как отлаженный механизм и на вторые, и на третьи сутки бодрствования. Но сегодня было иное. Измождение носило не физический, а какой-то глубинный, корневой характер. Как если бы из него выдернули стержень, оставив лишь оболочку, вынужденную имитировать привычные функции. Всю ночь он провёл в непривычной ситуации — стоя у стойки в «Riddles», пытаясь разобрать обломки катастрофы под холодным светом нескольких ламп. После того как дверь закрылась за спиной Шарлотты, улыбка дрогнула и осыпалась, как старая штукатурка. Лицо стало пустым холстом, на котором не было ни злобы, ни расчёта, только усталая потерянность, слишком человеческая, чтобы быть его собственной. Он повернулся, взял свой стакан и допил виски до дна. Опёршись ладонями о прохладную поверхность стойки, он замер. Минута, две. Мозг, обычно работающий с бешеной скоростью, сейчас буксовал, пытаясь обработать только что произошедшее. В ушах стоял высокий, назойливый звон, будто после близкого разрыва снаряда. Не было сил даже на то, чтобы вернуть маску обратно на лицо. Последние остатки праведного гнева, который гнал его вперёд во время дуэли, вымылись, оставив после себя лишь сырую, липкую тревогу и пронизывающий до костей холод. Она ушла. Он сжал переносицу пальцами, зажмурился до боли. Не молитва — попытка заглушить внутренний голос, настойчиво ставящий под сомнение каждый его аргумент. Он отстоял свои границы. Он защитил свой контроль, безжалостно отсек все попытки манипуляции и вызвать в нём чувство вины. Всё сделал правильно, безупречно. Так, как делал с Хаском, когда тот лез со своими грубыми предупреждениями. Так, как делал с Рози, когда её забота грозила перейти в назойливый допрос. Почему же теперь, после этой безупречной победы, внутри было так мерзко и пусто? Почему привычный алгоритм «угроза — отпор — восстановление контроля» дал сбой на финальном этапе? Ты победил. Живот скрутило внезапным, острым спазмом, грудь сдавило так, что дыхание прервалось. В глазах поплыли тёмные пятна. Нет, победа так не ощущается. Победа — это холодное удовлетворение, сладкий привкус власти, ясность ума. Победил ли? Глубокий вдох не принёс облегчения — лишь сдавил грудь тугим обручем сильнее, а в месте, где должно было располагаться сердце, возникла острая, щемящая боль, будто там защемило нерв. Перед глазами, навязчиво и ярко, стояло её лицо. Та холодная, отстранённая маска, за которую она пряталась с мастерством, ничуть не уступающим его собственному. Но её маска была хрупче. В тот миг, когда её пальцы разжали его руку, вся эта напускная, контролируемая стужа начала трещать по швам. Он видел это с пугающей ясностью — как она изо всех сил держится, чтобы не дрогнуть, чтобы не показать слабину. Гордыня Магне была соразмерна его собственной, да. Но она и не собиралась больше обнажать перед ним свои истинные эмоции, когда он сам забаррикадировался за своей идеальной, ничего не значащей улыбкой. От этой картины, такой живой, такой реальной ещё несколько минут назад, стало только хуже. От всех её тщетных попыток скрыть от него эмоции было больнее вдвойне. Потому что он, словно опытный таксидермист, видел каждую трещинку в её ледяной броне. А тогда, в баре, это были уже не мелкие сколы, а глубокий разлом, грозивший в любую секунду обрушить всё её хрупкое самообладание лавиной слёз или ярости. Слова, которые он выплюнул в порыве защиты от нарастающей, удушающей волны вины, теперь растаяли на языке, обнажив свой истинный, горький вкус. О последствиях он тогда не думал. Думал только о том, чтобы оттолкнуть, ранить первым, защитить свою уязвимость самым жестоким из доступных способов — напав на её. «Потому что ты действительно не можешь себя контролировать, Чарли. Ты не можешь! Ты заваливаешься в эти приступы, в эти маниакальные циклы, где две ночи подряд не спишь и не ешь, пока не упадёшь в обморок от истощения! Ты ломаешь мебель и смотришь в стену, как одержимая, если что-то идёт не по твоему! Это болезнь, унаследованная от твоей матери, и ты с ней не справляешься! Ты просто плывёшь по течению, а когда накрывает — превращаешься в неуправляемую, истеричную проблему.» «Ты ведь как бомба замедленного действия, Чарли!» Теперь всё это казалось чудовищным преувеличением, ударом ниже пояса, сознательным выворачиванием её самых уязвимых мест наизнанку. Тон, слова, сам их смысл — всё было пропитано ядом, который он тогда смаковал, как оправдание. Её лицо в тот момент… шок, быстро сменившийся ледяным пониманием. Она явно не ожидала такого. Не от него, не после всего, что было между ними. И эта ложь насчёт сделки с её отцом… Гнуснейшая, трусливая ложь. Сделка с Люцифером его никоим образом не обременяла — напротив, она во многом, если не во всём, совпадала с его собственными негласными правилами. Но он солгал. Снова. Удобно спрятавшись за формальности, лишь бы не произнести вслух три простых слова, которые, возможно, всё бы перевернули. Сгладили углы, дали ей хоть какую-то надежду. «Значит, всё же сделка с отцом… обременительна. Всё сводится к ней. Ясно.» Её голос, тихий, разбитый, лишённый всяких эмоций, кроме усталого принятия, прорезал память острее любого лезвия. Он снова зажмурился, пытаясь выжечь калёным железом эти воспоминания — её взгляд, свои собственные слова, но было бесполезно. Они вросли в сознание, как шрамы. — Блять… — прошипел он в тишину пустого бара, и это слово, грубое и чуждое его обычной речи, вырвалось сдавленным, хриплым выдохом, полным беспомощной ярости на самого себя. Он снова упёрся ладонями в барную стойку, ощущая под пальцами прохладную, полированную древесину. Тяжёлый, прерывистый вздох сорвался с его губ. Самобичевание было для него столь же чуждой концепцией, как и вина, как и признание собственной неправоты. Это были эмоции для слабых, для тех, кто позволял чувствам управлять логикой. Но сейчас, в гробовой тишине опустевшего «Riddles», он позволил себе крошечную, мучительную вспышку этого нового, отвратительного состояния. Всё было сделано неправильно: каждый шаг, каждое слово. Но разве был другой путь? Что он мог сказать или сделать в тот момент, чтобы не довести ситуацию до того ледяного, финального аккорда, который она сама поставила — до предложения «свернуть проект»? Ты мог извиниться, — шипел изнутри голос, отвратительный в своей простоте и насмешливый, как эхо его собственного высокомерия. — Признать, что был неправ. Ты ведь признался, что солгал. Неужели так сложно было добавить ещё пару слов? Аластор скривил губы, будто почувствовал во рту вкус гнили. Признавать вину было омерзительно, унизительно. Это значило добровольно разжать доспехи, позволить этой липкой, чужеродной волне накрыть с головой, дать ей власть. Всё равно что накинуть удавку на собственную шею и передать верёвку в чужие руки. Он устало поднял глаза, скользнув взглядом по рядам бутылок, мерцающих в полумраке. В густом, табачно-спиртном воздухе повис немой, давящий вопрос, от которого не было спасения: А что теперь? Что, собственно, только что произошло? Не просто ссора. Не очередной раунд их интеллектуального фехтования. Осознание, медленное и неумолимое, как сползание ледника, начало доходить до него во всей своей окончательной полноте. Эксперимент закончен. Сделка расторгнута. И это означало, что Чарли перестанет быть Чарли. Она снова станет мисс Магне. В лучшем случае — отстранённой и вежливой Шарлоттой. Та стена, что рухнула между ними месяцы назад, вырастет вновь, выше и неприступнее прежней. И он больше не сможет делать того, что позволял себе в её присутствии все эти недели. Нельзя. Слово отдалось в висках тупым ударом. Нельзя касаться её, ощущая под пальцами тонкую ткань платья и тёплое дыхание кожи под ней. Нельзя смотреть на неё так пристально и долго, чтобы замечать, как солнечный луч играет в её светлых волосах, или как тень ресниц падает на щёки, когда она сосредоточена. Нельзя называть её тем коротким, ёмким «Чарли», которое в его устах звучало как признание. Нельзя целовать, теряя счёт времени и пространству, находя в этом хаосе единственную точку покоя. Нельзя проводить с ней часы и дни в том странном, спокойном симбиозе, где тишина между ними была насыщенной и тёплой, а не пустой. Он больше не сможет говорить с ней обо всём — от циничных наблюдений за человеческой природой до абсурдных мелочей. Не сможет наблюдать, как она склонилась над бумагами, закусив губу в задумчивости. Не сможет просто ощущать на себе её взгляд — тёплый, живой, понимающий. Не сможет чувствовать прикосновение её ладони, которая была единственным местом в мире, где его собственная кожа не казалась ему чуждой или отталкивающей. Теперь доступ к этим островкам тишины, к этому личному, не требующему рецепта лекарству от скуки, от шума в голове, от всего — был наглухо закрыт. И Аластор Синнер, к своему глубочайшему, яростному недоумению, начинал понимать, что этот аспект их новой, ледяной сделки его категорически не устраивает. Нервный, сухой смешок вырвался из его груди, предательский и противный, похожий на треск ломающейся ветки. Чарли действительно была мастером сделок. В этом она не уступала ни ему, ни своему отцу. Она методично перечислила все пункты расторжения их договора, но с гениальной, жестокой точностью опустила самое главное — что именно будет означать на практике этот «роспуск». В целом, он и сам мог бы додуматься раньше. Он же понимал, что скрывается за холодным «свернуть проект». Просто осознать весь чудовищный масштаб потерь у него тогда не хватило ни времени, ни, как он теперь понимал, мужества. Аластор провёл рукой по лицу, ощущая под пальцами непривычную жесткость щетины и влажную прохладу кожи. Горло сдавило тугим узлом. Он с отвращением дёрнул за воротник, расстегнув ещё одну пуговицу, пытаясь дать доступ воздуху, которого катастрофически не хватало. Жест не помог — комок из колючей проволоки, казалось, застрял где-то глубоко внутри. Именно в этот момент за его спиной раздался знакомый скрип двери, ведущей из бутика. Он мысленно выругался снова, с той смачной, беззвучной яростью, на которую был способен. Самое время, — едко заметил он про себя, уже слыша за спиной тяжёлые, шаркающие шаги Хаскера. — Рози ушла домой, — пробурчал бармен, его взгляд, подобно радару, прошелся по пустым столикам, заглянул в тёмные углы. — Сказала передать, чтобы ты не расслаблялся — устроит тебе взбучку позже. За то, что, цитата, «испортил атмосферу». Аластор не ответил. Любое слово, сорвавшееся сейчас с его языка, вышло бы пропитанным такой концентрацией сарказма и цинизма, что могло бы отравить воздух. Он и так позволил себе сегодня больше, чем когда-либо. Молча, почти механически, он прошёл за стойку. Его рука, будто сама по себе, потянулась не к привычному виски, а к высокой, стройной бутылке с джином. Горьковатый, хвойный дух сейчас казался более уместным, чем смолистая сладость выдержанного ячменя. Виски моментально попал в опалу. Хаск, тем временем, закончил инспекцию и, окончательно убедившись, что Шарлотты Магне в помещении больше нет, тяжело, со свистом выдохнул. Напряжение, сковавшее его плечи с момента её появления, немного ослабло. Я тебя ведь чуть ли не умолял взглядом, кретин, слова выбирать, — устало обратился он к Синнеру мысленно, наблюдая, как тот наливает себе полный стакан прозрачной жидкости и залпом выпивает добрую половину. Улыбки на его лице не было и в помине. Он даже не пытался её натянуть — это было, пожалуй, самым шокирующим. И полное, абсолютное игнорирование бармена сейчас воспринималось не как оскорбление, а скорее как нежданная милость судьбы. Хаск был морально готов к немедленной и жестокой контратаке. Молча, бармен прошёл за стойку, встал по другую сторону от Аластора и вытащил из потаённого ящика, припрятанный для крайних случаев скотч. Не вопрос, не предложение — просто констатация факта, что сегодняшний вечер заслуживает исключения из всех правил. Аластор стоял, уставившись в стену, где тень от полки с бутылками образовывала причудливые, зловещие узоры. Он размышлял о чём-то далёком и болезненном. Челюсть его была сведена таким напряжением, что выступали жёсткие узлы мышц на скулах. Несколько прядей тёмных волос выбились из безупречной укладки и беспомощно упали на лоб. Хаск был уверен, что Синнер будет молчать до самого конца света, а злить его сильнее в таком состоянии не входило даже в его грубые планы. Однако радиоведущий и тут сумел его удивить. — Она давно сюда пришла? — спросил Аластор, не отрывая взгляда от стены. Голос его был низким, хриплым, будто протёртым наждачной бумагой. — Часа за полтора до тебя, — ответил Хаск, отхлёбывая свой скотч. — Пришла уже с этой миной вместо лица. Отдала приказ всех посторонних выпроводить, бар закрыть. — Он поморщился, вспоминая. — Я сначала не понял, что к чему. Огрызнулся. — Получил? — спросил Синнер с невесёлой, кривой усмешкой, которая даже отдалённо не была похожа на его обычную улыбку. — Рожу мою испуганную видел, когда явился? — бармен флегматично ткнул пальцем в своё же лицо. — Шарлотта хоть и выглядит как хрупкая принцесса, но надо не забывать, кто её родители. И кто она сама. Аластор не ответил. Он медленно прошел обратно к своему барному стулу, достал из внутреннего кармана пиджака портсигар. Движения были точными, почти церемониальными, но в них чувствовалась какая-то неестественная замедленность. Он извлёк сигарету, закурил, глубоко затянувшись. Дым вырвался густым, беспокойным облаком. Хаск молча наблюдал за ним, за этой странной, тихой метаморфозой. Он, конечно, видел изменения в боссе и раньше — особенно яркие с тех самых пор, как в его жизни появилась Шарлотта Магне. Но сейчас эти изменения обнажились с пугающей, почти неприличной откровенностью. Исчезла не просто маска — исчез тот самый стержень, железная воля, делавшая Аластора Синнера скорее явлением природы, чем человеком. На его месте сидел просто уставший, раздражённый мужчина с пустым взглядом и сигаретой в дрогнувших пальцах. Это было незнакомо, тревожно и — как ни парадоксально — по-новому, почти по-человечески комфортно. — Я сейчас возможно огребу уже от тебя, — начал бармен, медленно вращая стакан в руках, — но я могу узнать, что произошло после нашего ухода? Синнер наблюдал за кольцами сигаретного дыма, поднимающимися к закопчённому потолку. В его взгляде была странная отстранённость, будто он сам не до конца понимал, что случилось, и как теперь с этим быть. Он был похож на человека, только что пережившего землетрясение — всё знакомое вокруг внезапно стало хрупким и ненадёжным. — Как ты и просил, — подал он голос наконец, низкий и лишённый всяких модуляций, — друг друга не убили. Хотя и разговором это назвать трудно. Больше похоже на… обмен казнями. Хаск лишь кивнул, не сводя с него пристального взгляда. — Она предложила расторгнуть сделку, — добавил Аластор после тяжёлой, давящей паузы. Слова повисли в воздухе, как приговор. Бармен медленно выгнул бровь, морщина на переносице углубилась. — А ты? — А я… — Аластор сделал ещё один крупный, обжигающий глоток джина, будто пытался смыть с языка горький привкус этого признания, — согласился. Хаск смотрел на него в полном, откровенном недоумении. Ему казалось, что его контузило — он слышал каждое слово, понимал их буквальный смысл, но они отказывались складываться в осмысленное, логичное целое. Это была какая-то абсурдная алгебра, где два плюс два вдруг равнялось беспросветной пустоте. Ещё вчера Синнер стоял в его квартире, курил и молча признавал, что любит эту женщину. Сегодня же он сидел тут, с отстранённым, пустым лицом, и выдавал, что они… расстались. — Постой, постой… — сказал бармен, медленно ставя свой стакан на стойку. Звук был негромким, но в тишине бара прозвучал как выстрел. — Ты… что сделал? Глаза Аластора на мгновение полыхнули холодным, бездонным пламенем. Хаск не мог понять, направлена ли эта злоба на него за глупый вопрос, или на самого себя за тот чудовищный поступок, который он только что совершил. — Согласился, Хаскер, — повторил радиоведущий, и в его голосе прозвучала сталь. — Мы заключили новую сделку. Чарли… — он осёкся, и на его лице мелькнула тень почти физической боли. Имя обожгло ему язык, как будто он произнёс запретное заклинание. Теперь у него не было права. — …она поговорит с отцом: от сделки с ним меня освободят. В планах «Эдема» я участия больше не принимаю. — То есть мы уходим из организации? — спросил Хаск, мгновенно переключаясь в практическую плоскость. Его мозг искал хоть какую-то опору в этом хаосе. Синнер медленно покачал головой. — Право уйти или остаться сохраняется за мной, — ответил он. Голос снова стал ровным, бесцветным. — Мы остаёмся, друг мой. Просто… на прежних условиях. Хаск сделал ещё один крупный глоток скотча и поморщился, но на этот раз не от крепости напитка. — Она сказала, как узнала о Вальдесе? Аластор бросил на него взгляд из-под полуприкрытых век. Судя по всему, Шарлотта лишь в общих чертах сообщила Рози и бармену, что у неё есть неотложный, личный разговор с Синнером, и озвучила тему. Но деталей, источника утечки — не прояснила. Вместо ответа он медленно перевёл взгляд на барную стойку, туда, где всё так же лежал потрёпанный блокнот в кожаном переплёте, принадлежавший детективу центрального отделения, который несколько лет гонялся за тенью Карателя. Хаск, следуя за его взглядом, подошёл и взял блокнот в руки. Кожа была холодной и шершавой. — Последняя страница записей, — прокомментировал Синнер, не глядя на него. — Там описание трупа и идентификация личности. Хаск молча пролистал страницы, остановившись на нужной. Его глаза пробежали по знакомому, неровному почерку, по сухим, протокольным формулировкам, описывающим то, что он сам видел в переулке всего несколько дней назад. Он поморщился, будто учуял запах разложения. — Почерк знакомый, — буркнул он, шлёпнув блокнотом о стойку. — Либо Джеймс, либо Рик. Они вдвоём вели это дело после того, как я ушёл. — Он перевёл тяжёлый взгляд на Аластора. — Откуда он у неё? — А вот этого она не сказала… — выдохнул Аластор, и в этом выдохе слышалось не раздражение, а какая-то странная, усталая беспомощность. — И судя по всему, не хочет, чтобы я знал. Пообещала, что разберётся сама. Бармен снова выгнул бровь, на этот раз с явным неодобрением. — И я по-твоему должен поверить, что ты дашь ей это сделать? Синнер усмехнулся. Это был короткий, беззвучный, ядовитый звук. — О, я бы с величайшим удовольствием разобрался сам, — прошипел он. — Однако, она, кажется, горит желанием заняться этим лично. А теперь, учитывая наши новые… деловые отношения, я не могу просто так взять и наплевать на её правила. К тому же… — он замолчал, его взгляд ушёл в никуда, вспоминая её лицо в тот самый миг, когда она произнесла эти слова. То, как в её глазах — обычно таких ясных и аналитических — промелькнула сложная, почти невыносимая смесь: щемящая забота, нежность, которая обожгла его даже сейчас, и под ней — холодный, ядовитый огонь злобы, направленный на того, чьё имя она так и не назвала, но кто осмелился посягнуть на его тайну. — …она дала своеобразный гарант. Молчаливый, но очень убедительный. Хаск не стал спрашивать, что за «гарант» мог быть настолько убедительным, чтобы Синнер отступил и передал бразды правления в чьи-то чужие руки. Не нужно было быть гением: достаточно было видеть, как тот сидит сейчас — с разбитым взглядом, с дрожью в пальцах, сжавших стакан, с тем странным оттенком в голосе, когда он вспоминал её выражение лица. Аластор, пусть и согласился расторгнуть их извращённую, сложную игру в отношения, которая неожиданно для них обоих обрела плоть, кровь и искренность, попросту любил её. И, что ещё невероятнее, доверял. Даже сейчас. Особенно сейчас. — Ладно, хуй с ним, — согласился Хаск наконец, откидываясь на спинку своего стула. — Если она сказала, что решит вопрос — значит решит. — Он сделал паузу, его взгляд стал пристальнее. — Хотя было бы славно знать, что она при этом сама не пострадает. Синнер лишь согласно, почти незаметно кивнул. Это был не ответ, а скорее признание собственного, тёмного опасения, которое он сам загнал глубоко внутрь. Наступила тяжёлая пауза, наполненная лишь потрескиванием льда в стаканах и далёким гулом города за толстыми стенами. Хаск выждал, потом снова повернулся к Аластору, его лицо было серьёзным, лишённым обычной едкой насмешки. — Что… будем делать? — спросил он прямо. — Ты ведь врубаешься, что произошло, да? Я честно понятия не имею, какой конкретно хуйни ты ей наговорил, что в итоге всё закончилось так… — он развёл руками, обозначая пустой бар и всю эту гнетущую атмосферу крушения. — А что я должен был сказать, по-твоему, Хаскер? — съязвил Аластор. Голос его снова приобрёл тот опасный, бархатисто-ядовитый оттенок, который предвещал бурю. Но теперь в нём слышалась не сила, а хрупкость — как тонкий лёд, готовый треснуть под собственной тяжестью. Хаск не дрогнул. Он видел, как в глазах Синнера снова вспыхивают искры гнева, но бармен понимал, что сейчас лучше озвучить мысль и быть за это убитым, чем молча наблюдать, как этот конкретный, ставший ему по-своему близким псих, окончательно теряется в собственноручно созданном дерьме. — Ты и сам прекрасно знаешь, что обычно говорят люди, когда сделали что-то неправильно, — ответил он, не повышая голоса. Его слова падали в тишину с весом булыжников. — Я не спорю: я в этом тоже виноват. Я порекомендовал тебе держать Магне подальше от этого дела изначально. И я чую, что за это ещё успею расплатиться. — Он сделал глоток, смотря Аластору прямо в глаза через край стакана. — Но ты… Я давно завязал с рулеткой, Ал. Но в этом конкретном случае я готов ставить всё, что у меня есть, на то, что если бы ты просто извинился… то это что-то могло бы изменить. Может, не всё, но что-то. Синнер скривился, будто от внезапного спазма. Теперь голос бармена сливался в унисон с ядовитым хором его собственного разума, превращая внутреннюю пытку в публичную казнь. И, возможно, как ни было это омерзительно и унизительно признавать, оба — и этот циничный ворчун, и его собственный предательский рассудок — были правы. Извинение, признание своей неправоты, может даже просто объяснение истинной причины — этот жалкий, человеческий жест, который он презирал как проявление слабости, наверняка мог бы… не исправить всё, но сбить остроту, смягчить падение. Оставить хоть какую-то щель в захлопнувшейся двери. Он сделал ещё один глоток джина, и жидкость обожгла горло, не принеся ни тепла, ни забытья. Продолжать этот разговор, а уж тем более копаться в своих чувствах, выворачивая их на свет перед Хаском, не хотелось категорически. — Жребий брошен, друг мой, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал чуть хриплее, чем он планировал. — Слова сказаны, а время отмотать назад невозможно. — Ты всё ещё можешь… — начал Хаск, но Синнер резко, почти отчаянно, перебил его. — Достаточно. — В этом слове не было привычной ледяной силы, только измождение. — Я не желаю возвращаться к этой теме, Хаскер. — Он хотел бы вложить в фразу всю мощь своего сарказма, весь гнев, но запас, казалось, иссяк окончательно, оставив после себя лишь усталость и то противное, липкое чувство пустоты, которое хуже любой боли. Он поднялся с барного стула, движение было чуть менее грациозным, чем обычно, и направился к узкой деревянной лестнице, ведущей в бутик. Нужно было забрать пальто и уйти. Уйти из этого места, пропитанного её духами, её смехом, ею самой. — Аластор. Синнер замер на первой ступеньке, не оборачиваясь. Спина его была напряжена струной. — Если тебе нужно будет поговорить… Слова Хаска вызвали в нём новый прилив усталого, бесплодного раздражения. Но за ним, как холодное дно под рябью на воде, скрывалось горькое понимание: не с ним. Не с Хаском, не с Рози, не с кем бы то ни было в этом мире. Та, с кем он мог позволить себе не скрывать мыслей, говорить откровенно о самом тёмном и чувствовать при этом не угрозу, а спокойствие, теперь была вне зоны доступа, отключена от его частоты. — Благодарю, дружище, — ответил он, и голос его снова обрёл отполированную, безупречную гладкость, звучащую фальшиво даже в его собственных ушах. — Но я не нуждаюсь в услугах психоаналитика. Хаск молча кивнул, не настаивая. Он видел, как напряглись плечи уходящего, как тот сделал паузу, будто собираясь что-то добавить, но так и не нашёл слов. — И всё же, — сказал бармен уже ему в спину, голосом, лишённым всякой издёвки, каким-то неожиданно простым, — если понадобится поговорить… то у тебя всегда есть бармен под рукой. Без всякого анализа. Просто бармен. Аластор не ответил. Он лишь резче дёрнул плечом, словно сбрасывая невидимую тяжесть, и шагнул вверх по лестнице, растворяясь в тёмном проёме, ведущем в пустой, запертый на ночь бутик. Внизу остался только Хаск, тяжёлый скотч и давящая тишина, в которой эхом висели невысказанные слова и груз только что совершённой, необратимой ошибки. Синнер вернулся домой спустя полчаса — точный, механический маршрут, пройденный в полной тишине, сквозь пустые ночные улицы, которые казались ему декорацией к какому-то унылому спектаклю. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком. В прихожей он сбросил пиджак, он грузно упал на вешалку. В гостиной, при холодном свете одной включённой лампы, он сдернул с себя рубашку и бросил её на спинку дивана. Белая ткань легла бесформенным пятном, напоминающим сброшенную кожу. Он поднялся по лестнице в спальню. Только войдя, он остановился на пороге, как вкопанный. Взгляд его упал на кровать. Всего пару дней назад… Всего каких-то жалких сорок восемь часов назад Чарли ночевала здесь. Он помнил как каждые четыре часа она просыпалась, и её тёплое, сонное тело шевелилось рядом. Она включала прикроватный светильник, и в его мягком золотом свете её лицо становилось сосредоточенным, почти профессиональным. Она проверяла его швы — те самые, что она сама наложила. Её пальцы скользили по его коже с хирургической точностью и в то же время с такой щемящей нежностью, что каждое прикосновение отзывалось в нём не дискомфортом, а чем-то глубже, тревожнее и ценнее. Она обрабатывала рану, её дыхание было ровным и спокойным, а запах её шампуня смешивался с запахом антисептика, создавая странную, интимную алхимию. Каких-то два дня назад она была здесь, смеялась его циничным шуткам, целовала его так, будто пыталась извлечь из него всю накопленную годами горечь, и её пальцы медленно, почти лениво перебирали его волосы, пока он, отбросив все защиты, просто лежал и существовал. Синнер медленно снял очки. Мир мгновенно расплылся, стал мягким и неопределённым, словно пытаясь стереть чёткие границы сегодняшнего кошмара. Он отложил их на прикроватную тумбу, рядом с латунным будильником, тикающим в тишине. Всего пару дней назад всё было… идеально. Вальдес был мёртв, его гниющая тень больше не могла коснуться её даже взглядом, а Чарли лежала в его постели, её спина прижималась к его груди, её дыхание было медленным и глубоким, и дом — этот всегда стерильный, упорядоченный мавзолей — дышал. Он был наполнен тихими звуками её присутствия, казался теплее и комфортнее. Сейчас же тот же самый дом, та же спальня, тот же воздух, которым он дышал, напоминали склеп. Холодный, вымерший, где даже эхо казалось приглушённым толстым слоем пыли на воспоминаниях. И в этом склепе он провёл ночь, хороня остатки своего спокойствия в бесконечных, бессмысленных кругах мыслей, пытаясь убедить самого себя, что всё… нормально. В сущности… разве не так? Он просто вернулся туда, откуда они начали. В точку отсчёта. Туда, где он был до всей этой абсурдной «сделки» с Чарли, до их первой встречи в переулке за «Riddles», до того, как её голос и ум ворвались в его отлаженную вселенную как яркая, хаотичная комета. Туда, где был полный, абсолютный контроль и безупречный порядок. Где царила идеальная, хирургическая стерильность, не осквернённая чужими вещами, чужими запахами, чужими эмоциями. Туда, где был только он. Только он. Один. Кажется, второй раз в жизни это слово — всегда бывшее для него синонимом безопасности, силы, неприступности — вызвало у него волну острого, почти физического отвращения. Не потому, что одному было плохо. Нет. Одиночество было его естественной средой, его броней, его царством. А потому, что в этом одиночестве было хорошо ровно до того момента, пока он не встретил Чарли. Пока не узнал, что существует человек, способный видеть сквозь все его маски, принимать всю его изнанку — и Карателя, и эгоиста, и неловкого в чувствах мужчину. Теперь он распробовал вкус этого знания, и возвращаться обратно в одиночество, зная, что своими руками отгородился от тихой гавани ледяной стеной, было не просто неприятно. Это было непривычно до тошноты, как ампутация только что обретённой конечности. Он снова был целым, самостоятельным, замкнутым миром, но мир этот внезапно показался ему тесной, душной, безнадёжно пустой клеткой. И теперь, на радиостанции, после этой бессонной ночи, наполненной попытками залатать душевную дыру и бессмысленным пережёвыванием одних и тех же мыслей по кругу, Синнер чувствовал себя, казалось, ещё хуже. Баррикады, которые он всю ночь возводил вокруг пустоты — из логики, цинизма, привычных ритуалов — держались, но были такими хлипкими, что любая мелочь грозила их обрушить. За стеклом Джоуи, поймав его взгляд, молча махнул рукой. Жест был чёток и профессионален: пора. Аластор кивнул, коротко и резко. Он сделал глубокий вдох, но воздух не принёс облегчения, лишь сильнее сдавил рёбра. Он щёлкнул тумблером. Лампочка «В ЭФИРЕ» загорелась зелёным, холодным, бездушным светом. — Доброе утро, Новый Орлеан! — бархатный тембр полился в микрофон, гладкий и сладкий, как патока. Голосовые связки, годами тренированные, выполняли свою работу безупречно. — Как и всегда, утренний эфир с Радио Демоном! Это утро среды выдалось довольно хмурым, не так ли, леди и джентльмены? Чтож, позвольте мне скрасить ваш день! Ведь если небо отказывается дарить нам солнце, мы должны зажечь его сами, не правда ли? Голос был идеальным, тон привычно игривым, с лёгкой, завлекающей интригой. Улыбка сквозила в каждом подъёме интонации, в каждой шутке, в каждом плавном переходе к следующей музыкальной композиции. Никто из тысяч слушателей, заваривающих кофе, собирающихся на работу, никогда и ни за что не догадался бы, что их харизматичный ведущий, это вечное воплощение ироничного спокойствия, сейчас симулировал так упорно, как никогда прежде. Никто не предполагал, что за этим бархатом скрывался не человек, а хорошо запрограммированный автомат, чьи шестерёнки скрипели от напряжения. Аластор вёл эфир безупречно. Шутки, новости, плавные переходы, лёгкая, ненавязчивая философия — всё было на своих местах. Но мысли его, словно назойливые мухи, то и дело ускользали от сценария. Они пробирались сквозь щели в концентрации, пока, наконец, не стали кружиться вокруг одного и того же, навязчивого, мучительного вопроса, отбивая такт стуку его собственного сердца. А как сейчас она? Осознание пришло с запозданием, болезненным и ясным. В своей привычной, эгоцентричной манере он всё это время думал только о себе, о своей боли, о своей потере контроля. Он даже не задался вопросом, а что происходит сейчас с самой Шарлоттой Магне. Что она делает в эту минуту? Спит ли в своей постели, или, как и он, провела всю ночь без сна, уставившись в потолок? Думает ли о нём и о их ссоре? О тех жестоких словах, что он швырнул ей в лицо, как гранату? Сжимает ли подушку, пытаясь заглушить ту же пустоту, или её ярость до сих пор горит холодным, неутолимым пламенем? А может быть, прямо сейчас, в эту самую минуту, она слушает его. Включает радио в своей кухне, и его голос, такой знакомый, такой дорогой и такой же лживый, льётся в её пространство. Что она почувствует, слыша его? Ненависть? Тоску? Или ледяное безразличие, которое было бы в тысячу раз страшнее? Время для анализа собственных эмоций и оправданий закончилось. На его место пришли вопросы о ней. И эти вопросы, эти образы — её возможные слёзы, её гнев, её молчание — кололи острее любой самокритики, делали внутреннюю пустоту невыносимой. Каждая шутка, сказанная в микрофон, каждый весёлый музыкальный переход отдавались в его душе фальшивым, издевательским эхом. Он развлекал целый город, но не мог дать ответа на единственный вопрос, который имел значение. И, казалось, не мог сделать ничего, чтобы хоть как-то исправить то, что натворил. По крайней мере сейчас.

***

Утро в доме Шарлотты началось ближе к четырем часам дня, если это вообще можно было назвать утром. Скорее, это было болезненное, вымученное пробуждение в сумерках собственной жизни. Сознание всплывало медленно, неохотно, цепляясь за последние обрывки беспокойного, бессюжетного сна, где всё было серым и беззвучным. И тут же, едва она попыталась поднять тяжёлую голову с подушки, её накрыла волна невыносимой, пульсирующей боли. Казалось, череп раскалывается пополам от внутреннего давления. Простонав — хрипло, беззвучно — от жжения в висках, похожего на то, будто на неё уронили целое фортепиано, Чарли упала обратно на подушку. Влажная от пота и, возможно, от невысохших следов слёз, она пахла тоской и бессилием. Именно поэтому она ненавидела слёзы всей душой. Не сам акт плача — это было хотя бы катарсисом, пусть и болезненным. А то, что наступало после. Это омерзительное, похмельное состояние целого дня: невозможность вдохнуть полной грудью, опухшие, зудящие веки, раздражённые едкой солью, резь в глазах при любом свете и эта ужасная, давящая мигрень, провоцирующая тошноту и заставляющая мир плыть перед глазами. Она проклинала себя каждый раз, когда сдавалась и позволяла себе эту слабость. Проведя рукой по лицу, пытаясь стереть с него следы ночного кошмара, она продрала глаза. Ресницы слиплись, веки опухли и отяжелели. Память о вчерашнем вечере обрушилась всей своей чёрной, холодной массой. Ночью был жуткий, беспощадный ливень. До дома она добралась уже промокшая до нитки, едва удерживая равновесие на скользких тротуарах и сдерживая новый приступ рыданий, который рвался наружу с каждой вспышкой молнии. Стоило переступить порог, сбросить с плеч тяжёлое, намокшее пальто, как дамба окончательно рухнула. Не снимая платья, с которого стекали ручейки воды на паркет, она на ощупь нашла в кармане пальто свой портсигар. Дрожащими пальцами она извлекла сигарету, закурила, прислонившись к стене в прихожей. И тогда слёзы полились сами собой. Сначала тихие, почти беззвучные, просто влага, стекавшая по щекам и смешивающаяся с дождевой водой. Потом они понесли с собой воспоминания. В голове, чётче любого эфира, звучал его голос. Не тот бархатный, игривый тембр Радио Демона, а другой — плоский, металлический, лишённый всяких эмоций, кроме холодной, расчётливой жестокости. Его слова. Каждое слово. «Потому что ты действительно не можешь себя контролировать, Чарли.» «Это болезнь… и ты с ней не справляешься.» «Ты ведь как бомба замедленного действия.» В груди укололо с такой силой, что она согнулась пополам, непроизвольная гримаса боли исказила её лицо. Нижняя губа задрожала, и слёзы, до этого медленные, хлынули стремительным, горячим потоком. Она соскользнула на пол в прихожей, спиной к холодной стене, и сделала ещё одну глубокую, обжигающую затяжку. Ну почему? Первый всхлип прорвался в тишину дома — надрывный, некрасивый, смешавшийся с горьким, сиплым смешком, не имевшим ничего общего с весельем. Звук собственной слабости был ей отвратителен. Почему же так больно падать? Перед глазами, будто выжженное на сетчатке, стояло его лицо. С этой фальшивой, статичной улыбкой, будто пришитой к губам наглухо хирургическими нитями. Раньше она не казалась ей такой… кукольной. Может, потому что она не была направлена на неё? Или потому что она отвыкла видеть эту маску за те месяцы, когда он позволял ей видеть то, что скрывалось за ней? Когда они были вместе, его улыбки были другими — мягче, согретыми изнутри, с морщинками у глаз. И когда его взгляд встречался с её, в этих улыбках читалось что-то неуловимое, нежное. Или ей это всё лишь казалось? Была ли это просто ещё одна, более изощрённая иллюзия, в которую она так отчаянно хотела верить? Пепел с сигареты падал прямо на дорогой персидский ковёр, но Чарли было на это глубоко плевать. Она уставилась в одну точку на стене полуприкрытыми, затуманенными влагой глазами, судорожно ловя ртом воздух и не зная, как остановить эту внутреннюю бурю. Гнев не утих — он преобразовался. Переплавился в чёрную, тягучую субстанцию, которая пожирала не только обиду, но и остатки надежды. От одного лишь мысленного повторения его фразы — «Да. Я солгал.» — её передёргивало. От этой интонации, от самой простоты признания, звучавшего без тени сожаления, без попытки как-то смягчить удар. Просто констатация факта, холодная, как лезвие ножа. Ты ведь хотела честности? — безжалостно говорила она себе, затягиваясь до головокружения. — Ты её получила. В полном объёме. Так и было. Однако… всё это было неправильно. Больно. Невыносимо жестоко. Честность не обязана была быть таким орудием пытки. Хотя чего, с другой стороны, стоило ждать? Шарлотта Магне никогда не носила розовых очков. Она знала, в кого влюбилась. Она видела тёмные уголки его души, принимала их, изучала с тем же холодным интересом, с каким он изучал её. Она знала, каким безжалостным, каким циничным, каким манипулятивным мог быть Аластор Синнер. И всё равно, несмотря на все факты, на всё понимание его натуры, она почему-то ждала чего-то иного. Ждала, что с ней он будет другим. Что не станет лгать, что не станет прятать за очередной маской ту правду, которая могла бы их разрушить. Наивная, глупая… Его слова о её нестабильности, о наследственной болезни, жгли горло ещё сильнее, чем сигаретный дым. Они заставляли её ловить воздух судорожными, беспомощными глотками и выдыхать с громкими, неуправляемыми всхлипами. Казалось, её душат невидимые руки. Самое страшное было не в том, что он сказал, а в том, что в этих словах была… правда. Уродливая, гиперболизированная, вывернутая против неё, но правда. Неужели он действительно так о ней думал? Неужели всерьёз считал её неуравновешенной истеричкой, ребёнком, ведущимся на любую провокацию, овечкой, которой нельзя доверять острый нож? Может, так оно и было. Но была ли в этом её вина? Виновата ли она в том, что родилась такой — с этими приступами ярости, с этой хрупкой психикой, с этой кровью, несущей в себе семена безумия её матери? На этот вопрос Чарли ответа не находила, только бесконечную, утомительную вину и стыд. Все его слова, его выражения, его тон вчера — всё это так сильно отличалось от того, что она привыкла слышать. Не было витиеватых фраз, сложных философских отступлений, бархатного спокойствия. Была прямая, грубая атака. Загнанная в угол пантера, скалящая зубы и рычащая на любое движение. И оттого все его слова казались ещё более правдивыми, искренними — ведь если он отбросил свой главный инструмент, свою витиеватую речь, значит, говорил то, что думал на самом деле? Говорил правду? Легче от этой мысли, конечно, не стало. Наоборот. Чарли обняла себя за колени, прижавшись лбом к костлявым суставам. Она не могла подавить дрожь, сотрясавшую всё её тело, не могла заглушить громкие, раздирающие горло рыдания, которые эхом отдавались в пустом, тёмном доме. Она сидела на полу в луже собственного горя, в мокром платье, с сигаретой, догоравшей между пальцев, и хоронила не просто отношения. Она хоронила веру в то, что кто-то может принять её целиком, с её трещинами и демонами, и не использовать это против неё в первую же минуту слабости. Она не была уверена, сколько так просидела. Время в прихожей текло густым, липким сиропом, лишённым привычных отметок. Сигарета в её пальцах потухла сама собой, истлев до фильтра, оставив после себя лишь смрадный шлейф и крупинки пепла на её ладони. Но дискомфорт — физический, навязчивый — постепенно начал пробиваться сквозь туман душевной боли. Мокрая ткань платья, холодная и неприятно прилипшая к коже, паркет под босыми ногами, ломота в спине от неудобной позы — всё это настойчиво напоминало о теле, которое, в отличие от души, не могло раствориться в страдании. Вытерев слёзы тыльной стороной ладони — жест грубый, почти злой, — она опёрлась о стену и с трудом поднялась. Ноги были ватными, голова кружилась. Она дошла до кухни, машинально стряхнула окурок в пустую пепельницу, стоявшую на столешнице — немой свидетель давно минувших ужинов и спокойных разговоров. Потом, чуть покачиваясь, будто после тяжёлой болезни, она побрела наверх, в спальню. Магне не помнила, как разделась. Пальцы, казалось, действовали сами по себе, с трудом справляясь с пуговицами на промокшей, тяжёлой ткани. Не помнила, как скинула платье в бесформенную мокрую кучу на пол. Помнила лишь ощущение холодной, чистой простыни под кожей и влажную прохладу подушки, в которую она уткнулась лицом, закрыв глаза, надеясь, что темнота поглотит всё. И слёзы пришли снова. Тихие теперь, измождённые, без рыданий — просто влага, сочащаяся сквозь сомкнутые веки и впитывающаяся в хлопок. Она лежала неподвижно, позволив им течь, уже не борясь. И в этом состоянии полной душевной и физической истощённости, не заметив сама того, она отключилась — не сон в полном смысле, а тяжёлый, беспробудный провал в небытие. Сейчас же, придя в себя, она лежала, уставившись в потолок. Потом медленно, с трудом, перевела взгляд на часы на прикроватной тумбе. Цифры ясно показывали, что утро давно и безнадёжно упущено, день перевалил за зенит и теперь неумолимо катился к ранним осенним сумеркам. Она лишь флегматично выдохнула. Какое-то странное, пустое спокойствие наступило после вчерашней бури. Кажется, запас эмоций она полностью истратила вчера. Резервуар со слезами, как она чувствовала, уже снова был полон до краёв — стоило лишь тронуть определённую мысль, и влага снова навернётся на глаза. Но сил, да и желания, скатываться в беспрерывные, никому не нужные и бессмысленные рыдания, уже не было. Была только усталость, глубокая и всепоглощающая, и странное онемение где-то внутри. Первым, самым сильным порывом было снова отключиться. Свернуться калачиком, натянуть одеяло на голову и погрузиться в забытье — не думать, не чувствовать, просто не быть в этом мире как можно дольше. Спать сутки, двое, пока реальность не станет хоть чуточку терпимее или пока она сама не сгорит дотла в этом анабиозе. Но лежать и драматически лить слёзы в подушку казалось глупым. Непростительно глупым и… нецелесообразным. Это слово всплыло в её сознании с холодной, аналитической ясностью, как бы напоминая ей, кто она такая. В конце концов, она Магне. У неё есть незаконченные дела. Опасные, срочные дела, от которых зависят жизни, репутация, будущее. И что, возможно, важнее в данный момент — у неё остались жалкие крохи гордости. Та самая гордыня, которая когда-то заставила её избить Севиафана Фон Элдрича в переулке, которая позволяла ей стоять наравне с ветеранами преступного мира, которая не дала ей разбиться окончательно вчера при Аласторе. Этой гордости сейчас требовалось действие. Любое. Лишь бы не эта позорная стагнация горя. Время лежать лицом к стене истекло. Оно кончилось ровно в тот момент, когда она это осознала. Со стоном, больше похожим на рычание, она откинула одеяло. Воздух в комнате показался ей холодным, но бодрящим. Она села на край кровати, ощутив, как мир вокруг — пусть и болезненный, пусть и чужой — снова обретает чёткие, неумолимые контуры. Предстояло подняться, умыться, одеться. И, самое главное — думать. Не о нём. О деле. О том самом источнике утечки, о том самом человеке, который осмелился швырнуть ей в лицо доказательства, способные уничтожить того, кто был ей важен даже при всех новых обстоятельствах. Переключиться хоть на время на решение проблем — пусть так или иначе связанных с Синнером — было сейчас самым простым и, пожалуй, единственно правильным решением. Это был спасительный мост из трясины собственных эмоций в более знакомую, пусть и опасную, территорию действия. Её мозг, заточенный на анализ и стратегию, с благодарностью ухватился за конкретную задачу. В конце концов, ещё не был решён вопрос с Севиафаном. Эта мысль, холодная и ясная, как стальной клинок, прорезала остатки душевного тумана. Шарлотта скривилась, ощущая сухость во рту и тяжёлый груз в голове, и направилась в ванную. Она включила воду и наклонилась над раковиной. Холодные струи, ударив в опухшие, горячие веки и щёки, заставили её вздрогнуть, но почти сразу принесли с собой желанное облегчение. Это был шок, возвращающий к реальности. Она умывалась долго, с какой-то почти ритуальной тщательностью, чувствуя, как вода смывает соль, следы слабости, возвращая ей хоть тень контроля над собственным телом и лицом. Пусть их с Аластором отношения теперь лежали в руинах, словно разбитая ваза, которую уже не склеить, но решение, озвученное вчера и Фон Элдричу, и самому Синнеру, она не изменила: разобраться с шантажом она собиралась сама. Это было дело в первую очередь принципа. Она вспоминала условия той уродливой сделки, которую предложил младший Змей. Первое — «обуздать» Аластора. С этим она, кажется, справилась самым радикальным и болезненным из возможных способов, просто отрезав себя от него. Она была на сто процентов уверена, что Синнер, даже в этой новой, холодной реальности, попытается выяснить источник утечки. Это было в его природе — контролировать угрозы. Но Севиафана отдавать на «экзекуцию» радиоведущему Шарлотта не собиралась. Это было небезопасно — для самого Аластора в первую очередь (убийство наследника второго по влиянию клана — война, а не точечный удар), да и в глубине души, под всем этим пеплом обиды, она отчаянно хотела оставить право на этого «мелкого гада» за собой. Это была её личная месть, её собственная охота. Но что же насчёт второго условия? Оно было куда мерзостнее. «Я хочу вернуть наши отношения». Этот кретин совсем ничему не учится, не так ли? — подумала Шарлотта с ледяным презрением, спускаясь на кухню. Она действовала на автомате: достала яйца, масло, включила плиту. Перевернула омлет на сковороде другой стороной, параллельно лениво помешивая густой, чёрный кофе в медной турке. Запахи — масло, кофе — казались чужими и слишком резкими. От одной мысли об этой идее её физически тошнило. Она хотела немедленно послать Севиафана куда подальше, разорвав все контакты. Но на кону стояла не просто её гордость. На кону стояла жизнь и свобода Аластора Синнера. Так легко отмахиваться от предложения было нельзя. Это был шахматный ход, и фигура, которой угрожали, пусть и причинившая ей невыносимую боль, всё ещё была слишком ценной, чтобы позволить противнику её просто съесть. Ты всё ещё его защищаешь? Внутренний голос, звучавший теперь с оттенком не столько удивления, сколько усталого недоумения, навязчиво твердил эту мысль, не давая сосредоточиться на холодных расчётах. Он ведь тебе солгал. Он даже не извинился. Извинения… Изменили бы они что-то? Чарли не знала наверняка. Она патологически ненавидела ложь. Ненавидела, когда лгали ей, и презирала необходимость лгать самой. Но здесь спорить с собой было бесполезно. Лицемерно. Не находишь? Да, находила. Она сама была не безгрешна. Она лгала отцу, приуменьшая роль Аластора в их планах и скрывая, что знает о его второй жизни. Лгала Вэгги и Энджелу, выстраивая целую параллельную реальность, где она была просто богатой наследницей, а не членом Эдема. Вчера, в самой гуще ссоры, она умолчала о шантаже Севиафана. Чем она, в сущности, была лучше? «Лгут все, Шарлотта» — нашептывал в памяти голос Севиафана, шипящий, с ядовитым британским акцентом, которым он пытался придать себе аристократичности. И здесь, как ни противно было это признавать, он был прав. Ложь была… инструментом. Полезным, многогранным. Щитом, который мог укрыть Вэгги и Энджела от ужасающей правды о её мире. Оружием, которое позволило спасти проект в Техасе, не дав отцу отвергнуть его из чистой личной неприязни к Аластору. Но эта же ложь обернулась против неё, стала минным полем, на котором подорвались её собственные отношения. Так стоило ли быть ханжой? Эта конкретная, глупая, бессмысленная ложь о Вальдесе стала катализатором краха. Но закрывать глаза на его молчание, на это спокойное, без тени сожаления признание — «Да. Я солгал» — она не могла и не хотела. Особенно после той жестокости, что за ним последовала. И всё же защитить его хотелось. Это желание жило где-то глубже обид, гнева и разочарования. Пусть он лгал, пусть наговорил столько безумно обидных, режущих по живому слов. Пусть, кажется, разбил ей сердце на тысячу острых осколков, и теперь каждый из них кололся изнутри при любом воспоминании. Глупое, неподконтрольное, упрямое сердце как и прежде… любило его. Просто теперь эта любовь была похожа на открытую рану: саднила, болела при каждом движении мысли, и к глазам, стоило ей на секунду ослабить контроль, снова подступали те самые предательские, раздражающие слёзы. Магне налила кофе в большую керамическую кружку, и насыщенный, горьковатый запах арабики заполнил первый этаж дома, пытаясь вытеснить запах вчерашней сырости и печали. Она сделала глоток, но вместо бодрящего тепла по телу разлилась знакомая, щемящая волна. Грудь снова сжалась. У него кофе лучше. Мысль прокралась тихо, словно шпион, и вонзила лезвие. Шарлотта дёрнулась, будто от электрического разряда. Эти глупые, сентиментальные воспоминания ползали в её голове, словно черви, разъедая хрупкую оболочку нового равновесия. Они были невыносимы именно своей обыденностью, своей тёплой, бытовой ясностью. Всего пару дней назад. Всего каких-то жалких два дня. Она пила приготовленный им кофе в его стерильной, упорядоченной кухне. Он передавал ей кружку, его пальцы касались её на долю секунды дольше, чем было необходимо, а затем, прежде чем она успевала поднести её к губам, он целовал её — быстрый, лёгкий, счастливый поцелуй, после которого он снова с горделивой важностью заявлял, что это мастерство оттачивал годами. И тут же, с тёплым, заразительным смешком, отдергивал кружку, играя в эту дурацкую игру. — Ал! — сквозь сонный смех кричала она, когда Синнер уже в третий раз протянул ей кружку и тут же убрал руку, стоило ей потянуться за ней. Её голос тогда был хриплым от сна и полным беззлобного раздражения. — Ну перестань! Разольёшь же! Аластор наблюдал за её сонными, неуклюжими попытками отобрать заветный напиток, его глаза — без очков, тёмные и ясные — сияли редким, неприкрытым весельем. — А, а, а! — дразнил он, удерживая кружку на безопасном расстоянии. — Давай, дорогая! Сделай мне маленькое одолжение! Признай, что твоя угрюмая подруга-бариста готовит кофе в разы хуже. Шарлотта недовольно, но беззлобно шлёпнула его ладонью по груди, ощущая под тонкой тканью его рубашки тёплые мышцы и твёрдую кость. — Я скорее подожду, пока ты заденёшь больное плечо и перестанешь баловаться и пытать меня, — сквозь смех сказала она, её пальцы снова потянулись к кружке. — Ах, гордыня Магне просто ужасна, — съязвил Синнер, но наконец отставил кружку на кухонный стол. Его взгляд стал мягче, выжидающим. — Ну же, Чарли… И прежде чем она успела что-то понять, он резко, но плавно поймал её. Его руки обхватили её бёдра, и он легко, почти без усилий поднял и усадил её на край столешницы рядом с плитой. Магне от неожиданности взвизгнула — коротко, счастливо — и снова рассмеялась, её ноги качались в воздухе. — Просто дай мне кофе, — сквозь смех простонала она, уже не пытаясь сопротивляться. — Где благодарность за то, что я тебя вообще лечу? Синнер, с его взъерошенными после сна каштановыми завитками, уткнулся носом в изгиб её шеи. Его дыхание было тёплым, а губы чуть коснулись кожи, вызывая мурашки. — Ммм, ты сама вызвалась лечить моё плечо, дорогая, — проворчал он, его голос был приглушённым, бархатным от утренней хрипоты. — Я тебя об этом не просил. — Но ты сам предложил мне остаться у тебя, — напомнила Магне, её пальцы инстинктивно вплелись в его волосы на затылке, мягко поглаживая и распутывая спутавшиеся пряди. — Так что не делай вид, что это была лишь моя инициатива. — Тушé, — сдался он, и она почувствовала, как он улыбнулся в её кожу. — И всё же я жду признания. Он оторвался от её шеи и посмотрел ей в глаза. Его взгляд был ясным, счастливым, с той усмешкой, которая заставляла её сердце биться чаще. Чарли выгнула бровь, изображая серьёзность, и медленно приблизила своё лицо к его. — Я скажу это один раз, — заявила она нарочито торжественно. — И ты дашь мне наконец мою кружку. — Договорились, — выжидающе усмехнулся Аластор. Его руки мягко скользнули с её бёдер на талию, притягивая её ближе. Шарлотта не смогла сдержать улыбку. — Твой кофе самый лучший, Ал, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, полным нежности, которой она тогда не стеснялась. — И? — подтолкнул он, его глаза блестели. — Лучше, чем у Вэгги, — закончила Магне, и снова рассмеялась, чувствуя, как смех вырывается из неё легко и свободно. — Признаю. Доволен? Она мягко коснулась его губ, и он мгновенно ответил — поцелуй был тёплым, сладким, с привкусом утреннего кофе и абсолютного взаимопонимания. — И ты невыносим, когда в тебе говорит твоя гордыня, — прошептала она, отрываясь на миллиметр. — Кормлю своих демонов по расписанию, дорогая, — без тени сожаления выдал Аластор, и снова вовлёк её в поцелуй, более глубокий и неторопливый. Шарлотта сделала ещё один глоток своего кофе. Горечь ударила по языку, резкая и одинокая. Этому воспоминанию не было и трёх полных суток. Удивительно, как быстро всё менялось. Как хрупки были эти островки счастья, как легко они рассыпались в пыль от одного неверного слова, одной трусливой лжи. Теперь от того утра остался только этот горький, одинокий напиток в её руках и холодная пустота в месте, где ещё так недавно билось что-то тёплое и живое. Приготовив омлет, она поставила тарелку на кухонный стол. Шарлотта села, взяла вилку и стала механически ковырять еду, не стремясь её есть, а используя это простое действие как якорь, чтобы удержать мысленный шторм в узде. Фон Элдрич дал ей время подумать до четверга. Срок сжимался, как петля. Что будет, если она согласится на его условия? Он говорил об «отношениях» — партнёрских, на публике. Но это понятие было размытым, как туман над болотом. Что конкретно это значило? Постоянное, вымученное присутствие Севиафана в её жизни — на приёмах, встречах, возможно, даже в её доме? Обязанность делиться с ним не просто информацией «Эдема», а, судя по всему, будущим главенством в организации. Он хотел не просто союза. Он хотел трона, и хотел разделить его с ней, а в перспективе — подвинуть или поглотить. Но были ли у неё альтернативы? Логически рассуждая, даже если Севиафан отнесёт досье в полицию — разве они поверят одной лишь строчке, где сказано, что известный радиоведущий — маньяк-Каратель? Она могла бы посмеяться над абсурдностью, если бы не знала реальности. Шарлотта скривилась, протолкнув кусок омлета по тарелке. Даже если не поверят сразу, то наверняка проверят. А проверить — значит запустить механизм. Помимо Сухого закона, по всей Америке, и Луизиана не была исключением, бушевал экономический кризис. Он подтачивал всё, включая правоохранительные органы. Полиция работала спустя рукава, коррумпированная и деморализованная. Их имидж в глазах жителей Нового Орлеана давно лежал в руинах. А Каратель… Каратель стал чем-то большим, чем просто убийца. Он стал тёмным символом правосудия, ангелом-мстителем, легендой, которая пугала, но и вызывала глухое, негласное уважение. Он был доказательством их несостоятельности. Аластор не интересовался общественным мнением, но Чарли знала. Она читала газеты, слышала разговоры. Полиция отчаянно хотела вернуть хоть тень авторитета. А сделать это проще всего — громко, эффектно и, казалось бы, просто — было через поимку самого главного городского призрака. Их собственного позора. Синнер был дотошен. Он и Хаск годами оттачивали мастерство сокрытия следов. Но достаточно одной ниточки. Одного намёка, одного имени, связанного с Карателем, пусть даже бредового, — и полиция, жаждущая хоть какой-то победы, ринулась бы проверять этого человека со всей тщательностью отчаяния. Пускать дело на самотёк было смерти подобно. Для Аластора, для неё, для «Эдема», который оказался бы в эпицентре скандала. Значит, варианта избежать сделки не было. Не в лоб. Оставалось одно: решить, как её обыграть. Превратить кабальные условия в свою победу. И тут в её сознании, подобно щелчку выключателя, вспыхнула холодная, ясная игла логики. Боль, обида, сентиментальность — всё это отступило, сметённое ледяным потоком анализа. Её глаза, ещё недавно опухшие от слёз, загорелись новым, стальным блеском. Как избавиться и от шантажа, и от сделки с Севиафаном, и от любой угрозы разом? Не просто отбиться, а уничтожить саму возможность подобных угроз в будущем? Мысль, чудовищная в своей простоте и изощрённости, начала созревать в её уме, как ядовитый плод. О, А это умно. Она отложила вилку. Еда больше не имела значения. Поднявшись из-за стола, где нетронутый завтрак медленно остывал, она прошла в прихожую, подняла с пола свой серебряный портсигар, валявшийся там с прошлой ночи, и снова закурила. Дым на этот раз казался не горьким, а острым, бодрящим. Кажется, я могу решить свои проблемы сама. Сделав глубокую затяжку, она подошла к телефону в холле. Её взгляд скользнул по чёрному диску для набора номера, задержавшись на нём на мгновение. Она протянула палец и набрала номер. Чётко, без колебаний. В трубке зажужжали долгие, мерные гудки. На душе было противно, как от прикосновения к чему-то склизкому и ядовитому. Но план, который теперь кристаллизовался в её голове, принёс странное, почти леденящее облегчение. Это была не надежда — это была решимость. Послышался щелчок, и голос на другом конце — бесцветный, вышколенный — произнёс: — Дом господина Фон Элдрича. Чем я могу помочь? Севиафан хочет поиграть в жестокие игры? Хочет шантажировать, давить, пытаться вновь вцепиться в её жизнь своими холодными, чешуйчатыми пальцами? Что ж. Он получит игру. — Это Шарлотта Магне, — произнесла она. Голос её преобразился моментально. Ни следа усталости, сдавленности или дрожи. Только ровный, холодный, отполированный до блеска металл, полный абсолютной уверенности в себе и в том, что теперь ждало её впереди. — Я хочу поговорить с Севиафаном Фон Элдричем. О, да. Она сыграет в эту игру. И выйдет из неё победительницей. Не просто отбив атаку, а полностью уничтожив игровое поле и самого противника. — Тема разговора? — уточнил голос прислужника, безэмоциональный, как автоответчик. Пусть сердце её ещё ныло от свежих ран. Пусть час назад ситуация казалась тупиковой и беспросветной. Виновник её сегодняшних страданий, её разбитого состояния, её вынужденного одиночества будет наказан. И сделает она это теперь так, как, возможно, научил её Синнер, даже не подозревая об этом: холодно, методично, расчётливо. И, быть может, даже с той самой, ледяной и безжалостной, улыбкой на лице. — Передайте ему, — чётко и не оставляя места для возражений, сказала Шарлотта, — что я согласна на сделку. И хочу обговорить время и место для личной встречи. Как можно скорее. Севиафан будет думать, что она на грани. Он будет купаться в иллюзии победы, воображая, как его маленькая находка — этот потрёпанный блокнот — разбила её хрупкий мир вдребезги. Он будет уверен, что показал ей самую горькую правду: что даже тот, кого она, глупая, возвела на пьедестал и считала своим каменным островом в бушующем море, оказался обычным лжецом. Чтож, Севи, ты был прав, — пронеслось в её голове, пока в трубке слышались шаги и приглушённые голоса. Она ждала, стоя у телефона с прямой спиной, с сигаретой, дым от которой поднимался ровной, не колышимой дыханием струйкой. — Лгут все. Твоя любимая мантра. Такую удобную философию ты себе подобрал, чтобы оправдать собственную низость. И раз лгут все… пора и мне солгать по-крупному. Не в мелочах, не из страха или необходимости. А сыграть на твоём же поле, с твоими же правилами, но с моим, куда более изощрённым, счётом. На её губах, ещё недавно дрожавших от рыданий, появилась тень усмешки. Не весёлой, не ироничной. Жестокой. Хищной. Такой, какая бывает у кошки, затаившейся в тени, когда мышонок уже уверенно бежит прямо в лапы, воображая себя победителем. И поверь, милый Севи, — мысленно обратилась она к тому, чей голос вот-вот должен был прозвучать в трубке, — когда я солгу… твой маленький, жалкий мир полыхнёт синим пламенем. Ты пожалеешь не только о том, что связался со мной. Ты пожалеешь не только о том, что тронул то, что мне дорого. Ты пожалеешь, что вообще родился на свет. Я сделаю так, что само твоё имя станет синонимом позора и провала в глазах твоего же отца. Ты хотел власти рядом со мной? Получишь яму под ногами. — Привет, Лотти, — раздался в трубке его голос. Самодовольный, слащавый, с той противной шепелявостью, которая раньше заставляла её кривиться. Теперь же он не вызывал ничего, кроме холодной, сосредоточенной ярости. Ей приходилось подавлять не тошноту, а внезапный, злорадный порыв смеха, который рвался из груди. — Всё-таки решила? — продолжал он, и в тоне сквозило неподдельное торжество. Он уже видел себя победителем, уже примерял мантию её будущего «партнёра». — Решила, — отозвалась она. Голос её был ровным, спокойным, даже… уступчивым? В нём не было ни вызова, ни привычной ледяной отстранённости. Просто констатация факта, которую он, конечно же, прочёл как капитуляцию. — Встретимся завтра? Вечером. Мне не хотелось бы затягивать с… обсуждением деталей нашего нового сотрудничества. Она намеренно сделала паузу перед последними словами, позволив им повиснуть в воздухе, сладкими, как яд. Пусть думает, что она уже смирилась, что готова обсуждать их будущее. Каждая секунда его самодовольства будет потом слаще, когда всё рухнет. У неё будет время до завтра — несколько бесценных часов, чтобы выточить каждую деталь нового, хитроумного плана до остроты бритвы. Стратегия, возникшая как вспышка, должна была превратиться в безупречную механику. Больное сердце, эта ноющая, живая рана в груди, подождёт. У него ещё будет время настрадаться вдоволь, когда всё закончится. Сейчас же его нужно было отодвинуть в дальний угол сознания, заковать в лед логики и действия. Пока что в приоритете было два фронта: закончить план «Б» по Техасу для отца и сыграть свою партию на чудовищном, слепящем самодовольстве сына Змея. Одна задача требовала холодного интеллекта, другая — безупречного актёрского мастерства и стальных нервов. К счастью, у неё было и то, и другое в избытке. Она не просто покажет себя хорошим стратегом. Нет. Она явит себя в истинном свете — безжалостной королевой криминальной империи, наследницей Люцифера Магне, в жилах которой течёт сталь, а не сентиментальная кровь. Той, кто может улыбаться, заключая союз, и уже в этот момент знать, где будет зарыто тело союзника. Она убьёт сразу нескольких зайцев одним выстрелом: обезвредит шантаж, нанесёт сокрушительный удар по клану Фон Элдричей, упрочнит свою власть в «Эдеме». Шаг за шагом. План был хорош. Она чувствовала это каждой клеткой своего ума. И она справится с его осуществлением сама. В этом не было сомнений. Но сейчас, стоя посреди своего дома, её охватило странное, глубоко физическое ощущение пустоты. Не хватало… точки опоры. Сейчас бы, как горько ни было это признавать, ей бы не помешала тёплая рука на плече. Не слова поддержки — их она могла придумать сама. А именно это — простое, тёплое прикосновение. Рука, которая могла лежать на её плече тяжело и уверенно, пока она склонялась над картами и документами, молчаливое подтверждение, что она не одна в этой тёмной игре. Его присутствие за спиной, когда он читал через её плечо, его дыхание у виска, его тихий, одобрительный смешок, когда она находила особенно изящное решение. Всё это теперь было обращено против неё, превратилось в оружие в его же руках. И тем не менее, тело помнило этот комфорт и предательски по нему тосковало. Она с силой выдохнула, сметая эту слабость, как пыль со стола. Сентиментальность — роскошь, которую она не могла себе позволить. Не сейчас. И всё же… Всё же она справится сама.

***

Станцию Аластор покинул непривычно поздно, ближе к девяти вечера. Осенний день уже давно истёк, растворившись в густых, влажных сумерках, которые к этому часу сгустились в абсолютную, непроглядную тьму. Улицы были тёмными, как в глухую полночь, фонари мигали скудно, отбрасывая жёлтые, дрожащие круги света на блестящий от недавнего дождя асфальт. Работа, пусть в начале дня и вызывала почти физическое отторжение, со временем всё же выполнила свою привычную роль анестетика. Погружение в безупречный ритуал эфира, в отточенные интонации, в поток слов, не имевших ничего общего с его внутренним состоянием, — всё это позволило на время заглушить непрекращающийся ураган внутри. Именно поэтому он и задержался на станции дольше обычного, перебирая архивы, обсуждая со сценаристом идеи для будущих эфиров, — лишь бы растянуть это забытье. Это было иллюзией нормальности, хрупким пузырём, внутри которого он мог не быть тем, кем стал после вчерашнего вечера. Но стоило ему переступить порог радиостанции и окунуться в прохладную, насыщенную запахом влажной листвы и далёкого дыма ночь, как чары рассеялись. Мысли, оттеснённые на задний план сосредоточенным усилием воли, нахлынули обратно с удвоенной, сокрушительной силой. Волна раздражения, фрустрации и острой боли снова захлестнула его, заставив сжать челюсти до хруста. Ему отчаянно нужно было куда-то деть эту энергию — эту смесь ярости и беспомощности, которая клокотала под рёбрами, угрожая разорвать его изнутри. Поэтому он выбрал самый длинный, самый тёмный и пустынный маршрут домой. Каждый лишний шаг, каждый лишний переулок был отсрочкой. Отсрочкой прибытия в гробовую тишину своего дома, где ему предстояло остаться наедине со своими мыслями, без спасительного шума радио, без отвлекающих мелочей. Там пустота была бы громче любого крика. Идя по узкому, тёмному переулку, где его шаги отдавались эхом от кирпичных стен, он в сотый раз за день возвращался к одному и тому же вопросу, зацикленному, как заевшая пластинка: Кто именно вскрыл его ложь перед Шарлоттой? Кто сунул ей в руки эту проклятую записную книжку? Логика, холодная и безжалостная, предлагала не так уж много вариантов. Наиболее вероятные — оставшиеся «Ви», Винсент Уиттман и Вельветт Стил. Они были ближе всего к делу, у них были связи, мотивы и, после смерти Вальдеса, острая необходимость найти виновного. Они могли выяснить через свои источники что-то ценное, хоть и вероятность этого была мала. Другой вариант был ничуть не лучше, но от того ещё более раздражающий: Севиафан Фон Элдрич. Мелкий, мстительный гад, который следил за Чарли, имел доступ к архивам отца. Да, вполне это мог быть он. Руки буквально чесались разобраться со всеми ими разом. Быстро, тихо, окончательно. Один визит в бордель «Красный бархат», одна «встреча» в тёмном переулке с младшим Змеем… И проблема исчезла бы! Но это было невозможно. Если он это сделает, его прибьёт уже не полиция, а сам Люцифер. Война кланов, вспыхнувшая из-за его личной мести, была бы концом всего. Да и… Чарли. Она намеренно скрыла от него имя. Её взгляд, полный решимости и заботы: «Я сама разберусь». Чёткий, недвусмысленный намёк: не лезь. Не делай то, что сделал с Вальдесом. Это моя территория. И это бесило. Он не посвятил её в дело с Вальдесом именно из-за этого — чтобы оградить, защитить, не допустить даже мысли о том, что она может пострадать или быть втянутой в кровавую вакханалию его ночной жизни. Теперь же она сама связала ему руки, лишив возможности контролировать угрозу. Вероятность того, что она сама полезет в эту кашу и попадёт под раздачу, лишь возросла. А он не мог ничего сделать. Только наблюдать со стороны и… нервничать. Это чувство беспомощной тревоги за кого-то другого съедало его изнутри. Он уже жалел о том, что согласился «свернуть проект» в порыве гордыни и гнева. О том, что дал ей добро устранить проблему самостоятельно. Каждое его решение вчера вечером теперь виделось ему цепью ошибок, ведущей к ещё большей катастрофе. Смесь тревоги за неё, раздражения на всю ситуацию, ярости на самого себя и тупой, неутолимой боли от разрыва — всё это смешалось в нём в один клубок, который давил на грудную клетку, заставляя дышать глубже, резче, но воздуха всё равно не хватало. Его размышления, кружившиеся в замкнутом цикле, были резко прерваны не мыслью, а животным чутьём — едва уловимым сдвигом в окружающей тишине. Кто-то шёл за ним. Не просто идущий той же дорогой случайный прохожий, а тень, сознательно подстраивающая свой шаг под его ритм, держащая дистанцию, но неотрывно следующая уже несколько минут. Разум, моментально отбросивший все абстрактные муки, с хрустальной ясностью оценил обстановку: улица была немноголюдной, но не пустой — вдалеке маячили силуэты, слышались приглушённые голоса. Значит, преследователь не дурак и вероятно ждёт момента, когда Синнер свернёт в более уединённое место, где не будет свидетелей. И эта мысль принесла с собой не страх, а волну холодного, почти сладостного удовлетворения. Значит, он не зря выбрал этот тёмный, запутанный маршрут. Судьба, или кто там ещё, сама подкидывала ему решение проблем. В сумке на его плече лежали необходимые инструменты: катушка прочной хирургической нити с иглой, аккуратно упакованные, и верный, отточенный нож, лезвие которого он знал как свои пять пальцев. От одного осознания возможности сейчас, в ближайшие минуты, использовать их, Аластору стало легче. Напряжение в плечах ослабло, дыхание выровнялось. Это был шанс: не просто убийство — катарсис. В конце концов, это может помочь. Он не оборачивался, но по отзвуку шагов, по размеру и манере движения тени, скользящей по мокрой мостовой впереди него, понял: преследователь — мужчина. Не гигант, но и не тщедушный. Наверняка вооружён. Скорее всего очередной грабитель, почуявший одинокую, хорошо одетую добычу в тёмном переулке. Он мысленно прочертил маршрут до дома, вспоминая каждый закоулок, каждый тёмный проход. Нужно было место достаточно уединённое, но не полностью отрезанное — на случай, если что-то пойдёт не так. И оно нашлось: узкая щель между двумя складами, ведущая в тупиковый дворик, куда редко заходил даже бродячий кот. Идеально. Выбрав направление, Синнер плавно, без малейшего намёка на спешку или подозрительность, свернул с основной улицы. Он просто вёл своего преследователя на убой. И на его лице, наконец-то, расцвела улыбка. Холодная, жестокая, хищная улыбка предвкушения, бывшая истинной, чистой эмоцией, поднявшейся из самых тёмных глубин его существа. Ожидание насилия, контроля, момента, когда жизнь в его руках станет хрупкой игрушкой, которую можно сломать, — вот что озаряло его лицо изнутри. Это был его родной язык, его истинная стихия. И после дня, проведённого в чуждом, мучительном мире человеческих эмоций, возвращение к ней было подобно глотку воды в пустыне. До нужного места оставалось совсем немного — несколько шагов по освещённому участку, а затем резкий поворот в чёрную пасть узкого прохода между кирпичными стенами. Сердцебиение Аластора было ровным, спокойным, лишь чуть учащённым от предвкушения. Вот и поворот. Он шагнул в глубокую тень, куда свет уличного фонаря не добрался, и его фигура растворилась во мгле. Движения его были отработаны до автоматизма. Он отложил сумку на землю, достал из неё нож и вложил его за пояс. Теперь он стоял, прижавшись спиной к шершавой кирпичной кладке. Он ждал, слушая. Шаги сзади замедлились, замерли на мгновение у входа в переулок, а затем возобновились — осторожные, скользящие. Спустя полминуты тень последовала за ним. Мужчина, преследовавший его три квартала, свернул в проход, окончательно подтвердив свои недвусмысленные намерения. Тёмное, сладкое удовлетворение клокотало внутри Аластора. Чтож, он сам напросился. Идеальный объект для разрядки. Мужчина вошёл в узкое пространство, его глаза метались в поисках исчезнувшей добычи. Он не сразу заметил Аластора, стоявшего теперь позади него, в самом начале тупика. В его руке тускло блеснул металл — грубый, самодельный кастет. Аластор саркастически закатил глаза в темноте. Скучно. Неужели все эти уличные отбросы, надеющиеся выбить деньги или просто поразвлечься чужой болью, были настолько примитивны? Кастет. Как будто на дворе каменный век. — Я бы порекомендовал вам в следующий раз сохранять дистанцию метров в десять, мой друг, — раздался его голос, бархатный и спокойный, разрезая тишину переулка. — Особенно если ваше мастерство ограничивается таким… незамысловатым инструментарием. При звуке его голоса мужчина дёрнулся, как на пружине, и резко обернулся. Его лицо, обезображенное дешёвым пойлом и нищетой, исказилось злобным удивлением. Он явно ожидал найти испуганную жертву, а не того, кто сам выслеживает охотника. — Но боюсь, теперь вам эта рекомендация будет ни к чему… — закончил Аластор с лёгкой, почти сожалеющей нотой. Не тратя времени на ответную болтовню, преследователь ринулся в атаку. Его движение было грубым, размашистым, предсказуемым. Аластор даже не сдвинулся с места, лишь чуть отклонил корпус, и удар, рассчитанный на солнечное сплетение, пролетел в сантиметре от его пиджака. — Думаешь, ты пиздец крутой? — выдохнул мужчина, сипло, сбивая дыхание от провала и внезапной адреналиновой встряски. — Не настолько, поверьте, — с холодной усмешкой ответил Аластор, вкладывая в слова не силу, а презрение. Он все ещё держал нож за спиной. Кулачного боя ему сейчас хотелось больше — чтобы почувствовать удар костяшек о плоть, чтобы выпустить пар физически. Преследователь снова атаковал. Удары сыпались один за другим: правой, левой, снова правой. Все размашистые, неуклюжие, с заведомо видимым замахом. Глаза у мужчины были стеклянными, зрачки расширенными — под кайфом или в запое, неважно. Аластор двигался в темноте с кошачьей грацией. Наклон головы влево — свист кастета у виска. Лёгкий шаг вправо — кулак пролетел мимо плеча. Он чувствовал, как напряжены его собственные мышцы, как болит незажившее плечо при каждом резком движении, но боль эта была желанной, подстёгивающей. Наконец, улучив момент, когда противник, промахнувшись, на мгновение потерял равновесие, Аластор нанёс ответный удар. Правый прямой, резкий, точный, в челюсть. Костяшки его с хрустом встретились с чужой костью. Мужчина отшатнулся, забормотал что-то невнятное, полное ярости и боли, но не упал. Адреналин и вещества в крови держали его на ногах. — Сука! — прохрипел он и снова пошёл вперёд, уже не стараясь бить точно, просто пытаясь задавить массой и дикой агрессией. И тут он попал. Не сильно, но попадание было. В суматохе махов Аластор, уклоняясь от одного удара, чуть запоздал со вторым. Кастет, пусть и скользящим ударом, чиркнул по его ребрам. Неглубоко, но достаточно, чтобы разорвать ткань рубашки и оставить полосу жгучей боли, и этого хватило. Вежливость, игра, попытка выпустить пар через относительно честный бой — всё это испарилось. Боль от удара по ребрам смешалась с глухой, нарастающей болью в плече, с яростью на весь этот день, на себя, на Чарли, на весь мир. В его глазах что-то щёлкнуло. Больше никаких игр. От следующего удара мужчины Аластор уже не стал уклоняться. Вместо этого он встретил его — не кулаком, а предплечьем, блокируя удар у самого запястья, и тут же, с силой рванул на себя. Противник, не ожидавший такого, потянулся вперёд, открываясь. И тогда Аластор ударил левой прямо в гортань. Мужчина захрипел, глаза его выкатились от шока и удушья. Он рухнул на колени, хватая себя за шею, из горла вырывались булькающие, беспомощные звуки. Аластор стоял над ним, дыша чуть чаще обычного. Боль в плече пылала теперь ярче, напоминая о себе с каждым ударом сердца. Холодное удовлетворение от вида обезвреженного противника сменилось чем-то более тёмным, более острым, похожим на голод, который только разгорается после первого куска. Гнев не ушёл. Он лишь нашёл жалкий, неадекватный выход в этой клоунаде, но не исчерпал и десятой доли своей чёрной массы. Аластору было катастрофически мало этой короткой, грязной потасовки. Он смотрел на мужчину, который, давясь и хрипя, пытался подняться с колен. — Неужели так быстро сдаётесь? — спросил Синнер, и в его голосе сквозь бархат пробивалась стальная, ядовитая насмешка. Ему нужно было больше: больше боли, больше сопротивления, больше этого примитивного, животного насилия, чтобы хоть как-то заткнуть рёв внутри. — Ты… — прорычал незнакомец, его голос был хриплым от повреждённого горла, но ненависть и адреналин ещё держали его. И, видя насмешку на лице Аластора, он с диким, отчаянным рыком бросился вперёд, забыв про боль. Этого радиоведущий и добивался — разозлить посильнее, вывести из того полубеспамятства, чтобы было с кем драться. Не самая умная или изящная тактика, но единственно возможная в том состоянии дикого, неконтролируемого внутреннего шторма, что нёс его. Они сцепились снова, но теперь это уже не было обменом ударами. Это больше напоминало простое избиение. Аластор бил в полную силу, от души, со всей накопленной за день — нет, за двое суток — дури. Он не выбирал места, не старался убить. Ему нужен был процесс: каждый удар по телу этого человека был ударом по собственному бессилию, по боли от её ухода, по ярости на самого себя. Левый хук в печень — за её слёзы. Правый апперкот в челюсть — за её холодное «мистер Синнер». Коленом в живот — за ту пустоту, что разверзлась у него в груди. Мужчина упал на землю, свернувшись калачиком, издавая хриплые, животные звуки. Аластор, тяжело дыша, размашисто пнул его ботинком в солнечное сплетение. Тот выгнулся дугой, беззвучно шевеля губами. В голове у Синнера стоял белый шум — какофония из обрывков их ссоры, её лица, слов Хаска, собственных проклятых мыслей. Он действовал на чистом, неоформленном яде.Наклонившись, он схватил мужчину за грязные, спутанные волосы и, с коротким, сильным рывком, со всей дури отправил его голову о кирпичную стену. Раздался тупой, влажный стук, больше похожий на удар по спелой тыкве, чем на хруст. Тело обмякло и сползло на землю, в полусознательном состоянии, без мысли в потухших глазах. Почти механически, движимый годами отработанной привычкой, Аластор достал нож. Лезвие блеснуло в слабом отсвете далёкого света. Сначала нужно было обездвижить, ранить так, чтобы ублюдок не дёргался, когда он начнёт своё главное дело — зашивать ему рот. Он присел на корточки рядом с безвольным телом, лезвие занесено для точного, контролируемого удара — в бедро, в плечо, неважно. Рука была твёрдой, решительной. Но когда острие было уже в сантиметре от грязной ткани куртки, его рука вдруг замерла. Не из-за слабости или жалости, а из-за внезапной, оглушительной тишины. Белый шум в голове — этот навязчивый гул боли, гнева и самобичевания — резко отступил, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Осталась только странная, звенящая пустота, прерываемая тяжёлым, хриплым дыханием самого Аластора и слабым, прерывистым клекотом лежащего на земле человека. Синнер и сам не понимал, что произошло. Он смотрел на свою руку, сжимающую рукоять ножа, и чувствовал, как хватка чуть ослабевает. Мышцы просто… отказались. Он медленно перевёл взгляд с лезвия на лицо незнакомца. Бледное, запачканное грязью и кровью, с полуоткрытым ртом, из которого сочилась слюна с розоватой пеной. Ничего: ни страха, ни ненависти, ни даже осознания. Просто мясо. И в этой тишине родилась мысль. Негромкая, но абсолютно ясная, как приговор: Это не поможет. Осознание ударило его с обречённой, обессиливающей простотой. Действительно. Пар он уже выпустил, насилие совершил, адреналин отыграл. И что? Пустота внутри не уменьшилась. Она стала только очевиднее, контрастнее на фоне этой гротескной жестокости. Убийство этого мелкого, ничтожного грабителя… что оно изменит? Спасёт ли от саморазъедающей ненависти к себе? Залатает ли дыру, оставшуюся после неё? Смоет ли вкус её слёз и звук собственных лживых слов? Он взглянул на лезвие снова. Блеск металла показался ему вдруг тусклым, бесполезным. Этот инструмент, бывший продолжением его воли, символом его власти и очищения, сейчас выглядел как игрушка. Игрушка, которой он пытался забить гвоздь в собственную душу, и она не входила. Он не хотел этого. Внезапное, ошеломляющее прозрение пронзило его. Он не хотел убивать этого человека. Не из моральных соображений — с ними он давно покончил. А потому что это было… бессмысленно. Пусто. Это не давало того, чего он искал. Того единственного успокоения, которое он за последние месяцы узнал. Аластор медленно, будто сквозь сопротивление собственных мышц, опустил руку. Нож упал на влажный асфальт с глухим, негромким лязгом. Он смотрел на свои окровавленные костяшки, на тело у своих ног, и чувствовал не триумф, не удовлетворение, а только глухое, всепоглощающее отвращение. К ситуации, к себе, к тому, насколько бессильным он оказался перед лицом простой человеческой правды: насилие не лечит душевную боль. Оно лишь временно маскирует её шумом. А тишина после него ещё громче. Чарли, что ты со мной сделала? Мысль пронеслась в голове, не вопрос, а стон. Обличение. Он оглядел бесформенную массу на земле — незнакомец уже погружался в беспамятство, его дыхание было хриплым, прерывистым, но жизнь ещё теплилась. Тот вряд ли поднимется снова в ближайшее время. И в этом факте не было победы. Была только пугающая, откровенная странность. Аластор наклонился, поднял с асфальта нож. Рукоять была холодной и чужой в его ладони. Он встал во весь рост, и в этот момент грудь снова сдавило тугим, болезненным обручем. Только теперь это была не ярость, а что-то иное — сокрушительное, гнетущее осознание собственной перемены. Что ты сделала? Почему он не может? Нет, точнее — почему он не хочет? Эта мысль была чужеродной, почти кощунственной. Каратель, который девять лет наводил свой порядок со скальпелем и нитью, стоял над жертвой, и его рука не поднялась для финального, ритуального акта. Он провёл рукой по лицу, ощущая под пальцами холодный пот и напряжение мышц. И тут же дёрнулся — острая, рвущая боль пронзила левое плечо, отозвавшись глухим эхом во всём теле. А, да. Швы. Те, что Магне наложила в баре «Riddles», глядя на него с той смесью сосредоточенности и нежности, от которой у него тогда перехватило дыхание. Кажется, они не выдержали нагрузки и разошлись. Символично. Даже до чёртиков смешно, насколько. Он пытался силой заглушить боль её ухода, а в итоге лишь разорвал то немногое, что ещё физически связывало их — след её заботы на его теле. Нервный, сухой смешок вырвался из его груди, прозвучав в тишине переулка резко и неуместно. Реальность была проста и неумолима: нужно было уходить. Пока этот ублюдок не очнулся настолько, чтобы запомнить его лицо, черты, что-то рассказать. Нужно было добраться до дома, до стерильной ванной, и зашить рану. Он подошёл к брошенной в начале стычки сумке, поднял её. Движение вызвало новую волну боли в плече, но он лишь стиснул зубы. Нож, всё ещё державшийся в другой руке, он медленно, почти нехотя, вложил обратно в специальный карман. И пока он это делал, его взгляд снова скользнул по телу на земле. Оно дышало. Живот слабо вздымался. И этот факт вызывал не раздражение, а глухое, почти мистическое недоумение. Этот человек дышит, потому что я… не захотел его убить. Он, Каратель, чьё имя было синонимом безжалостного, методичного очищения, оставил в живых уличное отребье, которое само напросилось под руку. И не потому, что тот был невиновен — в этом городе невиновных не было. И не из-за какого-то внезапного милосердия — этой категории в его душе не существовало. Впервые за девять лет его главный инструмент, его способ существования, его лекарство от скуки и хаоса — оказался бесполезен против самой страшной болезни: боли от потери. И осознание этого было горше любого поражения. Повернувшись спиной к хрипящему на земле телу, Синнер зашагал прочь из переулка. Его шаги были быстрыми, но не уверенными. Он нёс с собой не только разорванные швы и ноющую боль в плече. Он нёс с собой груз нового, невыносимого знания: что-то внутри него сломалось. Домой он вернулся всё таким же потерянным, каким покидал его утром, только теперь к душевной смуте добавилась острая, рвущая боль в плече и липкое ощущение крови на рубашке. Улыбка не просто сошла с лица — она, казалось, испарилась из самой его мышечной памяти. Лицо было гладким, пустым холстом, на котором читалась только усталость и глубокое, непривычное замешательство. Он вошёл в прихожую, щёлкнул выключателем, и холодный электрический свет безжалостно залил стерильный интерьер. Без остановки, движимый знакомой необходимостью, он направился в ванную. Белый кафель, хромированные краны, зеркало — всё сияло безупречной, безжизненной чистотой. Он открыл шкафчик, достал металлическую аптечку. Щелчок замка прозвучал в тишине громко, как выстрел. Достал спирт, вату, коробку со стерильными инструментами. Затем, с трудом преодолевая боль, он стянул с себя изорванную, запачканную кровью и грязью рубашку и бросил её в раковину. Белая ткань быстро пропиталась розовой водой. Он смочил вату спиртом и принялся промывать разошедшийся шов. Жидкий огонь впивался в открытую плоть, заставляя мышцы непроизвольно дёргаться, но эта физическая боль, как ни парадоксально, была проще. Она была локализована, понятна, имела причину и решение. В отличие от той каши, что бушевала у него внутри. И пока он методично очищал рану, его ум снова и снова возвращался к тому моменту в переулке. Не к драке — это было неинтересно. А к тому мигу затишья, к тому ошеломляющему прозрению. Изначальный импульс был ясен: убить, чтобы заглушить внутреннюю бурю. Выплеснуть ярость и боль в акт насилия, который раньше всегда приносил если не успокоение, то хотя бы удовлетворение и чувство контроля. Его разум работал с леденящей чёткостью, анализируя собственные ощущения как сторонний наблюдатель. Убиство этого грабителя не совсем вписывалось в его жестокую, но логичную систему ценностей Карателя. Тот человек был отребьем, но не тем, кого он обычно выбирал для «очистки». Это было бы убийство ради убийства, а не правосудие. А во-вторых, и это было главнее, — он с ужасающей ясностью осознал, что это не сработает. Убийство не заполнило бы пустоту. Оно лишь добавило бы к ней тяжесть очередного трупа и необходимость уборки. Это был бы неаккуратный, эмоциональный поступок. А что мне было нужно? — пронесся в голове вопрос, пока он извлекал старые, разорванные нити швов пинцетом. Он взял иглу, вдел нить — движения были автоматическими, выверенными годами практики. Острие вошло в кожу, он протолкнул его насквозь, потянул. Ответ пришёл не из мира боли, а из воспоминаний, таких ярких, что они почти физически обожгли его. Если ему сейчас нужно было не насилие, то что? Покой. Тишина. Да. Но та, что была между ними, когда они просто молчали вместе. Насыщенная, тёплая, живая тишина понимания. Ему нужны были её тёплые карие глаза, в которых он видел не страх, а принятие и вызов. Нужно было ощущение её кожи под его пальцами — мягкой, живой, отзывчивой. Вишнёвый шлейф её духов, который въелся в его память, её прикосновение губами к щеке, от которого у него закружилась голова и весь мир на мгновение терял чёткость. Он завязывал узелок, отрезал лишнюю нить. Шов был готов — аккуратный, ровный, безупречный с медицинской точки зрения. Он отложил иглу и инструменты, взглянул на своё отражение в зеркале, а затем — на свежезашитое плечо. Его стежки были ровными, симметричными, и они так сильно, так разительно отличались от тех, что наложила Шарлотта. Её шов тоже был аккуратным, но в нём была… неровность, след человеческой руки. Её шов был живым, когда его работа выглядела как образец из учебника по хирургии — безупречный, стерильный и абсолютно бездушный. Аластор медленно опустился на холодный, эмалированный бортик ванны, не в силах больше стоять. Спина его согнулась под невидимым грузом. Взгляд, лишённый всякой фокусировки, уставился в одну точку на кафеле — на микроскопическую трещинку, которую он раньше никогда не замечал. Из его груди сам собой, без контроля, вырвался обречённый вздох. Звук был чужим, принадлежащим не уверенному в себе радиоведущему и не расчётливому Карателю, а какому-то третьему, измученному существу, застрявшему между двумя сторонами личности. Нервным движением он провёл рукой по волосам, сдирая с них остатки укладки, взъерошивая каштановые пряди так, что они беспорядочно упали на лоб. В голове, поверх всей этой бури чувств, царила ледяная, неумолимая ясность. Всё было понятно, как страшный диагноз. Любовь. Вот что это было. Она оказалась двойственным чудовищем: и панацеей, и самым изощрённым ядом. Она давала ему то, чего он не знал, что ему нужно, — покой, принятие, ощущение дома в другом человеке. А теперь, когда источник был отрезан, она оставила после себя только симптомы ломки. Он нуждался в ней, как наркоман в дозе морфия — отчаянно, физически, с той тошнотворной пустотой в животе и дрожью в руках, которые не унять ничем иным. Только вот от той «дозы», что облегчала всё, когда Чарли была рядом, остался лишь чистый, концентрированный яд. Он разъедал не органы, а самую суть — сердце сжималось спазмом, мозг отказывался думать ни о чём, кроме неё, а в лёгких не хватало воздуха. И тут, к своему собственному ужасу и изумлению, он почувствовал странное, давно забытое ощущение. Защипало в глазах — не резь от усталости или дыма. Что-то иное. Тёплое, щемящее, неконтролируемое. Что это? Ощущение было смутно знакомым, отдалённым эхом из такого далёкого прошлого, что казалось не его собственным. Из детства. Из тех дней, когда мир был огромным, непонятным и невыносимо несправедливым. Из тех редких моментов абсолютного бессилия, когда слёзы были единственным доступным языком. Боже… Почти против воли, движимый ужасом, он поднял голову и бросил короткий, отрывистый взгляд в зеркало над раковиной и присмотрелся. Его отражение было ему почти чужим. Белки глаз, обычно такие ясные, были испещрены тонкой сеточкой алых прожилок. А сам взгляд… взгляд терял свою остроту, становился стеклянным, невидящим. И на нижнем веке, у внутреннего уголка глаза, скопилась, дрожа и отражая свет, крошечная капля влаги. Прозрачная, невероятно хрупкая и абсолютно чуждая всему, что он о себе знал. Аластор медленно отвёл взгляд от зеркала, не в силах выносить это зрелище. Он опустил голову, упершись локтями в колени, и прошептал в тишину ванной комнаты, голосом, полным не столько отчаяния, сколько смирения перед катастрофой собственной души: — Да я, кажется, серьёзно влип… Он знал, что влюблён, понимал, что испытывает чувства — странные, неудобные, яркие. Но он не осознавал, насколько глубоко всё перевернулось. Это была не яма, в которую он упал по неосторожности. Он сам, сознательно, шаг за шагом, спускался в этот бездонный колодец. Отключил сигнализацию, отодвинул решётки, разрешил себе не отгораживаться от этих новых, пугающих ощущений. Позволил привыкнуть себе к её запаху, к звуку её смеха, к тому, как её присутствие меняло атмосферу в комнате. Позволил этой влюблённости и этой женщине провести в нём такую тонкую, такую фундаментальную работу, что изменилось что-то на молекулярном уровне. Его внутренняя химия, его психическая физика — всё было переписано. И теперь возврата не было. И как теперь представить себе жизнь прежней? Ту, что была до Магне? Холодную, как хирургический стол, аналитичную, как математическое доказательство, идеально упорядоченную, как ноты в партитуре, которую только он мог слышать. Чарли ворвалась в эту безупречную систему как живой, тёплый хаос. И этот хаос смешался с его сутью, встроился, как будто нашлась та самая, давно потерянная шестерёнка, которая идеально подошла к сложному, замысловатому механизму его существования. Всё задвигалось плавнее, тише, целостнее. Но теперь эта же самая, драгоценная шестерёнка дала трещину. И из трещины сочился яд. Не просто токсин, а нечто живое, ползучее, поражающее не только разум, но и что-то глубже. Сердце — этот орган, чьё существование он раньше признавал лишь в биологическом смысле, теперь сжималось невыносимой болью. Душу — если эта эфемерная субстанция у него вообще была — будто пронзили раскалённой иглой. Ядовитые прожилки расходились по всей его внутренней системе, отравляя каждую мысль, каждое воспоминание. Ирония судьбы была изощрённо жестокой. Она открыла ему чувство, о существовании которого он только догадывалось — человеческое тепло, принятие, покой. А теперь, лишив его этого, обожгла в тысячу раз сильнее. Эта боль была особой породы. Она была не от удара, не от раны. Она была от отсутствия. И от этой боли было хуже настолько, что внутри рождалось дикое, животное желание — сделать что угодно, лишь бы она прекратилась. Вырвать эту шестерёнку, забыть, стереть память, убить в себе эту новую, уязвимую часть… или вернуть источник тепла любыми средствами. И тогда, сквозь горечь и ярость, пробилась ещё одна, простая и страшная мысль: Я, кажется, скучаю. Не по интеллектуальному сопернику. Не по острому уму, с которым можно было вести изощрённые дуэли, а по всей Чарли. По тому, как её тёплое тело прижималось к нему во сне, по её умным, карим глазам, в которых он читал понимание без слов. По самому факту её наличия рядом, по тому ощущению «дома», которое возникало не в месте, а в пространстве вокруг неё. И самым ужасным, самым парализующим было то, что Аластор не имел ни малейшего понятия, что ему делать теперь. Как жить с этой болью? Как вернуть тепло? Или как убить в себе эту новую, требующую её часть? Все его карты были биты, все алгоритмы давали сбой. Он стоял на краю эмоциональной пропасти, в которую сам же и шагнул, и видел только бездонную тьму, а моста обратно не существовало в природе.

***

Вечер следующего дня для Хаска тянулся привычной, тягучей поступью. Он стоял за своей стойкой, автоматически протирая бокалы до немыслимого блеска, его взгляд скользил по полуосвещённому залу «Riddles». Народу было не то чтобы много, но и не пусто. Члены «Эдема», дельцы, их прихлебатели и охрана рассредоточились по столикам. Воздух гудел от сдержанных разговоров, звенел льдом в стаканах, из угла лилась томная, меланхоличная мелодия саксофона. Всё как всегда. Всё, кроме одного. Среди этой толпы, в этом знакомом полумраке, не было одного конкретного улыбающегося лица. Того, что всегда появлялось с театральным опозданием, неизменно безупречное, с бархатным голосом, готовым отпустить язвительное замечание или философское отступление. Аластор Синнер сегодня не явился. И, что удивило самого Хаска, он этим был даже… расстроен. Не просто отметил факт отсутствия — это случалось и раньше. А именно почувствовал смутную, неприятную пустоту в привычном раскладе вечера. Как будто исчез не просто завсегдатай, а важный элемент атмосферы, без которого всё звучало чуть фальшивее. После всего, что случилось три дня назад, появление Синнера здесь было бы чудом. Тот разговор с Шарлоттой, разрыв… это был не просто конфликт. Для Аластора, с его выстроенной, как крепость, психикой, это должно было стать землетрясением. И Хаск, наблюдавший за всем со стороны, видел это яснее, чем кто-либо. Он видел, как с него в тот вечер сползла вся напускная лёгкость, обнажив что-то растерянное и усталое. При этой мысли бармен тяжело, со свистом выдохнул, поставив очередной чистый бокал на полку. Его угрюмое лицо стало ещё мрачнее. Радиоведущий, хоть и сводил его с ума своей вечной улыбкой, эксцентричными манерами и патологической неспособностью быть простым, за эти годы стал для него чем-то вроде… да, почти что членом семьи. Тем странным, вечно раздражающим, но своим братом, которого не выберешь, но и выкинуть из жизни уже не можешь. Он привык к нему, как к хронической боли в спине, которая иногда даже приятно напоминает, что ты жив. Хаск с самого начала — с тех пор, как Аластор нашёл его, бывшего полицейского, и предложил сделку — наблюдал за всеми его метаморфозами. Видел холодную машину Карателя, видел надменного радио денди, видел циничного стратега. Но за последние месяцы он стал свидетелем чего-то нового, невероятного. Он видел, как в этом человеке что-то оттаивало. Как его ледяная броня давала трещины, сквозь которые пробивалось что-то человеческое: беспокойство, забота, та самая неловкая, искренняя привязанность к Шарлотте. И теперь, видя, насколько сильным был удар, Хаск не просто констатировал факт. Он сочувствовал. Грубо, по-своему, без сантиментов, но — сочувствовал. Своему боссу, своему… другу. Да, именно так. Он, всегда считавший Синнера психом, проблемой, уникальным и опасным явлением, за которым нужно присматривать, теперь с удивлением обнаруживал, что видит в нём кого-то, кого можно было бы назвать этим простым, тёплым словом. Друг. Со всеми вытекающими обязанностями: быть рядом, когда хуёво, не дать окончательно облажаться (хотя с этим у Аластора были явные проблемы), и просто… быть. Дать выговориться или просто помолчать вместе, выпивая скотч в пустом баре после закрытия. И Хаск был искренне готов это сделать. Не из долга, а из этой новой, непривычной для него самого симпатии. Готов был выслушать, дать грубый, но работающий совет, или просто налить выпить, не говоря ни слова. Но эта готовность отягощалась другим, липким и неприятным чувством — виной. Потому что частично вина за этот раскол лежала и на нём. Это он настойчиво советовал Аластору держать Шарлотту в неведении насчёт Вальдеса. Из лучших побуждений, да. Чтобы защитить её, чтобы не втягивать в кровавые дела. Но результат оказался обратным. Его совет стал одним из кирпичиков в стене недоверия, которая в итоге рухнула на них обоих. Мало того, что он, вероятно, потерял доверие Аластора (хотя с тем всё было сложно — он вряд ли винил кого-то, кроме себя). Он, возможно, лишился доверия и самой Шарлотты. А она за эти месяцы стала ему почти так же близка, как и этот псих в бархатном пиджаке. Своей прямотой, отсутствием притворства, той странной смесью хрупкости и стали, которая заставляла уважать. И мысль о том, что теперь она смотрит на него и видит соучастника лжи, человека, который знал и молчал, — эта мысль сидела в нём занозой, не давая покоя. Он снова вздохнул, налил себе стопку самого дешёвого, самого крепкого виски, что был под стойкой, и залпом опрокинул её. Горький, обжигающий вкус был как нельзя кстати. Двое сломанных людей, которых он, по своему угрюмому разумению, считал семьёй, и он посередине, с чувством вины и полным непониманием, как всё это чинить. Вечер обещал быть долгим. Дверь из бутика Рози, ведущая прямиком в бар, с тихим скрипом отворилась, впуская нового гостя. Хаск, не отрываясь от протирания очередного бокала, лишь краем глаза зафиксировал движение. Однако спустя несколько минут к стойке, словно лёгкое, раздражённое облако, подплыла Ниффти. Сегодня у неё тоже была смена, и её обычно жизнерадостное лицо было искажено гримасой глубокого, искреннего отвращения. — Напыщенный мудак, — пробурчала она под нос, протискиваясь за стойку и с ходу хватая шейкер для приготовления «Сазерака». Её движения были резкими, злыми. — Убила бы, да только ножа под рукой нет. Хаск, в это время наливая одному из завсегдатаев джин и отправляя стакан по полированной стойке ловким движением, лишь хмыкнул, не глядя на неё. — Чего ты ждала? Работа такая: обслуживать идиотов. Иногда — особенно наглых, — сказал он отстранённо, голосом, в котором привычная угрюмость смешалась с усталостью. — Главное, чтоб платили и не устраивали драк. — Может, сам тогда Змея обслужишь? — недовольно скривилась Ниффти, яростно встряхивая шейкер так, будто внутри был не лёд и коктейль, а сам объект её ненависти. — Я бы на твоё лицо посмотрела с удовольствием, когда он будет отпускать свой надменный бред в лицо. Хоть повеселюсь. Бармен наконец недоумённо выгнул свою густую, чёрную бровь и медленно повернул голову к помощнице. Его взгляд, обычно тяжёлый и оценивающий, стал пристальным. — Чего? — спросил он односложно, хотя уже догадывался. — Что слышал, Хаски, — ответила рыжая девушка со вздохом, полным такого отвращения, что, казалось, воздух вокруг неё стал горчить. — Младший Фон Элдрич припёрся. Она коротко, почти незаметно кивнула в сторону одного из дальних, самых тёмных столов в углу, указывая на персону нон-грата. Хаск моментально, с точностью радара, перенёс туда свой взгляд. И выцепил из полумрака, из-за спин других гостей и клубов сигаретного дыма, фигуру. Тот был одет в один из своих самых ядовито-зелёных, кричащих костюмов — сегодняшний оттенок напоминал цвет гниющей листвы или яда какой-нибудь тропической жабы. Он сидел один, откинувшись на спинку стула, и с выражением скучающего превосходства обводил взглядом зал, будто рассматривал выставку недостойных его внимания экспонатов. — Он не сказал, какого хуя тут забыл? — спросил бармен, его голос стал на полтона ниже, опаснее. — Или просто пришёл глаза мозолить приличным людям? Ниффти мотнула головой, закончив с коктейлем и с силой ставя шейкер на стойку. — Сказал, что ждёт кого-то, заказал вот выпить. Пальцами уёбок расщёлкался так, будто я собачка домашняя. — Интересно, кого ждёт, — недовольно хмыкнул Хаск, его взгляд не отрывался от зелёного пятна в углу. Мозг уже начал перебирать варианты. Кто из «Эдема» мог бы сговариваться с ним здесь, на нейтральной, но всё же территории Магне? Или это что-то личное? — Вряд ли свидание наметил. Хотя разоделся, будто на собственную коронацию собрался. Он отвернулся, делая вид, что снова погрузился в работу, но всё его внимание теперь было приковано к тому углу. Севиафан в «Riddles» — это не к добру. Это пахло провокацией. Или чем-то похуже. Однако вопрос о причине визита Фон Элдрича отпал сам собой спустя всего пару минут, но вместо ответа принёс с собой шквал новых, куда более тревожных и неудобных альтернатив. А также — здоровенную порцию чистого, неразбавленного шока. Дверь из бутика снова отворилась, пропуская внутрь не просто очередного гостя, а того, кого Хаск сегодня в этих стенах увидеть никак не ожидал. Его взгляд, скользнувший на движение по привычке, на мгновение застыл, а затем упёрся в вошедшую фигуру с таким неверующим, остекленевшим выражением, что он поперхнулся собственным дыханием. Воздух застрял в горле, вызвав короткий, хриплый кашель. Какого… — мысль оборвалась, не успев сформироваться, пока его глаза отказывались верить увиденному. Но нет, зрение не подводило. В бар, уверенной, лёгкой походкой вошла Шарлотта Магне. Она была одета в простое, но безупречно сидящее платье, её светлые волосы были аккуратно убраны, а лицо — гладкое, спокойное, словно вырезанное из фарфора. Она не выглядела так, как он ожидал увидеть её после разрыва с Аластором — не было ни следов слёз, ни напряжения, ни той раненой, хрупкой ауры. Была только собранность. Холодная, отточенная, как лезвие. Её взгляд, острый и аналитический, скользнул по залу, задержавшись на стойке всего на долю секунды, а затем без колебаний нашёл свою цель — зелёное пятно в дальнем углу, и направилась к нему. …хуя, — закончил мысленно Хаск, всё ещё не в силах оторвать взгляд. Его мозг отчаянно пытался состыковать нестыкуемое: Шарлотта, только что пережившая жёсткий разрыв, и Севиафан Фон Элдрич, источник её давней ненависти за одним столиком. По доброй воле. Ниффти, стоявшая рядом, тоже замерла, забыв про бокалы. Её брови поползли вверх так высоко, что, казалось, вот-вот скроются в рыжей чёлке. Она наблюдала, как Чарли подошла к столику, как Севиафан, не вставая, сделал небрежный, снисходительный жест рукой, разрешая ей сесть напротив. — Хаски… — выдохнула Ниффти, не сводя глаз с пары. Голос её был полон такого же потрясённого неверия. — Мне сейчас мерещится или мисс Чарли только что села с уёбком, которого она ненавидит больше, чем толкотню на Бурбон-стрит в Марди-Гра? Хаск медленно перевёл на неё взгляд. Его собственное лицо было каменной маской, но в глазах бушевала настоящая буря из тревоги, непонимания и предчувствия чего-то очень, очень плохого. — Тогда у нас у обоих помутнение рассудка, Нифф, — ответил он тем же хриплым, приглушённым тоном, в котором не было ни капли обычной бравады или цинизма. — Только вот если я мог бы ещё списать это на начинающуюся алкогольную кому или галлюцинации от переутомления… то ты своими словами только что разрушила все мои надежды. За столиком в дальнем, погружённом в искусственные сумерки углу, разворачивался свой, отрезанный от общего гула и веселья спектакль. Постановка — Шарлотта Магне. Зритель и антагонист в одном лице — Севиафан Фон Элдрич. Занавес был поднят. — Итак, — произнёс Фон Элдрич, его голос, с характерной шепелявостью, звучал сладко и самодовольно. Он наблюдал, как она бесшумно занимает стул напротив, её движения плавные и лишённые суеты. — Значит, ты всё-таки обдумала моё предложение? Чарли молча кивнула, устроившись поудобнее. Она не стала заказывать напиток, просто сложила руки на столе. Её глаза, обычно такие выразительные, сейчас были похожи на два куска полированного янтаря — холодные, отстранённые, непроницаемые. Но если приглядеться очень внимательно, в самой их глубине, под этим слоем льда, можно было с трудом уловить тусклый, далёкий отблеск чего-то горького. Печали? Усталости? Неважно. Главное, что она его тщательно прятала. — Честно признаться, я думал, что ты откажешься, — продолжил Севиафан, наслаждаясь моментом. Его взгляд скользил по её лицу, по фигуре, выискивая малейшую трещину, слабину, тень отчаяния, чтобы вдоволь напитать своё раздутое самолюбие. — Но ты делаешь успехи, Лотти. Наконец-то мыслишь здраво и принимаешь решения как взрослая, ответственная женщина. Шарлотта на этот ядовитый, снисходительный комментарий не ответила. Она позволяла ему думать, что он победил, что сломал её. Что творилось у неё в голове и на душе, знала лишь она одна. Пока что её игра была безупречной: холодная, расчётливая наследница, вынужденная пойти на сделку с дьяволом ради защиты своих интересов. — Прежде чем я окончательно соглашусь на сделку, — подала она голос. Он звучал ровно, без эмоций, как зачитывание пунктов контракта. — Я хочу озвучить свои условия, на которых мы будем партнёрами. Она заметила, как уголок его рта дёрнулся, как он приоткрыл рот, готовый, вероятно, язвительно напомнить, что торговаться сейчас — несусветная наглость, и опередила его. — Не беспокойся, — добавила она, и в голосе её промелькнула едва уловимая, ледяная нотка. — Условия, полагаю, тебя устроят. По крайней мере, тебе они погоды особой не сделают. А мне… — она сделала микроскопическую паузу, — лишь облегчат возможность согласиться. Чистая формальность. Севиафан удивлённо приподнял бровь, потом усмехнулся — коротко, высокомерно — и откинулся на спинку стула, приняв позу снисходительного покровителя. — Излагай, дорогая, — махнул он рукой, будто даруя аудиенцию. — Послушаем твои «формальности». — Прежде всего, — начала Магне, чётко выговаривая каждое слово, — как ты и говорил: наши отношения будут сугубо публичными. Деловыми. Я слишком ценю своё личное пространство, чтобы позволять тебе находиться рядом вне официальных мероприятий, приёмов или рабочих встреч. Никаких визитов, звонков без дела, «случайных» встреч. Ничего, выходящего за рамки публичного проявления нашего… союза. Фон Элдрич кивнул, явно не видя в этом проблемы. Ему нужна была видимость, ширма, а не её общество. — Далее, — продолжила она, и её взгляд стал ещё острее. — Мне абсолютно наплевать, что происходит у тебя. В том числе и в личной жизни. И я рассчитываю на точно такое же отношение с твоей стороны. Никаких вмешательств в мои контакты, никакого взаимодействия с моими знакомыми помимо моего отца и деловых партнёров «Эдема». Ты меня не знаешь, я не знаю тебя. Всё, что между нами, — это договор. — Расслабься, Лотти, — он фыркнул. — Мне абсолютно фиолетово на твоих дружков-подружек и на то, как ты коротаешь свободные вечера. Ты лишь облегчила мне задачу: никаких истерик и обвинений в измене. Идеально. Чарли пропустила это мимо ушей. — Обмен информацией — любой: деловой, касающейся наших семей, личной, если она влияет на дела, — будет происходить исключительно на взаимовыгодных условиях и только по необходимости. — Она отчеканила слова, глядя ему прямо в глаза. — Воспринимай это как мой личный каприз или как… игру. Но я буду иметь ровно такое же право на информацию, как и ты. Паритет. Тут лицо Севиафана потемнело. Его самодовольная усмешка сползла. Это условие ему категорически не нравилось. Оно лишало его главного козыря — односторонней осведомлённости, возможности манипулировать. — Боюсь, вынужден отказаться от этого пункта, моя дорогая, — произнёс он, и в его голосе зазвучала привычная, надменная сталь. — Ты не в том положении, чтобы диктовать условия доступа к информации моего клана. — Я не договорила, — холодно, без повышения тона, прервала его Шарлотта. Её взгляд не дрогнул. В нём не было ни просьбы, ни уступки. Было лишь терпеливое ожидание, как будто она знала, что он обязательно перебьёт, и была к этому готова. Она сделала паузу, давая своим следующим словам необходимый вес. — Это не торг, Фон Элдрич, и не диктат. Это… мера предосторожности. Информация, которую я хочу получать взамен, вряд ли будет хоть как-то влиять на твои планы или действия. Она нужна лишь для того, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств я могла защитить не только себя, но и тебя в том числе. Ты прекрасно знаешь, чем чревата односторонняя ложь или недоговорённость в нашем мире: она ставит под удар все сферы. Так что делиться информацией в твоих же интересах. Чтобы я, как твой публичный партнёр, не выставила нас обоих идиотами перед всем обществом из-за какого-нибудь сюрприза, о котором меня не предупредили. Она говорила спокойно, логично, как будто объясняла очевидную истину глупому ребёнку. И этот тон, эта прагматичная, почти заботливая о его же репутации формулировка, подействовали. Выслушав такое объяснение, которое звучало вполне резонно и, что важнее, намекало на то, что Магне будет защищать и его в случае проблем, Севиафан медленно, нехотя кивнул. Его эго было слегка польщено — она, оказывается, думала и о его безопасности, пусть только из необходимости. — Ладно, — согласился он без особого энтузиазма, но с пониманием, что условие, хоть и неприятное, теперь выглядело скорее разумной предосторожностью, чем угрозой. — С такой формулировкой трудно спорить. Убедила. — Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от досадной мелочи. — Ещё что-то? Или можно уже поднимать бокалы за наше светлое будущее? — Последнее, — кивнула Шарлотта, не обращая внимания на его сарказм. Её голос стал ещё тише, но от этого не менее весомым. — Помимо оригинала, всех копий досье и твоего вечного молчания, я хочу получить железный, нерушимый гарант. Гарант того, что ты больше ни при каких обстоятельствах не протянешь руки к моим близким. И к мистеру Синнеру — в первую очередь. Севиафан замер, его лицо снова потемнело. В глазах вспыхнула знакомая, ядовитая злоба. — И что за гарант? — прошипел он. — Клятву на Библии? Хотя, зная твою семейку, ты, наверное, потребуешь жертвоприношение или захочешь подписать договор кровью. Шарлотта холодно улыбнулась. В этой улыбке не было ничего искреннего или весёлого. Это было движение лицевых мышц, лишённое всякой теплоты, похожее на оскал. — О, Севи, гарант у меня, скажем так, уже есть. — её голос стал сладким, как сироп, и оттого вдвойне опасным. — Просто я до сих пор была слишком вежлива и даже… благородна, чтобы говорить о нём вслух. Она неторопливо наклонилась, взяла свою небольшую сумку и достала оттуда простой, ничем не примечательный конверт из плотной бумаги. Её движения были плавными, почти ласковыми, как у кошки, выпускающей когти. — Что это? — спросил Фон Элдрич, его взгляд прилип к конверту, когда Шарлотта протолкнула его по столу к нему. — Я не уверена, что ты помнишь всех, с кем ты мне изменял за те годы, что мы изображали пару, — начала она, и её голос приобрёл задумчивые, почти ностальгические нотки, которые звучали жутковато в данном контексте. — Однако, быть может, в твоей памяти всё же найдётся местечко для мисс Тарры Мэдокс… Она снова сделала паузу, давая имени просочиться в его сознание. Его лицо оставалось непроницаемым, но она видела, как сузились зрачки. — …Вероятно, ты знаешь её под другим именем, которое чаще звучало в «Красном бархате»: Черри. Глаза Севиафана расширились на долю секунды, прежде чем он сумел взять себя в руки. Это был почти неуловимый жест, но для неё — красноречивый, как крик, признак. Он знал. — Как ты… — начал он, но голос его предательски дрогнул. — Не суть важно, — перебила она, и её улыбка стала ещё уже, острее, словно лезвие бритвы. Она почуяла кровь. Настоящую, а не метафорическую. — Она была крайне… сговорчива. И предоставила мне весьма любопытный документ. Об абортации, Сев. Документ, на котором, как ни странно, стоит твой собственный автограф. Очень узнаваемый, с этой вашей фамильной закорючкой. Не дожидаясь, пока он опомнится, она резким движением выхватила конверт обратно из его ослабевших пальцев и откинулась на спинку стула, держа его перед собой, как трофей. — Более того, я уже познакомилась с тем самым «добрым доктором», что поставил подпись рядом с твоей. И получила от него ещё кое-какие… уточняющие доказательства твоей щедрости и заботы. Полагаю, твой отец совершенно не в курсе этого семейного «казуса». И ты, я уверена, не хочешь, чтобы он узнал. Как и добрая половина города, включая «желтуху» Киллджой, которая просто обожает сочные сплетни об аристократических семействах. У меня, кстати, с недавних пор в знакомствах появился очень известный радиоведущий, как ты мог заметить сам. У него такая аудитория… он с огромным удовольствием озвучит эту историю в самом пиковом эфирном времени. Представляешь заголовки? Она впилась в него взглядом, в котором теперь плясали холодные, дьявольские искры. Весь её вид говорил: проверь меня. Попробуй. — Итак, резюмируем, — произнесла Шарлотта ледяным, бескомпромиссным тоном, от которого по спине пробежали мурашки. — Звучит честно? Ты навсегда забываешь дорогу к Аластору Синнеру и к любому из моего окружения. А я, в свою очередь, делаю вид, что совершенно не в курсе о существовании этой нелегальной и крайне скандальной информации. О твоём незаконнорожденном ребёнке, который так и не появился на свет из-за твоей же подписи. Играем? Живот Фон Элдрича скрутило ледяной, болезненной судорогой. Эта улыбка — холодная, узкая, без единой морщинки радости у глаз, что так легко и непринуждённо расползлась по лицу Магне, — в купе с её абсолютной, леденящей холодностью, с точным, как скальпель, расчётом и спокойным изложением фактов о существовании неопровержимых доказательств… Это был не просто шок. Это был удар под дых, от которого весь воздух вышел из лёгких, а мир на мгновение поплыл. Такого поворота он точно не ждал. Он рассчитывал на сломленную, вынужденную к сотрудничеству Шарлотту, а не на этого холодного, безжалостного стратега, который за пару дней откопал его самую грязную, самую тщательно закопанную тайну. Он оторвал изумлённый, почти испуганный взгляд от её лица — этого маскарадного спокойствия, под которым явно бушевала чёрная, опасная ярость, — и перевёл его на документ в её руках. Он даже не пытался усомниться в подлинности. Эта сука была умна, безжалостна и, что хуже всего, за время общения со своим радийным клоуном явно переняла у него самые отвратительные повадки: терпение паука, умение копать в самых неожиданных местах, абсолютную беспринципность в выборе средств и эту страшную улыбку, которая не сулила ничего хорошего. — Согласен… — выдавил он наконец, и слово вышло хриплым, полным горечи и бессильной ярости. Он был загнан в угол, и оба они это прекрасно понимали. Чарли холодно, почти машинально кивнула, получив удовлетворительный для себя ответ. Он был слишком прост в этой игре. Слишком предсказуем в своей гордыне и страхе перед отцом. — В таком случае, это всё, — сказала она, и в её голосе снова появились те же вежливые, деловые нотки. — Ты, кажется, хотел поднять бокалы за наше светлое будущее? Честно говоря, я бы не советовала. Твоя бледность, дорогой… — последнее слово она произнесла нарочито сладко, с такой приторной заботой, что Севиафан невольно дёрнулся, как от удара хлыстом, — …говорит о том, что твой желудок сейчас скорее вывернется наизнанку, чем примет хотя бы каплю алкоголя. Может, просто пожмём руки, и ты отдашь мне то, что я пришла получить? Севиафан взглянул на неё снова, и на его губах появилась нервная, кривая усмешка, больше похожая на гримасу боли. — Ты поразительная тварь, Лотти. Просто поразительная. — Тц, — с той же ледяной, безжизненной улыбкой ответила Шарлотта, — из твоих уст это звучит как высшая форма похвалы, милый. Она поднялась с места, её движение было плавным и полным скрытой силы. Фон Элдрич, после секундной задержки, последовал её примеру. Когда их руки встретились в рукопожатии, это не было обычным формальным жестом. Шарлотта чуть потянула его на себя, и её хватка сжалась с такой силой, что кости в его руке готовы были хрустнуть. Её взгляд, в упор, без единой искорки человечности, впился в его. — Любое, даже самое незначительное нарушение нашего договора, — прошипела она так тихо, что услышать мог только он, но с такой интонацией, что слова будто вбивались гвоздями прямо в мозг, — ведёт к моментальному и безоговорочному прекращению любых деловых отношений. И в таком случае… чтож, даже клятва на крови покажется тебе детским лепетом, Севиафан. — Её глаза, казалось, на мгновение вспыхнули дьявольским, красным отблеском. — Потому что я устрою с тобой такую садомию, что ты будешь жалеть даже о мысли воткнуть мне нож в спину. Севиафан оскалился, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Ты, кажется, слишком близко общалась с Синнером, Лотти, — прошипел он в ответ, пытаясь уколоть. — Не могу не признать, что этот психопат научил тебя чему-то новенькому. — Твой сарказм неуместен, — она не отпускала его руку. — Он действительно кое-чему меня научил. И я не советую тебе проверять мои слова на прочность. Потому что ударом в пах или разбитым носом в этот раз ничего не закончится. — Она сделала паузу, и следующее слово прозвучало как приговор: — Досье. Сейчас. На другом конце зала Хаск, не слышавший ни слова из их разговора, наблюдал за сценой со всё возрастающим напряжением. Он видел, как они пожали руки — и это было не обычное рукопожатие, это было что-то вроде краткой, молчаливой схватки. И затем он увидел, как Фон Элдрич, со странным, почти механическим выражением лица, достаёт из своего портфеля плотную папку и передаёт её Шарлотте. Та принимает их, не глядя, как будто получает долгожданную посылку, и кладёт в свою сумку. Всё. Явка с повинной? Обмен компроматом? Что бы это ни было, Хаск понял одно: его чутьё не обмануло. Происходило что-то из ряда вон. Что-то очень важное и очень опасное. — Нифф, — позвал он помощницу, не отрывая глаз от дальнего столика, где Шарлотта уже поворачивалась, чтобы уйти, а Севиафан оставался стоять, будто парализованный. — Подмени меня на пять минут, — коротко бросил Хаск, уже снимая фартук. Его лицо было серьёзным, озабоченным. — Что? Ты куда? — спросила Ниффти, следуя за его взглядом и тоже понимая, что что-то не так. — Хочу узнать, что, чёрт побери, только что произошло, — сказал Хаск, и в его голосе звучала не просто любопытство, а тревога. Глубокая, личная тревога за ту, что только что вышла из бара с папками в руках и ледяным спокойствием на лице. Он шагнул из-за стойки, направляясь к выходу, чтобы догнать её прежде, чем она скроется в ночи.

***

Стук её каблуков по деревянным ступеням, ведущим из бара в бутик, был чёток, размерен и полон искусственной уверенности. Но как только она миновала первый пролёт, скрывшись из поля зрения возможных наблюдателей снизу, этот ритм прервался. Чарли остановилась. Тишина на лестничной площадке была густой, давящей, контрастируя с только что пережитым напряжением. Она прислонилась спиной к прохладной стене, закрыв глаза на мгновение, позволив дрожи, которую так тщательно сдерживала, пройти по телу короткой, неконтролируемой волной. Затем, движением, в котором ещё чувствовалась адреналиновая резкость, она достала из сумки только что полученную папку. Застёжки щёлкнули в тишине громко. Она открыла её и быстро, почти жадно, пролистала несколько страниц. Да, всё на месте: несколько копий и оригинал — всё, что касалось Аластора Синнера и его второй жизни. Подлинник. Угроза была в её руках. Опёршись плечом о перила, она глубоко, с усилием вдохнула, пытаясь прогнать остатки тошноты и холодного страха, что сидел где-то глубоко внутри. Сделка была заключена. Аластор был в безопасности. Его тайна — теперь её тайна, под контролем. От этой мысли стало физически легче, как будто с плеч свалили тяжёлый, невидимый груз. Она справилась. Одна. И справилась блестяще. Прикрыв глаза, она попыталась успокоить бешено колотящееся сердце, загнать обратно всех демонов, что вырвались наружу во время этой игры. Ей нужно было собраться, прежде чем выйти на улицу, вернуться к нормальности, которой больше не существовало. Именно в этот момент раздался скрип резко отворяющейся снизу двери. Быстрые, тяжёлые шаги, не пытающиеся скрыть свой спешный подъём. Чарли замерла, сердце её снова провалилось куда-то в пятки, унося с собой мимолётное облегчение. — Шарлотта? — голос Хаска, хриплый, полный беспокойства, разрезал тишину лестницы, заставив её вздрогнуть всем телом. Нет. Не сейчас. Она видела его в баре, конечно, но она отчаянно надеялась, что он не полезет за ней. Что оставит её наедине с этой победой, которая на вкус была как пепел. — Шарлотта… — бармен поднялся на несколько ступеней, его шаги замедлились, когда он увидел её, замершую на полу-этаже. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по её лицу, по папке в её руках. Она медленно обернулась к нему полностью, заставляя мышцы лица принять нейтральное, спокойное выражение, пытаясь вернуть то самообладание, что держало её незыблемой скалой всего несколько минут назад. Но то ли привычка — он ведь был из тех немногих, перед кем она позволяла себе быть чуть менее совершенной, — то ли моральное и физическое истощение после всей этой игры взяли своё. Маска дрогнула. В глазах, которые она не успела до конца опустошить, мелькнуло что-то — усталость, напряжение, тень только что пережитого ужаса. — Добрый вечер, Хаск, — поздоровалась она, и голос её прозвучал чуть тише, чуть более приглушённо, чем она хотела. Она уже собиралась сказать что-то нейтральное, отстраниться, но он её грубо, без церемоний, перебил. — Добрый? — недовольно, почти с издевкой буркнул бармен, остановившись в паре ступеней ниже. Его лицо было напряжённым, глаза сузились. — Ага, вижу, насколько добрый. Пародия на жабу внизу сидит, бледный как смерть, а ты тут на лестнице трясёшься. Ты можешь мне, блять, объяснить, какого хуя сейчас случилось внизу? Что здесь забыл сын Змея? И что за цирк у вас был? Его привычная грубая прямота обрушилась на неё, но сейчас она была окрашена не просто раздражением, а чем-то более острым, более личным — нескрываемым, почти отцовским беспокойством. И от этой смеси — заботы, высказанной матом, и праведного гнева — Шарлотте стало не по себе. Как будто её поймали на чём-то постыдном, на воровстве не материальных ценностей, а собственного достоинства. — Не думаю, что тебе стоит беспокоиться… — начала она, пытаясь отмахнуться, вернуться в свою роль холодной и собранной наследницы, но голос снова подвёл её, звуча чуть неуверенно. — Не думаешь? — он перебил её снова, шагнув на одну ступеньку выше. Теперь они были почти на одном уровне. — Шарлотта, блять, потрудись объяснить! Что за дела у тебя только что были с этим уёбком? Я не слепой. Я видел, как вы руки жали. Видел, как он тебе что-то отдавал. Это что, ещё одна твоя гениальная идея? Или он тебя в чём-то шантажирует? Манера его речи — эта грубая, бескомпромиссная прямота, выворачивающая всё наружу, — стала до боли напоминать ту, с которой Аластор три дня назад швырял в неё свои обвинения. Та же резкость, тот же обвинительный тон, который не спрашивал, а требовал. И эта схожесть резала по живому, задевая свежую, ещё кровоточащую рану. Она могла бы сказать ему всё. Выложить историю про шантаж, про полицейский блокнот, про то, как она выторговала у Севиафана безопасность Аластора ценой своего спокойствия, своего достоинства, а в конечном счёте — их отношений. Могла бы попросить о помощи, о понимании. Но этот тон, эта агрессивная, мужская прямолинейность, что уже раз разбила её мир вдребезги, сработала как спусковой крючок. — Хаск, — её собственный голос прозвучал неожиданно для неё самой — низко, ровно, с тем ледяным металлом, который она обычно использовала только в делах «Эдема». Защитная реакция. Автоматизм. — То, что произошло между мной и Севиафаном Фон Элдричем, является сугубо моим личным делом. И я не обязана отчитываться. — Личное, как же… — огрызнулся бармен, не отступая. Его лицо было напряжённым, в глазах горел тот же огонь, что и в его голосе. — Хотелось бы знать, что за «личное дело» заставило тебя жать руку этому ублюдку, Чарли. — Такое же личное, — парировала Магне, и её слова прозвучали как отрезвляющий, безжалостный хлыст, — как и ваше с Аластором «дело» о Вальдесе. Хаск, словно получив удар в солнечное сплетение, резко замолк. Воздух между ними наэлектризовался. — Вы, кажется, не потрудились объяснить мне, что задумали, когда решили пренебречь моим изначальным планом и устранить его без моего ведома, — продолжала она, и каждая фраза была отточена, как лезвие. — Выставив меня при этом круглой дурой. Солгав, глядя прямо в глаза. Так скажи мне, Хаск: обязана ли я теперь отчитываться перед вами обоими о каждом своём шаге? Обо всех моих «нынешних делах»? Она не просто ударила в больное место. Она просверлила в его защите дыру, обнажив ту самую вину, которая грызла его все эти дни. Затем она резко, почти порывисто дёрнулась с места, сделав шаг к нему, сократив и без того короткую дистанцию. — Полагаю, Аластор уже сообщил тебе о том, что именно произошло в тот вечер? — её голос чуть дрогнул на последних словах. — Я хотел поговорить… — начал было Хаск, но она снова перебила, не давая ему опомниться. — Не утруждай себя, — отрезала Чарли. И затем, неожиданным движением, она протянула ему ту самую папку, что держала в руках. — Сделай мне одолжение. Я не знаю, когда мы с ним увидимся в следующий раз, так что передай ему это. Хаск, почти машинально, взял в руки папку. Его пальцы ощутили вес бумаг. Он открыл её на несколько секунд, и его взгляд скользнул по знакомому содержанию — копии досье на Аластора, полицейские отчёты. Его лицо стало ещё мрачнее. — Теперь он в безопасности, — продолжила она, и в её голосе прозвучала странная смесь гордости и горечи. — Его личность под защитой, как я и обещала. — И передай ему ещё кое-что, — добавила Шарлотта, и тут лёд в её голосе наконец треснул. Не рассыпался, но обнажил то, что было под ним: страх, вымотанную обиду, боль, которую она уже не в силах была полностью скрыть. — Это касается вас обоих. Она сделала паузу, впиваясь в него взглядом, который, казалось, пригвоздил его к ступеньке. Ноги у Хаска будто приросли к дереву. — Ты ведь наверняка расскажешь ему о том, что здесь случилось, — произнесла она, и в этих словах не было вопроса, только констатация. — Так вот: даже не думайте. Не думайте касаться Фон Элдрича. Ни пальцем, ни мыслью. Она сделала ещё один крошечный шаг вперёд, и теперь её лицо было совсем близко. — Если я узнаю, что вы хоть что-то, хоть малейшую деталь, попытались выяснить или изменить… а я наверняка это узнаю… то вы испортите всё. В первую очередь — последние остатки моего уважения к вам обоим. А во вторую… — она обречённо выдохнула, — сломаете весь план, который и так едва ли мне по душе. Она отступила на шаг, разрывая тот опасный, наэлектризованный контакт. Спина её была прямой, подбородок приподнят, но в этой позе читалась не гордость, а последнее, отчаянное усилие воли. Хаск смотрел на неё, и впервые за всё время их знакомства видел абсолютно всё, что скрывалось в её глазах. Видел стальную решимость, оплаченную такой внутренней ценой, что ему стало физически не по себе. И теперь ему стало предельно ясно, что так сильно потрясло Аластора. Почему тот хладнокровный, отстранённый психопат после их ссоры выглядел вывернутым наизнанку. Он столкнулся не с истерикой или обидой — он столкнулся с чем-то подобным. С этой абсолютной, жертвенной яростью, направленной вовне, но питаемой внутренним адом. Стало ясно и то, что только что произошло. Картина складывалась с жестокой логичностью: видимо именно Севиафан выяснил личность Синнера. Именно он подсунул Шарлотте тот проклятый блокнот. И теперь она… что-то сделала. Совершила какой-то обмен, который вынудил сына Змея отдать компромат. — Ты… — начал Хаск, и его голос, лишённый теперь злости, звучал приглушённо. — Ты заключила с ним сделку? На это? — Он кивнул на папку в своих руках. Шарлотта горько, почти беззвучно усмехнулась. Этот звук был хуже любых слёз. — Увы, но других вариантов не было в наличии. — ответила она, и в её голосе снова прозвучала усталая отрешённость. — Главное, что я обеспечила безопасность для Аластора. Всё остальное — детали. Хаска пронзило острое, почти физическое желание — схватить её за плечи, заставить остаться, усадить, выспросить всё до последней запятой. Позвать Синнера, заварить самый крепкий кофе в его арсенале и заставить этих двух упрямых, сломанных идиотов наконец поговорить. Просто, честно, без этих ядовитых масок и саморазрушительных жертв. Но разум подсказывал, что сейчас, в эту секунду, важнее было другое. Нужно было понять, какую именно цену она заплатила. Ради человека, который солгал ей, ранил и теперь сидел в своём склепе, съедаемый собственным горем. — Чарли, — сказал он, и в этом обращении сейчас звучала почти мольба. — Что ты отдала взамен на безопасность Синнера? Магне замолчала. Её взгляд, до этого такой острый и непробиваемый, на мгновение поплыл, уйдя куда-то в сторону, в пустоту стены. И в этот миг Хаск увидел. Увидел, как в её глазах, этих карих, обычно таких ясных и умных глазах, выступила влага. Она сделала шаг назад, к лестнице, ведущей наверх. Уже почти повернувшись спиной, она бросила через плечо, и слова её прозвучали тихо, но с такой обречённой ясностью, что эхом отдались в тишине лестничной клетки: — Сдала свою свободу в аренду. И прежде чем Хаск успел что-либо понять, осмыслить этот странный, неконкретный ответ, она уже поднялась на несколько ступеней. Прежде чем скрыться за потайной дверью и оказаться в бутике Рози, Шарлотта на прощание сказала: — Он мой, Хаск. Я сама решу эту проблему. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Хаск медленно опустился на ступеньку, всё ещё сжимая в руках папку с компроматом на Аластора. Боже, — пронеслось у него в голове, обречённо. Мысль была не молитвой, а стоном. Стоном человека, который стоит между двумя движущимися на полной скорости поездами и отчётливо видит место будущего столкновения. — Вы меня оба в могилу сведёте… Два нестабильных, горделивых еблана.