The Smile Stitcher

Рассвет в ноябре приходил неохотно, цепляясь туманом за крыши складов на окраине города. Воздух был сырым и колючим, пропитанным запахом тины с реки и холодной земли. К десяти утра этот туман лишь слегка посерел, пропуская призрачный, бескровный свет, который не грел, а лишь подчёркивал унылость пейзажа. Рядом с неприметным, обшарпанным зданием бывшего цеха, где только что закончился импровизированный суд, стояло несколько машин. Среди них, как чёрная акула на мелководье, замер и длинный Cadillac DeVille. Его лакированный капот, идеально отполированный, холодно отражал тусклое небо, словно зеркало в пустом зале. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь редкими щелчками зажигалки. Снаружи, прислонившись к крылу соседнего грузовика, курил Хаск. Дым от его сигареты сливался с туманом. Его взгляд, тяжёлый и безразличный, блуждал между дверью цеха, за которой слышались голоса маленькой группы людей из ИМП, которым было поручено охранять пленников. Внутри, в пустом, запылённом помещении, где пахло плесенью и металлом, на двух вкрученых в бетонный пол стульях сидели Винсент Уиттман и Вельветт Стил. Наручники холодным кольцом впивались в запястья, приковывая их к спинкам. Стил, бесстрастная и прямая, смотрела в трещину на полу перед собой, будто пыталась разглядеть в ней исход. Уиттман же был тенью себя прежнего: его дорогой костюм был помят и в пыли, волосы спадали на лоб. Он не сводил глаз с собственных колен, а его пальцы, обычно столь изящные и выразительные, судорожно сжимались и разжимались. Вся нарциссическая спесь, весь пафос «маэстро медиа» были вытравлены из него за одну ночь в плену. Оставался только животный, немой страх. Их охраняло трое из ИМП — маленькой, но эффективной организации наёмников, время от времени работавшей на «Эдем». — Блитц, че ждём-то? — спросила Милли, темноволосая девушка с хитрыми глазами и пистолетом в кобуре на бедре. Она потирала руки, пытаясь согреть их. — Мерзнем тут, как суслики в степи. — Команды ждём, Миллс, — отозвался Блитц, её босс, тощий мужчина с лицом, которое обещало неприятности, и сигаретой в зубах. Он стоял у забитого досками окна, всматриваясь в туман. — Богатые дядьки пока слушают доклад от того козла Раззла. Пока он талдычит, нам и стоять. — Мы их… серьёзно грохнем, сэр? — Мокси, самый тихий из троицы, нервно переминался с ноги на ногу. Его взгляд то и дело скользил к пленникам, особенно к Вельветт. — Они же… Ну, смотрите: барышня вообще… Может, она случайно тут? Ошибка вышла? — Завались, Мокс! — протянул Блитц, не отрываясь от окна. — Ты, судя по всему, вообще в теме не плаваешь. Эта «барышня» — профессиональный стрелок и эксперт в ядах. Травила кучу народу, в том числе и наших на крыше пыталась достать. А этот щеголь, — он кивнул в сторону Уиттмана, — не просто болтун. У него связи, информация и привычка совать нос куда не просят. Они тут не по ошибке. — А кто они вообще? — не унимался Мокси, понизив голос. — Милый, — Милли с лёгкой улыбкой подошла к нему и положила руку ему на плечо. — Помнишь, мы слышали про трио «Ви»? Тех, что инфу сливают. У них еще буквы V были. Мокси кивнул, его взгляд снова метнулся к двум сидящим фигурам. Он нахмурился. — Их разве не трое должно быть? В логотипе-то три «Ви». — Один уже, видимо, коньки отбросил, — весело усмехнулся Блитц, наконец отходя от окна. — Хер его знает, как так вышло, но нам сказали сторожить только двоих. Третий, похоже, особо неудачно влип, нарвавшись на городского мстителя. Милли удивлённо обернулась, её брови взлетели к чёлке. — На Карателя, что ли, наткнулся?! Охренеть! — неверяще протянула она. При упоминании Карателя и намёка на судьбу Валентино, Уиттман дёрнулся, как от удара током. По его спине пробежала судорога. Он поднял голову, и в его глазах, помимо страха, на секунду мелькнуло что-то дикое, почти животное, но рот его так и остался сжат в белую узкую полоску. — И… и «Эдем» ничего не сделал с этим Карателем? — тихо спросил Мокси. — Разве организация не защищает своих? — Защищает, — флегматично ответил Блитц, доставая новую сигарету. — Только вот у этого психа, видать, крыша покрепче. Ну, или они уже тогда знали, что эта троица — крысы. Так что, Мокс, слушай сюда. Как только команда поступит — попробуй только задуматься или дернуться. У меня палец на курке чешется. Проебешься — и сам восполнишь эту злосчастную троицу своим хилым тельцем. Понял? — Расслабься, Блитц, — мягко сказала Милли, но её глаза, устремлённые на Мокси, были твёрдыми. — Мокси умничка. Он не станет колебаться. Здесь, в конце концов, не невинная семья с ребёнком. Да, милый? Мокси сглотнул, заставил себя кивнуть. Его взгляд снова, почти против воли, прилип к Вельветт Стил. В её холодной, отстранённой позе, в аккуратно уложенных, несмотря на обстоятельства, волосах, было что-то, что не укладывалось в образ привычного «мусора». — Так вы… леди, — не выдержал он, обращаясь к ней, — в ядах, значит, разбираетесь? Стил медленно подняла на него голову. Её взгляд был пустым и острым, как лезвие бритвы. — Тебе не поможет, — произнесла она чётко, без единой дрожи в голосе. — Ты и так выглядишь так, будто тебе зарин вкололи, уродец. Блитц фыркнул, и его смех, грубый и гулкий, разорвал тягостную тишину цеха. — А она бойкая сучка! Уважаю прям. Мокси, хватит пиздеть с этими ебланами. Пусть лучше помолчат, над своими грехами поразмыслят. С пулей во лбу это, знаешь ли, будет сделать труднее. За дверью послышался сдавленный кашель. Хаск, отбросив окурок, который угас с шипением в луже, толкнул дверь плечом и вошёл внутрь. Его появление было подобно вторжению холодного сквозняка. Он молча обвёл помещение своим тяжёлым взглядом, остановив его на Блитце. — Скоро будет, — сказал он коротко, голосом, похожим на скрип ржавой двери. — Готовьтесь. — Его взгляд скользнул по лицу Мокси, затем по Уиттману. — Никаких разговоров. Никаких вопросов. Просто делайте, что сказано. Он повернулся и вышел, оставив за собой ещё более густое, давящее молчание, которое теперь нарушалось только прерывистым дыханием Винсента Уиттмана и далёким, тоскливым криком чайки над рекой. Ожидание сгустилось, превратившись в нечто осязаемое, холодное и неумолимое, как сталь затвора. — А этот что здесь вообще забыл? — тихо спросила Милли, кивком указывая в сторону двери, за которой скрылся Хаск. Её голос был приглушен, но в нём сквозило недовольство и доля презрения. — Он же, блять, бармен! Стойку вытирать и виски разливать должен. Блитц, прикуривая новую сигарету от старого окурка, фыркнул. Дым вырвался из его ноздрей струйками, смешавшись с холодным паром его дыхания. — Бармен этот, если не забыла, тоже на «Эдем» пашет. Не просто так там окопался. С утра прикатил сюда на своём потрёпанном ведре с гайками, будто на похороны. Хуй его знает, нахер он здесь нужен, но ты его видела? — Блитц сделал паузу для эффекта, окидывая своих подчинённых тяжёлым взглядом. — По роже видно, что не еблан, да и комплекция… Он лишним явно не будет. — Да, — протянула девушка, машинально проверяя обойму в пистолете. Щелчок затвора прозвучал сухо и громко в тишине цеха. Она бросила взгляд на дверь. — Спина у него как у быка. — Я кое-что слышал, — так же тихо, почти шёпотом, вставил Мокси. Он придвинулся ближе, будто боялся, что услышат. — Он бывший коп. Как раз с громкого дела около пяти лет назад свалил. А через полгода после отставки уже в «Riddles» за стойкой стоял. Кто его туда притащил никто не знает, но… — он бросил взгляд на дверь. — говорят, если сверху дело поступает, то его пытаются всегда задействовать. Он, как легавый, следы хорошо подчищает. Милли свистнула почти беззвучно, оценивающе глядя на дверь новыми глазами. Не просто бармен. Инструмент для особо тонкой, грязной работы. — Ну, может, уборщик он и хороший, — скривился Блитц, бросая окурок на пол и растирая его каблуком, — но выглядит он так, будто с ним скучно до пизды. Молчит, как рыба об лёд. Один негатив от него короче. Луна таких токсичными зовёт. — Ладно, заткнёмся, — сказала Милли, вставляя обойму обратно в пистолет с чётким, металлическим щелчком. — А то снова явится этот мрачный увалень и начнёт нудеть. Может, скоро команда будет и нас отпустят… Помыться бы, отогреться. От этого холода кости ноют. — Убраться отсюда ещё… — вздохнул Мокси, поёживаясь. Он снова украдкой взглянул на пленников. Вельветт Стил сидела так же неподвижно, но её глаза теперь были прикрыты, будто она медитировала или просто отстранилась от реальности. Уиттман же, напротив, весь был в мелкой дрожи, словно его трясло в лихорадке. Блитц посмотрел на свои часы — единственная дорогая вещь в его арсенале, не считая пушек, подарок от одного из обеспеченных джентльменов семьи Гоэтии. Стрелки циферблата ползли невыносимо медленно. Каждая минута здесь, в этом ледяном полумраке, под взглядом двух обречённых, казалась вечностью.

***

Дверь чёрного лимузина открылась беззвучно, откинувшись на массивных петлях. Первым наружу ступил Раззл, его тёмные очки на мгновение отразили свинцовое небо. Он держал дверь, превратившись в живую, бесстрастную тень, пока из салона, словно выходя на подмостки важнейшего спектакля, появлялись остальные. Верхушка «Эдема» покинула автомобиль с холодной, размеренной театральностью. Первым, как и полагалось, вышел Люцифер Магне. Его белый костюм, сшитый на заказ из итальянской шерсти, резал глаз своей белизной на фоне грязного асфальта и тусклого ноября. Он тут же, не глядя, протянул руку, и Раззл, как по волшебству, вложил ему в пальцы изящный белый цилиндр. Люцифер водрузил его на голову одним точным движением — жест, превратившийся в привычку, призванный добавить ему и без того немаленькому авторитету недостающих сантиметров роста и неоспоримости. На его лице лежала привычная маска криминального лорда — лёгкая, почти безразличная улыбка, глаза были холодны, как льдины в глубине озера. Через эту маску проглядывало нечто более глубокое: искренняя, вымороженная до самого дна холодность человека, который только что выслушал исчерпывающий доклад о результатах допроса и увидел в цифрах, фактах и признаниях пленённых «Ви» подтверждение всех своих самых мрачных догадок. Это была холодность не гнева, а расчета, уже ведущего отсчёт. За ним, как свита за королём, последовали его главные партнёры и, в редкие моменты затишья, друзья. Вельзевул, которую все звали просто Би, выпорхнула из машины, словно солнечный зайчик, прорвавшийся сквозь тучи. Её ярко-жёлтый костюм с широкими плечами и узкой талией был вызовом унылому пейзажу ноября. На её лице, обычно оживлённом сарказмом, сейчас лежала задумчивая гримаса, будто она решала в уме сложное уравнение, связанное с убытками и предательством. Асмодей вышел следом, потягиваясь с кошачьей грацией. Высокий, гибкий, одетый в идеально сидящий тёмно-синий костюм-тройку, он казался абсолютно спокойным, даже весёлым. Уголки его губ были приподняты в полуулыбке человека, наблюдающего за интересной игрой, в которой его ставки вот-вот окупятся. Маммон вывалился из салона последним, с тяжёлым кряхтением. Его массивная фигура в дорогом, но отчаянно стягивающемся на животе зелёном пиджаке цвета заплесневевшего доллара излучала волны недовольства. Лицо, красное от ярости и, возможно, утреннего коньяка, было искажено гневом. — Поверить не могу! — зарычал он, но его голос, хриплый и гулкий, больше напоминал ворчание разъярённого кабана, чем рык тигра. — Левиафан, гребанный уёбок! Столько бабок ушло в никуда… Целый год поставок под угрозой! Контракты! Даже примерные цифры далеко не маленькие — глаза на лоб лезут! — Расслабься, Мон, — прервал его причитания Асмодей, лениво поправляя манжет. Голос его был бархатистым и убаюкивающим. — Ущерб возместим. С лихвой. У Змея ведь есть чем платить — склады, флот, те казино в Мемфисе. Главное, что доказательства теперь у нас в кармане. Би, ты как? Не отравилась чадными выхлопами нашей свинофермы? Вельзевул тряхнула пышной копной ярких блондинистых волос, от которых в сером свете будто исходило собственное сияние, и скривила губы. — Нормально. Если бы Моня не курил как паровоз в салоне, могло бы быть и лучше. Голова гудит. — Она повернулась к Люциферу, её взгляд, острый и проницательный, скользнул по его непроницаемому лицу. — Люци? Итоги подведены, карты на стол. Что предлагаешь делать дальше? Рвать Змея на тряпки сразу или потянуть за ниточки, пока не распустится весь его клубок? — Ты говорил, что весь этот план с Техасом — от начала и до конца — лежит на твоей дочери, кажется, — вставил Асмодей, игриво подмигнув. — И что же? Успех, да ещё какой. Чистая работа. Люцифер медленно кивнул. Гордость, тёплая и глубокая, пробилась сквозь ледяную маску, слегка смягчив уголки его глаз. — Шарлотта придумала всё это. Концепцию, ловушку, расчёты. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Что ж, Змея мы вытянули из норы. Осталось только наступить ему на хвост и предъявить все претензии. Со всеми вытекающими. — Этот урод что-нибудь прознает и убежит, как только услышит, что на него охоту объявили, — фыркнула Би, закуривая тонкую сигарету в длинном мундштуке. Дым заклубился вокруг её головы серебристым ореолом. — Я займусь поимкой урода, — тут же вызвался Маммон, с силой поправляя пиджак, который снова пополз вверх. Глаза его сверкали не столько жаждой мести, сколько холодным практицизмом. — Он мне больше всех бабок должен. И за убытки, и за беспокойство. Ничего не узнает. Привезу его к тебе в Слайделл тихо, как мышь. Люцифер снова кивнул, одобрительно. План созрел мгновенно, в несколько фраз, как всегда между ними. — А что с семьёй его? — спросил Асмодей, став серьёзнее. — Бетезда и дети… Жена, знаю, вне игры. Но дети? — Дочь и мать не трогаем, — отрезал Магне. Голос его был твёрд и не допускал дискуссий. — Бетезда никогда не лезла в дела. Дочь… слишком молода и глупа, чтобы быть в курсе. Левиафан их не включает в планы — они вне игры. — А… пацан? — уточнил Маммон, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Тот, избалованный сопляк? Он с этими трио клоунов водился же. — Как передал Раззл, связь «Ви» с Левиафаном шла именно через младшего, Севиафана, — подтвердил Люцифер. Глаза его сузились. — Однако его тоже не трогать. Я обещал его в качестве подарка для дочери. Она просила. Асмодей удивлённо, почти комично, выгнул бровь. — Шарлотта хочет сама решить проблему? — переспросил он, и в его голосе зазвучало неподдельное любопытство. — Она ведь наотрез отказывалась даже близко подходить к таким… финальным решениям. Год назад, полгода назад — и вот теперь не только стратегии и планы, но и сама прихлопнет кого-то? Стремительная эволюция, Люци. — Кажется, она готова вступить в организацию окончательно. Не по документам, а по духу, — протянула Би, наблюдая за реакцией Люцифера. Искра озорства мелькнула в её глазах. — Да и такой перфоманс устроить, вероятно, решила не просто так — показательное выступление? Вы, Магне, так любите театр. — Она хихикнула, но тут же стала серьёзной. — Но, правды ради, такой ход действительно сделает её в глазах остальных готовой наследницей. Хоть завтра заменяй нашего любимого Люци! — Она дружески, но с долей уважения потрепала Магне по плечу белого пиджака. Люцифер позволил себе короткую усмешку. — Она поменяла взгляды, Оз. Кажется, последние несколько месяцев она только и делала, что доказывала всем вокруг — и себе в первую очередь — что достойна. Вот и финальный акт подоспел. — Ты ей мозг промыл, что ли? — ворчливо вставил Маммон, наконец прекратив борьбу с пиджаком. — Она же чуть ли не пацифистка у тебя, как и Лилит. Вера во вторые шансы, все дела… Мы ведь все помним как ты причитал, когда она отказалась присутствовать на совещании года эдак… два назад? — У неё, скажем так, появилась компания, — вздохнул Люцифер, и в его вздохе смешались отцовская ревность, сожаление и та самая гордость. — Которая, вероятно, тоже внесла свой… своеобразный вклад в её взгляды. Но она и сама уже давно не та. Она не Лилит, Мон. Она — смесь. Смесь взглядов матери… моих собственных и своих свежих идей. Правильная смесь. Он не стал упоминать имени Аластора Синнера напрямую, но все трое прекрасно поняли, о ком идёт речь. Люцифер еще месяц назад делился с ними тем, что у дочери появился подозрительный ухажер из организации. Он не назвал имени, но все прекрасно знали — в «Эдеме» хороших мальчиков нет. В воздухе повисло молчание, полное невысказанных вопросов и принятых как данность странностей. Асмодей улыбнулся, и в его улыбке было понимание, даже одобрение. — Что ж, тогда младшего Фон Элдрича оставим Шарлотте. Передавай ей привет и поздравления от нас — всё же операция прошла блестяще! А мы с Би и Маммоном займёмся поимкой змеи покрупнее. Постараемся по-тихому, по-семейному, привезти его в Слайделл. Для… окончательных переговоров. Люцифер кивнул в последний раз. Слов больше не требовалось. Компания пожала друг другу руки — крепко, по-деловому, но с той самой, едва уловимой теплотой, которая отличала союз друзей от просто партнёрства. — Мы позвоним, Люци, — сказала Би, сделав прощальный жест рукой с сигаретой. Искра оранжевого света мелькнула в серости утра. — До встречи, друзья, — ответил Эдем, прежде чем Асмодей, Маммон и Вельзевул разошлись к своим машинам. Когда двигатели заурчали и машины тронулись, растворяясь в тумане, Люцифер перевёл взгляд на неподвижную фигуру, всё это время ждавшую в стороне. Хаск стоял, прислонившись к стене у двери в заброшенный цех, его руки были засунуты в карманы поношенной кожаной куртки, а лицо ничего не выражало. Он явился сюда около часа назад, без лишних слов сообщив, что его «отправил Синнер, чтобы в случае чего помочь». Он так же передал, что младшая Магне в курсе этого и лично просила его проследить за «Ви» и чистотой операции. Люцифер понимал, что Чарли, даже после его обнадёживающего звонка об успехе в Техасе, всё ещё была на нервах — травма от провала в Билокси сидела глубоко. Поэтому он не стал спорить и отсылать этого угрюмого бармена обратно. Более того, Хаскер с его специфическим опытом действительно мог проследить, чтобы ИМП не намусорили и не оставили следов, превратив акт возмездия в аккуратную хирургическую операцию. Когда последний звук мотора затих вдали, Люцифер кивнул в сторону Хаска. Бармен оттолкнулся от стены и подошёл ближе, его шаги были тяжёлыми и бесшумными по гравию. — Можете дать Блитцу отмашку, мистер Хаскер, — сказал Люцифер, когда тот поравнялся с ним. Голос его был ровным, деловым. — Без жестокости? — уточнил бармен, одним словом выявляя суть возможных проблем. — Контрольного выстрела в лоб хватит. Чисто, быстро. Меньше мороки с уборкой, полагаю. Хаск коротко кивнул. Инструкция была ясна и предельно прагматична. — И, мистер Хаскер… — Люцифер задержал его, когда тот уже собирался развернуться. Бармен остановился, ожидающе. — Передайте после… благодарность мистеру Синнеру от меня лично. Полагаю, ваша и его помощь моей дочери в этом деле была крайне ценна. Не могу не поблагодарить вас обоих за это. В глазах Хаска, обычно пустых, промелькнула едва уловимая искорка — то ли иронии, то ли чего-то более сложного. Он хмыкнул, коротко и низко. — Передам, господин Магне, — произнёс он своим сиплым голосом и, повернувшись, направился к двери цеха, чтобы исполнить последний, чёткий приказ. Его фигура растворилась в проёме, словно его и не было. Свинцовый свет ноября, казалось, впитывал звуки, делая мир приглушённым и безвоздушным. Люцифер стоял, не двигаясь, глядя на дверь, что захлопнулась за Хаском. Прошла минута, может, две, отмеряемая лишь тиканьем дорогих часов под манжетой его белого пиджака. В этой тишине, пахнущей гарью, речной сыростью и холодным металлом, его мысли обретали кристальную чёткость. Нужно было действительно отдать этим двоим должное. Синнер. Имя, которое ещё полгода назад значило для него не больше, чем имя любого другого талантливого наёмника или эксцентричного артиста. Теперь же оно обросло плотью и смыслом. Как теперь было известно, радиоведущий принимал самое активное, почти архитектурное участие в разработке планов Чарли. Он был не просто «случайным знакомым», а союзником, стратегом, тем, кто помогал ей не утонуть в бухгалтерских отчётах и оперативных схемах. И, как упоминала дочь, он же вытащил её из трясины отчаяния и гиперфокуса после того провала в Билокси. Вытащил не словами, а действием, вмешательством, грубой практической заботой, на которую, как понимал Люцифер, способны лишь те, кто действительно видит другого человека. И пусть сам Люцифер не питал к этому радийному денди тёплых чувств — раздражала его напыщенность, настораживала скрытая, как лезвие бритвы в бархатной перчатке, опасность, а недавняя ссора, из-за которой Чарли рыдала в гостиной отчего дома, защищая этого оленя сквозь слёзы, и вовсе оставила в душе отца горький осадок, — однако факты были упрямы. Поступки Карателя говорили громче любых слов и радиопередач. Даже после того, как их формальная сделка была разорвана, этот маньяк, этот хищник с безупречными манерами, всё так же, судя по всему, искренне заботился о Чарли не по договору, а вопреки всему. И для Люцифера Магне, человека, который давно научился измерять людей не словами, а именно поступками, это было весомее любой клятвы. Достаточно весомой причиной, чтобы хотя бы поблагодарить. Холодно, сдержанно, но признать. Да и их последний, неспешный разговор с дочерью был красноречивее любого признания. В её глазах, когда речь заходила о нём, Люцифер видел искры — тёплые, трепетные, нежные. Те же самые, что он видел когда-то в зеркале, думая о Лилит. Любовь в их мире, в их семье, полной теней и острых углов, никогда не была легкомысленной или поверхностной. Она была редкостью, сокровищем, за которое боролись и которое берегли с почти фанатичной преданностью. Она была искренней, чистой и, что самое главное, неизменной. Так что Люцифер не просто не собирался вмешиваться. Он, наблюдая за этой метаморфозой дочери — из мятущейся девочки в решительную, холодную и страстную женщину, — понимал. И, про себя, глубоко в душе, где прятался не Эдем, а просто отец, — даже одобрял. В конце концов, что-то в этом Синнере, в его сломанности, его интеллектуальной жестокости, было до боли схоже с его собственной Чарли. Мешать этому союзу, каким бы тревожным и странным он ни казался со стороны, он не желал. Это был её выбор, её человек, её тень. И бармен, этот угрюмый Хаскер… Он был частью уравнения. Приближённый не только к Синнеру, но, судя по всему, и к самой Чарли. Шарлотта не стала бы настаивать на его присутствии здесь, если бы не доверяла ему безоговорочно. А Раззл, его глаза и уши, периодически докладывал: дочь всё чаще появляется в «Riddles», и не одна. Она там — дома. В компании этого сиплого бармена и того самого радийного хищника. Эти двое, сами того, возможно, не желая, не просто влияли на её взгляды. Они стали её щитом, её советом, её… семьёй в каком-то новом, избранном смысле. И Люцифер, скрепя сердце, должен был признать: они защищали её лучше, чем он иногда мог себе позволить. Его размышления, плавные и тягучие, как ноябрьский туман, были резко, безжалостно оборваны.

Хлоп.

Хлоп.

Два коротких, сухих, будто приглушённых выстрела донеслись из-за глухой двери цеха. Звук был знакомым, почти бытовым для его ушей. Не грохот, не треск, а именно аккуратные, финальные пунктуации. Люцифер даже не дёрнулся. Он лишь слегка прикрыл глаза на долю секунды, мысленно поставив точку в одном из многих кровавых параграфов своего правления. Округа после этого на мгновение замерла, будто и природа прислушалась, а затем снова воцарилась тишина, теперь уже окончательная. — Сэр? — Голос Раззла позади был привычно бесстрастным, ровным, как поверхность озера в безветрие. — Поедем в Слайделл? Магне кивнул, не оборачиваясь. Он поправил цилиндр, ощущая, как холодный воздух пробирается под воротник рубашки. — Прежде позвоню Чарли, — сказал он, разминая шею, которую сковало напряжение долгого утра. — Нужно сказать ей, что от «Ви» избавились, и дело закрыто. — Разве мистер Хаскер не сообщит им? — уточнил Раззл с лёгкой, почти незаметной интонацией вопроса. Он знал ответ, но его работа — прояснять детали. — Конечно сообщит. В этом я не сомневаюсь, — согласился Люцифер, и в его голосе промелькнула тень чего-то, похожего на уважение к неписаному кодексу этих странных союзников его дочери. — Но мне нужно передать ей информацию лично. Об объявленной охоте на Левиафана. И дать добро на… остальные запланированные действия. Ей нужен мой прямой приказ или, вернее, моё прямое разрешение. Раззл кивнул, склонив голову в привычном жесте понимания. Он помолчал пару секунд, взвешивая слова. — Вы не беспокоитесь о том, что мисс Шарлотта собирается самостоятельно нейтрализовать младшего Фон Элдрича? — спросил он наконец, его голос оставался нейтральным, но в самой формулировке сквозила забота. — Всё же это… первый подобный опыт для неё в таком ключе. Вероятно, ей потребуется поддержка. Наблюдение. Люцифер позволил себе короткую, тихую усмешку. В ней не было ни сарказма, ни пренебрежения. Была лишь отцовская, чуть усталая мудрость и принятие неизбежного. — Она взрослая девочка, Раззл. К тому же, этот план у неё зрел давно. Это не импульс. Это хладнокровный расчёт. — Он повернулся, глядя прямо на своего помощника. — А что касается поддержки… Что-то мне подсказывает, что моё место в «первом ряду» на этом спектакле она уже отдала одному конкретному радиоведущему. И, знаешь, я не уверен, что смог бы быть полезнее. К тому же, мистер Синнер, — он произнёс это имя с новой, непривычной лёгкостью, — наверняка отлично знает, как стоит… убираться после ликвидации. Полагаю, он и бармен ей помогут в этом лучше и деликатнее, чем я со всей своей свитой. Он говорил правду. И в этой правде была горечь, но и облегчение. Его девочка нашла себе не просто любовника, а союзника в самом тёмном смысле этого слова. И это, как ни парадоксально, было лучшей гарантией её безопасности. — Сообщить мистеру Хаскеру, что мы покидаем место? — вернулся Раззл к протоколу. — Да. — Люцифер сделал шаг по направлению к дальнему углу здания, где угадывался силуэт телефонного автомата. — И попроси его… в случае чего, тоже быть на подхвате у моей дочери с Фон Элдричем. Если потребуется специфическая помощь. Я оплачу его работу, разумеется. — Как скажете, сэр, — без возражений кивнул Раззл и, развернувшись, направился к входу в цех. Оттуда уже доносились приглушённые, но яростные звуки: слишком громкая, отборная ругань Блитца в адрес кого-то, вероятно, бедного Мокси, перемежаемая более спокойными, но не менее вескими вкраплениями голоса Хаска. Люцифер же, оставшись один в колючем утреннем холоде, подошёл к телефону-автомату. Он опустил монету, набрал номер, привычный пальцам, и, прислонившись плечом к холодной стенке будки, приготовился услышать голос дочери. Голос, в котором он надеялся найти не тревогу, а ту самую стальную решимость, что так напоминала ему его самого. И, возможно, тень того самого тёплого чувства, которое теперь связывало её с человеком, умеющим ставить точку в чужих историях.

***

Тусклый, рассеянный свет просачивался сквозь высокие окна, отливая на полированных полах холодным свинцом. Солнце, ненадолго вырвавшееся из плена ноябрьских туч, проскальзывало сквозь занавески, но всё так же обещало светить недолго, предвещая вечерний ливень, о котором без устали твердили все радиостанции. В доме царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в гостиной, голосом Шарлотты да редкими, едва слышными звуками с улицы. Аластор сидел за кухонным столом, делая очередной неторопливый глоток кофе — крепкого, чёрного, как его собственные мысли. Его взгляд, острый и внимательный, был прикован к Шарлотте. Она стояла у стены, прислонившись к ней плечом, телефонная трубка прижата к уху. Её поза была удивительно расслабленной, почти томной, и это расслабление было обманчивым, как спокойствие перед бурей. — Значит, — голос Чарли звучал сонно, а оттого мягким и слегка хриплым, будто она только что проснулась. В этой хрипотце была капля уязвимости, которую она позволяла слышать только здесь, в этих стенах, и, возможно, только ему и своему отцу. — С этим разобрались. Кто занимался? Блитц? Пауза. Её лицо, освещённое серым светом, изобразило лёгкую, почти неуловимую усмешку понимания и тёплой иронии. — Нет, нет, всё отлично. Просто надо будет потом спросить Хаска, насколько сильно ему понравилась такая компания… — Она не сдержала короткого, сдавленного смешка, резко контрастирующего с мрачностью темы. Взгляд Синнера скользил по её фигуре, задерживаясь на деталях. На ней были только пижамные шорты из мягкого шёлка и такая же майка. Поверх был небрежно накинут его же собственный кардиган из тонкой шерсти — тот самый, что он оставил здесь почти месяц назад, после одного из их совместных вечеров. Вид этой дорогой вещи на ней, в её домашней обстановке, вызывал в нём странное, глубокое чувство — смесь собственнического удовлетворения и нежности. Он тихо, про себя, усмехнулся этому тёплому, интимному зрелищу. Сам он был одет в ту же одежду, в которой пришёл накануне — чёрные брюки, теперь слегка помятые, и белую рубашку, которую он снял перед сном. Сейчас рубашка была просто наброшена на плечи, не застёгнута, открывая белую майку под ней и смуглую кожу, испещрённую старыми шрамами и одним свежим, заживающим шрамом от пули Вальдеса. С предыдущего, раннего звонка Люцифера прошло всего пять часов. Пять коротких часов, украденных у мира, за которые они оба смогли хоть немного, поверхностно, доспать. Но сон этот был тревожным: Чарли без конца ворочалась, её тело напрягалось в дремоте, подчиняясь тревожному ожиданию результатов допроса «Ви». Аластор же спал, как всегда, чутко, просыпаясь от каждого её вздоха, каждый раз проверяя, рядом ли она, всё ли в порядке. Теперь, когда главная угроза была нейтрализована, в доме повисло хрупкое, выстраданное затишье. Он надеялся провести эти часы до вечера в относительном покое, просто наблюдая за ней, наслаждаясь её присутствием, как редким, дорогим вином. Хаску звонил он. Ровно в семь утра, когда Чарли снова проснулась от внутреннего напряжения и уже не могла лежать, он предложил решение: позвать бармена. «Попросим Хаскера отправиться навстречу делегации из Слайделла, — сказал он, его голос был низким и успокаивающим в утренней тишине. — Он сможет проследить за чистотой операции и передаст доклад нам напрямую, без лишних посредников». Шарлотта, с тёмными кругами под глазами, но с внезапно вспыхнувшей в них надеждой, кивнула. Она была счастлива этому решению — не эмоционально, а стратегически. Хаск же, как и ожидалось, ответил на звонок сиплым, невыспавшимся «А?». Выслушав короткое поручение, он привычно побурчал что-то неразборчивое в трубку — жалобы на кончившуюся смену, на усталость, на всю эту мороку — но в итоге, как и всегда, согласился. Теперь, положив трубку после разговора с отцом, Шарлотта выдохнула. Долгий, глубокий выдох, в котором ушло напряжение последних суток. Она стояла, уставившись в стену, её пальцы слегка постукивали по полированной поверхности тумбочки. В её молчании читалась работа аналитического ума, раскладывающего по полочкам новую информацию, строящего следующие ходы. Помолчав около полуминуты, ровно столько, чтобы мысленный план обрёл чёткие контуры, она снова подняла трубку. Её пальцы, уверенные и быстрые, несмотря на сонную грацию, начали набирать номер на массивном дисковом аппарате. Каждый щелчок поворотного диска звучал в тишине комнаты с металлической, неумолимой чёткостью. Аластор сделал ещё один глоток горького кофе, поднялся с места и бесшумно подошёл к ней. Его босые ноги не издавали ни звука на паркете. — Это Шарлотта Магне, — произнесла девушка в трубку. Её голос мгновенно потерял всю сонную мягкость, превратившись в холодный, отточенный инструмент. — У меня дело к Севиафану Фон Элдричу. — Пауза. На другом конце, вероятно, засуетился дворецкий или один из слуг. Она терпеливо ждала, её лицо было бесстрастной маской. — Да, подожду. Аластор подошёл вплотную сзади, нарушая её личное пространство и осторожно, почти с опаской, которую тут же заглушило более сильное желание, обвил её талию руками. Его подбородок лег на её обнажённое плечо, прямо над линией кардигана. Это было молчаливое заявление, поддержка, предложение силы. Он почувствовал, как её спина, до этого напряжённая, как туго натянутая струна, слегка расслабилась, прогнулась, приняв его вес. Затем её рука — та, что не держала трубку, — поднялась почти машинально, по старой, уже успевшей сложиться привычке. Её пальцы мягко, почти невесомо впутались в его вьющиеся, растрёпанные после сна волосы, расчёсывая их, гладя по голове. Простой, интимный жест, который значил больше любых слов. Синнер не смог сдержать тихой, довольной улыбки, прижавшись губами к её коже. Их утреннее перемирие, скреплённое коротким, но бесконечно тёплым поцелуем, подарило ему то, по чему он успел изголодаться за две недели мучительной разлуки. Чарли, даже в полусне, даже уставшая до предела, не оттолкнула его, когда он обнял её. Напротив, она сама потянулась к нему, прильнув к его груди, как к единственному источнику покоя в хаосе. Тактильный контакт, этот сложный для него язык, снова медленно возвращался в их общение. Но теперь каждое прикосновение было заряжено новой, мучительной остротой. Оно было и исцеляющим, и болезненным от осознания, какому лишению он себя добровольно подверг. Ему хотелось большего — крепче держать, чаще касаться, чувствовать каждую клеточку её кожи, — и эта жажда была настолько сильна, что ему приходилось сдерживать себя, чтобы не напугать её, не показаться навязчивым. Ирония судьбы: тот, кто терпеть не мог прикосновений, теперь жаждал их, как воздуха. По крайней мере, её прикосновений. От его прежних барьеров не осталось и следа, когда дело касалось Шарлотты. Аластор, стараясь быть как можно незаметнее, уткнулся носом в тёплую, душистую кожу её шеи и прикрыл глаза. От неё пахло тонкими вишнёвыми духами, горьковатым кофе, который они пили утром, и тем особым, тёплым запахом недавнего сна, чистого белья и домашнего уюта. Этот коктейль был сильнее любого наркотика, действуя на него как самый мощный транквилизатор, растворяя остатки внутреннего напряжения. Она снова заговорила, не прекращая перебирать его волосы пальцами. Её голос был ледяным, ровным, лишённым каких-либо эмоций. — Сегодня в «Riddles». В девять вечера, Сев. Контраст был поразителен. Ледяной, командный тон её голоса так сильно диссонировал с нежностью и теплотой, с которой её пальцы ласкали его голову, что улыбка Аластора сама по себе растянулась в хищную, забавляющуюся. Какой потрясающий, безупречный самоконтроль. И вся эта мощь, вся эта холодная ярость была скрыта под маской такой хрупкой, почти наивной на вид девушки в пижаме и чужом кардигане. Он уловил, как Фон Элдрич что-то зашипел в трубку — возмущённое, испуганное, полное злобы. — Я лишь хочу обсудить нашу с тобой сделку, — перебила его поток Шарлотта, её голос стал ещё тише, но оттого — ещё опаснее. — Так что будь добр, оставь истерики при себе. Пауза. Её глаза, холодные и ясные, метнулись в сторону, встретившись с его взглядом. В этом взгляде не было ни просьбы, ни неуверенности. Была твёрдая решимость и та, острая как бритва, хищная усмешка, которая теперь отразилась и на её губах. Её улыбка стала зеркалом его собственной — безжалостной, наслаждающейся моментом. — Тема обсуждений…? — Она снова посмотрела на него, и в её глазах промелькнула искра почти что озорства, смешанного с холодной местью. — У меня к тебе, скажем, выгодное предложение. Из трубки снова послышалось что-то короткое и ядовитое. На этот раз Аластор расслышал отчётливое: «Что, прости?» — Сейчас или никогда, Севиафан, — почти пропела она, и в её голосе зазвучали сладкие, смертоносные нотки. В трубке повисла тягучая, давящая тишина. Аластор чувствовал, как под его ладонью слегка участился пульс Шарлотты — единственная выдавшая её волнение деталь. Затем, отчётливо, даже через помехи, донёсся сдавленный, полный ненависти и страха голос: «Ладно». — Тогда до встречи, Севи. В девять ровно, — произнесла она с лёгкой, почти дружеской интонацией, которая звучала страшнее любой угрозы, и положила трубку. Щелчок разрыва связи прозвучал в комнате невероятно громко. Она не двинулась с места, её рука ещё секунду лежала на его голове, затем медленно опустилась. Она обернулась в его объятиях, её глаза теперь смотрели прямо на него, и в них не осталось ни льда, ни хищности. Была только усталость, облегчение и что-то ещё — глубокая, тихая уверенность. «Всё готово», — сказал её взгляд. И Аластор, притянув её ещё ближе, почувствовал, как его собственная улыбка смягчилась, превратившись из хищной в нечто тёплое, одобряющее и бесконечно гордое. Её план вступал в финальную фазу. И он будет там, на своём месте в первом ряду, чтобы убедиться, что финал будет именно таким, как она задумала. Тишина в гостиной была густой, уютной, нарушаемой лишь редкими потрескиваниями горящего в камине полена и тихим шуршанием обложек книги, которую Шарлотта безуспешно пыталась читать. До девяти вечера оставалась целая вечность — выходной день растекался медленно, как густой мёд, не требуя ни спешки, ни суеты. Никакого желания нарушать этот хрупкий покой не было ни у кого. Позавтракав неторопливо и умывшись, они устроились на широком кожаном диване. Шарлотта по привычке достала серебряный портсигар, щёлкнула им, извлекла две тонкие сигареты и, не глядя, протянула одну Аластору. Он принял её, позволив ей прикурить от своей зажигалки с монограммой. Лёгкая, ни к чему не обязывающая беседа о погоде, о книге, о новом сорте кофе давно иссякла, и теперь они просто молчали, погружённые в свои мысли, но связанные этим молчанием прочнее, чем любыми словами. Аластор, откинувшись на спинку дивана, выпускал в потолок ровные, идеальные кольца дыма. Его взгляд, обычно такой аналитичный и острый, сейчас был мягким, наблюдательным. Он следил за Шарлоттой. Она лежала, положив голову ему на грудь, но её глаза были открыты и смотрели куда-то в пространство над камином, явно углублённые в интенсивный мысленный поток. Её пальцы нервно теребили бахрому пледа. Было нетрудно догадаться, вокруг чего крутятся все её мысли. Радиоведущий и сам время от времени возвращался к этому. Вечерняя встреча, финальный акт. Не просто разговор, а точка невозврата. — Дорогая, — его голос, тихий и бархатистый, осторожно разрезал тишину, не нарушая её, а лишь очерчивая в ней пространство для диалога. Шарлотта слегка вздрогнула, вырванная из раздумий, и чуть сильнее запрокинула голову на его груди, чтобы встретиться с ним взглядом. Её глаза, такие ясные и умные, сейчас были слегка затуманены внутренней борьбой. — Могу я задать вопрос? — продолжил он, его пальцы, игравшие с её распущенными волосами, замерли. Чарли молча кивнула, прижимаясь щекой к ткани его рубашки. — Это ведь твоё первое убийство, не так ли? — спросил он прямо, без обиняков. Его рука, лежавшая у неё на плече, медленно скользнула вниз, лёгким, почти невесомым движением легла ей на живот, как бы очерчивая источник её тревоги. — Полагаю, ты об этом думаешь сейчас? Шарлотта сделала глубокую, медленную затяжку, выдохнула струйку дыма, которая смешалась с его кольцами. Затем, словно решив что-то, она перевернулась на живот, уперев локти ему в грудь и подперев подбородок сложенными ладонями. Её глаза теперь смотрели прямо на него, с расстояния в несколько дюймов. — Это… — начала она, ища слова. — Сложно объяснить… Думаю, этот шаг одновременно многое изменит и в то же время ничего не поменяет. Внутри. В том, как я себя вижу. Рука Аластора, теперь освободившаяся, поднялась и легла ей на спину, между лопаток. Его пальцы начали медленно, ритмично водить по тонкой ткани кардигана, успокаивающим, гипнотическим движением. — Тебя это беспокоит? — уточнил он, его взгляд стал пристальнее, аналитичным, но не холодным. Он изучал каждое микро-выражение на её лице. Шарлотта кивнула, прикусив нижнюю губу. — Я никогда никого не убивала, — выдохнула она. — Да, я отдала приказ Хаску избить Севиафана несколько лет назад. Да, я сама его пару раз ударила… но… — она замолчала, ища сравнение. — Это как… провести черту на песке и переступить через неё. С той стороны всё выглядит иначе. — Это другое, — согласился Синнер, его голос был ровным, констатирующим факт. — Избить, даже до полусмерти, — это не лишить жизни. Безусловно, разница фундаментальная. И последнее, конечно, сдвигает некоторые… внутренние установки. Что-то внутри действительно может измениться, перестроиться. — Я просто не знаю, смогу ли… — прошептала она, и в её голосе впервые зазвучала искренняя, человеческая неуверенность. — Дело даже не в том, хочу ли я этих изменений или нет… и не в том, что я действительно хочу решить проблему с Севиафаном. Этого я жажду. Аластор внимательно взглянул ей в глаза, пытаясь прочесть невысказанное. — Боишься, что рука дрогнет в решающий момент? — спросил он мягко. Она снова кивнула, и в этом кивке была вся её уязвимость — наследницы криминальной империи, которая никогда не пачкала рук кровью напрямую. Получив ответ, Аластор на мгновение задумался, его пальцы не прекращали своё успокаивающее движение по её спине. Дым от его сигареты струился вверх призрачной лентой. — Такое бывает, — наконец произнёс он. — Это вполне нормальная человеческая реакция, дорогая. Первородный, животный страх лишить кого-то жизни — инстинкт, глубоко зашитый. Особенно в первый раз. Со временем… он притупляется, отступает, обрастает рационализациями. Но адреналин, это особое острое чувство власти и финальности, остаётся всегда. Особенно, — он сделал паузу, подбирая слова, — если ты лишаешь жизни того, кто этого действительно заслужил. Кто представляет собой живую, дышащую угрозу тебе и твоим близким. Превентивная мера, санитарная чистка. Не более. — Как было с Вальдесом? — выдохнула Шарлотта, и в её голосе прозвучала лёгкая, но острая нотка сарказма. Она смотрела на него, и в её взгляде читался немой вопрос: «Ты же понимаешь иронию? Ты, серийный убийца, утешаешь меня, новичка?» Аластор тихо усмехнулся, и в его улыбке было признание этой иронии. Да, теперь она будет долго, очень долго, тыкать его носом в этот его просчёт, в эту ложь. И, что удивительно, ему это даже… нравилось. — Именно, — согласился он без тени смущения. — Только не будем забывать, дорогая, что мой скромный стаж санитара города исчисляется годами практики, анализа, привыкания к определённым… ощущениям. Я давно перестал испытывать что-либо, хотя бы отдалённо похожее на тот первоначальный страх. Для меня это процесс. Иногда даже… скучная необходимость. Шарлотта на мгновение задумалась, и в её лице Аластор прочитал не просто любопытство. Он увидел лёгкую нерешительность и нечто, что уже видел ранее — много недель назад, в один из тихих вечеров, когда они лежали вдвоём и вели свою игру в «вопрос-ответ», обмениваясь тайнами. Тогда Магне так, кажется, и не решилась задать один вопрос, а Синнер, уловив её колебания, не стал давить. Не стал допытываться. Теперь же, глядя на её лицо, освещённое мерцающим светом камина, он начал понимать, каков был тот не заданный вопрос. И почему именно Шарлотта так и не решилась его озвучить. Ему бы, вероятно, хотелось и дальше хранить молчание на эту тему. Задвинуть эти воспоминания в самый дальний, самый тёмный угол сознания и никогда не ворошить. Он мастерски избегал этого годами, даже в мыслях. Но... Он только-только восстановил свою позицию рядом с ней. Чуть не потерял всё из-за одной лжи. И теперь она, эта хрупкая и беспощадная женщина, готовилась сделать шаг, который навсегда сблизит её с его миром — миром крови и тишины после выстрела. Она имела право знать. Она заслуживала знать ту часть его, которую он скрывал ото всех, даже от самого себя, насколько это было возможно. Молчать об этом вечно не выйдет. Рано или поздно, Шарлотта наберётся смелости и спросит. И сейчас, когда их отношения, хоть и не были окончательно закреплены новыми клятвами, но уже обретали новую, более глубокую и искреннюю форму, изворачиваться, юлить не было ни желания, ни смысла. Это был ещё один шаг. Шаг в пропасть абсолютного доверия. И Аластор, к собственному изумлению, обнаружил, что готов его сделать. Для неё, для себя. — Спрашивай, — сказал он тихо, почти шёпотом. Его рука на её спине замерла. — Что? — непонимающе уточнила девушка, вырванная из глубины собственных сомнений. Она моргнула, фокусируясь на нём. Аластор теплее улыбнулся, и эта улыбка была лишена привычной театральности. В ней была только мягкая, ободряющая уверенность. Его рука снова пришла в движение, гладя её по спине твёрдыми, успокаивающими кругами. — Дорогая, ты уже не в первый раз ходишь вокруг одной конкретной темы, которая тебе явно… крайне интересна, — пояснил он, стряхивая пепел с сигареты в пепельницу на столике. — И я крайне ценю твою чуткость. Твоё уважение к корректности вопроса и… к моим возможным чувствам по этому поводу. Однако, — он снова посмотрел на неё, и его взгляд был прямым, открытым, — у тебя буквально на лице написано, о чём ты хочешь узнать. Уже не первый раз, кстати. Он сделал последнюю затяжку, затушил окурок и отложил его. Затем обхватил её лицо одной ладонью, его большой палец нежно провёл по её скуле. — Не ходи вокруг да около, Чарли, — сказал он, и его голос звучал не как приказ, а как приглашение. — Спрашивай. Я отвечу. Шарлотта смотрела на него, её глаза, широко открытые, изучали его лицо, словно анализируя, точно ли он не шутит, не испытывает ли её. Но глаза Аластора, не скрытые сейчас за стёклами очков, излучали только твёрдую уверенность в принятом решении. В них не было ни страха, ни сожаления, лишь спокойная готовность. Его рука на её щеке была тёплой и твёрдой, явно подталкивая её задать интересующий вопрос. — Ал… — наконец выдохнула она, спустя несколько секунд последних, внутренних колебаний. Имя, сокращённое до одного слога, звучало в тишине комнаты с невероятной интимностью. Она сделала глубокий вдох, собираясь с духом. — Каким было… твоё первое убийство? Да. Он ждал этого вопроса. Знал, что рано или поздно он прозвучит, и готовил в своей голове туманный, изящный ответ-отговорку. Но сейчас, глядя в её глаза — глаза, в которых читалась не просто праздная жажда острых ощущений, а глубокое, серьёзное желание понять самую тёмную часть его сущности, — все приготовленные речи показались ему фальшивыми и мелкими. Ложь, даже красивая, была недостойна этого момента. Аластор выдохнул медленно, позволив себе секунду тишины. Его рука ещё раз провела по её щеке, нежный жест, который теперь казался одновременно благословением и прощанием с последними барьерами. Затем он потянулся к её портсигару, лежавшему на столике. Щелчок, и он достал вторую сигарету. — Я расскажу тебе маленькую историю, дорогая… — сказал он, и его голос приобрёл странную, певучую мягкость, но в ней не было ни капли привычного пафоса. Он вернулся в прежнее полулежащее положение, опёршись головой о высокий валик дивана. Подкурив сигарету, он отложил зажигалку и снова положил свободную руку ей на спину. Его пальцы ощущали тепло её тела через тонкую ткань, а нос ловил знакомый, успокаивающий шлейф её духов, смешанный с запахом дыма и кожи. — Думаю, тебе будет интересно послушать. И… понять.

***

Первой жертвой Аластора Синнера был человек, настолько заурядный, что сама вселенная, казалось, зевнула в момент его смерти. Его звали Томас Хартфелт. Тридцать пять лет от роду, к тому времени он уже давно обзавёлся двумя вещами, которые общество считает атрибутами успешной жизни: женой и ребёнком. Жена его… Жена его была поразительной женщиной. Она была подобна вспышке солнечного света в серой, задымлённой комнате. Яркая, с тёмными волосами, которые она всегда убирала в тугой, но элегантный пучок. Жизнерадостная не по глупости, а по силе духа и добрая — не слащаво, а по-настоящему, с тем теплом, которое видит боль и пытается её смягчить. Она обладала поразительной способностью улыбаться даже в самые мрачные дни, и её улыбка была не маской, а щитом — и для себя, и для сына. Что забавно, её девичья фамилия, которую она сменила на Хартфелт, была настолько мрачной, ироничной и совершенно ей не подходящей, что это стало семейной шуткой. Сам же Томас был… просто мужчиной. Метис, креол с примесью чего-то ещё, выходец из бедной семьи, чьи амбиции никогда не простирались дальше ближайшего бара и ставок на скачках. Он познакомился с этой прелестной женщиной, когда ему было восемнадцать, а ей — семнадцать. Она была ещё беднее, ещё более беззащитна перед миром. Их роман был вспышкой юношеской страсти, которая принесла плод неосторожности. Ребёнок — в их мире это была не радость, а катастрофа. Гиря на ноги. Прознав о положении женщины, Томас, как и большинство молодых мужчин, не готовых ни к чему, кроме удовлетворения своих сиюминутных желаний, хотел было раствориться в городских трущобах. Но его собственная семья, хоть и бедная, но гордая, узнала и не позволила ему такого «малодушия». Давили, требовали, стыдили. Вероятно, зря, — голос Аластора стал абсолютно плоским, аналитичным, как будто он комментировал чужую жизнь. — Очень зря. Мистер Хартфелт женился. Не по любви, не по желанию. По принуждению чести, которой у него отродясь не было. Он стал искать работу — любую, грязную, низкооплачиваемую, лишь бы приносила хоть какие-то гроши. И с каждым днём, с каждым унизительным центом, ненависть в нём росла. Он начал ненавидеть свою жизнь, которую считал украденной. Потом — жену, которую винил в этой ловушке. А потом… и сына, чей первый крик стал для него не звуком новой жизни, а сигналом каторги. А дальше… всё как по самой затасканной, похабной книжонке, которую только можно найти на задворках. Когда сын родился, денег стало не хватать катастрофически. Жизнь для мистера Хартфелта превратилась в один долгий, унылый кошмар. Он нашёл спасение на дне бутылки. Сначала — по выходным, потом — по вечерам, потом — с утра. Алкоголь не решал проблем, он лишь притуплял осознание их масштаба, а заодно и последние жалкие остатки совести. Но и дешёвого джина вскоре стало не хватать, чтобы заглушить рёв собственной никчёмности. Потребовались новые способы самоутверждения. Он нашёл их. Измены и приступы ярости. Сначала — только под градусом, шумные, с битьём посуды и воплями. Потом — и трезвым. Гнев стал его родной стихией и в этой стихии он начал поднимать руку. Сначала — на жену. Потом, когда та пыталась заслонить собой ребёнка, — и на сына. Жена терпела. — Голос Аластора чуть дрогнул, единственный раз за весь рассказ. — И, пожалуй, терпела слишком долго и отчаянно. Её воспитание, её собственная бедность и страх перед миром, который для одинокой женщины с ребёнком был в тысячу раз страшнее, не позволяли ей уйти. Она не говорила ему ни слова, когда кулак обрушивался на неё саму. Она сжималась, закрывала лицо и ждала, пока буря не утихнет. В её глазах тогда был не страх, а какое-то бесконечное, леденящее душу сожаление. Но у неё был сын. Мальчик, которого она любила безмерно. Не баловала — у них не было на это ресурсов, ни материальных, ни моральных. Но она была… эталоном. Прекрасной, заботливой, терпеливой матерью. Она учила его читать при свете керосиновой лампы, шила ему одежду из обрезков, которые приносила со швейной фабрики, и всегда, всегда находила в себе силы улыбнуться ему перед сном. И когда её муж в очередном, всё более частом припадке ярости поднимал руку на ребёнка, в ней просыпалось что-то другое. Не смирение. Защита. Она вставала между ними. Буквально принимала удары на себя. Сам же мальчишка был, скажем так… не самым обычным ребёнком. — Аластор сделал паузу, затянулся. Дым выдохнул не кольцами, а тяжёлой, серой тучей. — С ранних лет выросший в атмосфере страха и насилия, он быстро научился читать настроение отца по звуку шагов на лестнице, по тембру голоса. Он предпочитал реже бывать дома в те часы, когда отец не был на работе. Школьные учителя отмечали его острый ум, но странную отстранённость. Со сверстниками он ладил, даже был болтлив, остроумен — многие считали его душой компании. Но эта «душевность» была блестящим фантиком, за которым скрывалась пустота и вечная, холодная наблюдательность. Мать он любил всем сердцем. Она была его вселенной. Она научила его не только готовить и штопать. Она научила его бороться с… приступами. Не телесными, а ментальными. Состояниями, когда мир вдруг терял краски и смысл, накрывая ледяной, беззвучной волной. Она называла это «днями тишины» и находила способы вытащить его из них — музыкой, разговором, простым прикосновением к плечу. Она была тем, кто впервые научил его улыбаться несмотря ни на что. Но главное: она никогда, ни разу не усомнилась в нём. Не называла странным, сломанным, неправильным. Она растила в нём уверенность в его собственной, особой индивидуальности. Даже в его странностях она видела потенциал. Когда отца не было, а это были лучшие часы, в их доме часто играло радио. Старый, потрёпанный приёмник, купленный матерью за гроши, был окном в другой мир. Из его трещащего динамика лились томные саксофонные баллады, заводные свинговые композиции, меланхоличный блюз. Эта музыка наполняла дом чем-то неосязаемым — атмосферой тепла, спокойствия, нормальности. Мать напевала, работая за старой ножной швейной машинкой, а сын… сын заслушивался. Его захватывали не только мелодии, но и голоса. Голоса дикторов, ведущих, рассказчиков. Их уверенность, их власть над вниманием тысяч невидимых слушателей, их способность создавать миры одним лишь звуком. Он поделился этой любовью с матерью, и та, отложив работу, внимательно его выслушала. А потом сказала то, что изменило всё: «С твоим умением говорить, с твоим голосом — он у тебя особенный, бархатный, — и с твоими интонациями… ты мог бы стать великолепным радиоведущим. Ты мог бы заставить весь город слушать себя». Она сказала это не как пустую похвалу, а как констатацию факта. И в её глазах горела неподдельная, горячая вера. Впечатлённый и замотивированный, мальчик не оставлял своей мечты. Он подрабатывал разносчиком газет, но даже в этом находил способ практиковаться — старался заинтересовать прохожих не просто криком «Пресса!», а короткой, яркой аннотацией к главной новости, меняя тембр, играя интонациями. А однажды его заметил один мужчина. Хорошо одетый, с внимательным лицом. Он представился работником одной из радиостанций Нового Орлеана — кажется, работает и по сей день, — и предложил парню, которому на тот момент было семнадцать, провести пробный, десятиминутный эфир. «Мне понравилось, как ты продаёшь новости, — сказал он. — Попробуй продать мне настроение». Парень, не думая дважды, согласился. Страха не было. Было только жгучее любопытство и азарт. Вскоре он вёл уже свои первые, пусть и короткие, ночные эфиры. Его навыки, его врождённое чувство времени, его голос — глубокий, слишком взрослый для его лет, но невероятно гибкий — впечатлили даже самых чёрствых, скептически настроенных продюсеров. Ему предложили контракт. Небольшой, но реальный. Через пару месяцев работы, которая была воплощением мечты, реализацией того самого «потенциала», о котором говорила мать, он получил свою первую настоящую, внушительную для него зарплату. Это была не просто пачка купюр. Это был ключ к лучшей жизни. К безопасности для матери, к надежде. Он был на вершине мира. Такая сумма впервые попала ему в руки, и первой, единственной мыслью была мысль о ней. Он купил по пути маленький, изящный флакон духов, которые мать однажды увидела в витрине, но даже не посмела зайти в магазин, и коробку дорогих шоколадных конфет. И, зажав в кармане сдачу, он почти бежал домой, представляя её лицо, её улыбку, её удивление. Он хотел сказать ей: «Смотри, мам. У нас всё получилось. Всё будет хорошо». Однако, вернувшись домой, он встретил картину, настолько далёкую от счастливой, что его мозг отказался воспринимать её сразу. Тишина. Не хорошая, музыкальная тишина, а гробовая, звенящая. И запах густой, сладковато-медный, отвратительный запах железа. Он шёл из кухни. На полу в кухне, на выщербленных, грязных досках, расплывалась громадная, тёмно-алая лужа. Она была настолько обширной, что её масштаб не укладывался в голове. Это не могла быть кровь. Не в таких количествах. Воздух был настолько насыщен этим запахом, что продохнуть было физически тяжело, словно грудь сдавили тисками. И в центре этой лужи он увидел тело. Тело женщины в простом, выцветшем платье, которое она сама сшила. Тёмные волосы, всегда аккуратно убранные, теперь растрепались и слиплись в тёмную, влажную массу. Он увидел её лицо. Оно было обращено к двери, и на нём не было ни боли, ни ужаса. Только пустое, безмятежное удивление, будто она в последний момент увидела что-то совершенно необъяснимое. А над ещё не остывшим телом стоял Томас Хартфелт. Он был без рубашки, босиком, его взгляд был мутным, невидящим. В руках у него, кажется, была разбитая бутылка из-под джина… длинный, кривой осколок. По зазубренному стеклу медленно, с отвратительной неспешностью, стекали густые капли, падая в ту же самую лужу с тихим, хлюпающим звуком. Увидев эту картину… что-то в парне просто отключилось. Зрение сузилось до туннеля, в центре которого были два этих силуэта: один — горизонтальный, бездыханный, святой; другой — вертикальный, дышащий, чудовищный. В ушах встал пронзительный, высокочастотный звон, заглушающий все звуки мира. Сердце колотилось в груди с такой силой и болью, что казалось, грудная клетка вот-вот разлетится на куски. Но сковал его не страх. Страх был для живых, а он в тот момент, глядя на мать, чувствовал себя мёртвым. Его охватил гнев. Но не горячий, яростный, а холодный. Ледяной, чистейший, как дистиллированная вода. Абсолютный. Этот мужчина никогда не был ему отцом: он был препятствием, помехой, источником страданий. Но теперь… теперь он перестал быть даже человеком. Он стал объектом, ошибкой. Грехом, воплощённым в плоти. Мусором, осквернившим единственное святое, что было в этом мире. Он не заслуживал права дышать тем же воздухом, что и она. Не заслуживал права на жизнь. В прихожей, у печки, всегда стоял топор. Небольшой, с короткой рукояткой, но с широким, хорошо отточенным лезвием. Сын часто колол им дрова для той же печки, а потому не убирал далеко. И до того дня он никогда не задумывался о балансе этого инструмента, о весе стали, о том, под каким углом и с какой силой нужно ударить, чтобы расколоть не полено, а… нечто другое. В тот вечер он взял в руки топор впервые не как инструмент, а как продолжение своей воли. Как инструмент правосудия, которого не было и никогда не будет в этом мире. Первый удар был кривой, неловкий, нанесённый с воплем, который вырвался из его горла сам по себе. Он пришёлся по плечу. Кость хрустнула с отвратительным, влажным звуком. Второй удар, тоже неточный, впился где-то в ребро. Томас Хартфелт закричал. Сначала — от неожиданности и боли, проклиная, пытаясь отбиться хлипкими, пьяными движениями. Потом, когда осознание наступило, — завопил. Выл, молил о пощаде. Его голос, сиплый, полный животного ужаса, резал слух, смешиваясь с тем высокочастотным звоном. Этот крик раздражал невыносимо. Он мешал сосредоточиться, осквернял тишину, которая должна была воцариться. Хотелось его остановить. Заткнуть. Но думать тогда не получалось. Мысли не текли, они были сметены одним сплошным, белым шумом ярости, боли и адреналина, который жёг кровь как кислота. Позже, намного позже, он не раз будет анализировать этот момент. Думать о том, как эффективнее и эстетичнее заставить жертву молчать. И тогда ему на глаза попадётся старая, длинная швейная игла его матери, которой она штопала носки и пришивала пуговицы. Идея родится сразу — чистая, элегантная, симметричная. Но тогда, в ту ночь, был только топор. И крики. И необходимость, чтобы они прекратились. Удары сыпались один за другим. Тяжёлые, глухие, хлюпающие. Крики сначала перешли в хрип, потом в бульканье, потом… стихли. Совсем. В комнате теперь были слышны только тяжёлое, прерывистое дыхание самого парня и те самые, хлюпающие, отвратительные звуки, сопровождающие каждое движение лезвия. Так умер Томас Хартфелт. Не как человек, а как проблема, которая была устранена. А вместе с ним умер и Хартфелт-младший. Тот мальчик с газетами, мечтавший о радио, любивший мать и носивший фамилию убийцы. Он исчез в той самой луже, которая теперь покрывала половину кухни, смешивая две крови — жертвы и палача — в неразделимую, чёрную массу. Парень не хотел жить с этим именем. Не хотел иметь к нему ни малейшего отношения. Это имя было клеймом, позором, частью того кошмара, который он только что разрубил на куски. А потому… он сделал единственный логичный вывод. Он взял девичью фамилию матери. Ту самую, странную, иронично-мрачную фамилию, которая так не подходила светлой женщине, но которая, как он вдруг понял, идеально ложилась на него самого. На того, кем он стал. На того, кто только что переступил черту и обнаружил по ту сторону не ад, а… странное, пустое спокойствие. И новое имя. Фамилию… Синнер. Он замолчал. Сигарета в его руке давно догорела, оставив длинный столбик пепла. Он не двигался, глядя куда-то поверх головы Шарлотты, в прошлое, которое теперь, высказанное вслух, казалось не его собственным, а сюжетом из чужой жизни. Тишина после его рассказа была густой, почти осязаемой. Она впитала в себя каждое слово, каждый оттенок его голоса, и теперь повисла в воздухе, как тяжёлый бархатный занавес. Аластор молчал, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, сквозь время и пространство гостиной. Он снова видел ту самую кухню, ощущал липкую влажность крови на руках, слышал тот самый, навсегда застывший в памяти, тихий хлюпающий звук. Он забыл, где находится, забыл, с кем. Он снова был семнадцатилетним парнем с топором в руках, и мир вокруг был окрашен только в два цвета: алый и чёрный. Его погружение в прошлое было настолько глубоким, что он даже не почувствовал первого лёгкого, почти призрачного толчка. Второй. Третий. Что-то мелкое, настойчивое стучало ему в грудь, будто пытаясь достучаться до сознания сквозь слой воспоминаний. И только когда рубашка на его груди внезапно стала тёплой и мокрой, он моргнул, медленно возвращаясь в настоящее. Мокрой? Синнер нахмурился, всё ещё не понимая. Он ведь точно не плакал. Так откуда же эта влага? Он медленно опустил взгляд с намокшей, потемневшей ткани своей белой рубашки на лицо, которое было прижато к этому самому месту. И его мозг, всегда такой быстрый и аналитичный, на секунду отказался обрабатывать информацию. Картина не складывалась. Она противоречила всем известным ему данным о Шарлотте Магне. Чарли. Его Чарли, которая держала себя с ледяным, почти бесчеловечным самообладанием, которая, как он был уверен, считала слёзы проявлением слабости, непозволительной роскошью для наследницы «Эдема», которая при нём, за все месяцы их знакомства, вражды, флирта, страсти и боли, позволяла себе лишь едва уловимый блеск влаги на глазах в самые отчаянные моменты — блеск, который она тут же яростно сгоняла, стискивая зубы. Ни разу он не видел, чтобы по её щекам катилась хотя бы одна слеза. Но сейчас… Сейчас она выглядела иначе. Её обычно бледное, фарфоровое лицо было раскрасневшимся, по щекам, от висков к подбородку, текли две ровные, медленные дорожки. Её глаза, такие ясные и острые, сейчас были чуть припухшими, влажными, и в них стояло невысказанное море эмоций, которое смотрело прямо на него. Они были красными от сдерживаемых рыданий. И в этих глазах… Аластор замер, анализируя взгляд с бешеной скоростью. Это не была жалость — та дешёвая, снисходительная эмоция, которую он ненавидел больше всего. Это было… сочувствие. Глубокое, пронзительное, идущее от понимания такой же боли. И нежность. Та самая, мягкая, тёплая нежность, которую он чувствовал в её взгляде вот уже несколько месяцев. И тепло. И… что это ещё? Что-то большее. Что-то яркое, безоговорочное, то, что смывало все его барьеры и защиты одним своим существованием. Любовь? Аластор, кажется, впервые в жизни так отчётливо, так ясно прочитал настоящие, неприкрытые чувства в чужих глазах. Не маску, не игру, не попытку манипуляции, а чистую человеческую эмоцию. И она была направлена на него. На него, Аластора Синнера, маньяка с тёмным прошлым и окровавленными руками. Его сердце, холодный, чётко отлаженный механизм, совершило сбивающий ритм толчок, пропустив удар. В груди стало тепло и тесно от того же, огромного чувства, что не умещалось внутри. — Чарли… — позвал он, и его собственный голос прозвучал непривычно мягко, почти сбивчиво. Его рука, всё ещё лежавшая у неё на спине, непроизвольно сжалась, крепче ухватив её за талию. Он притянул её ещё ближе, обхватив и второй рукой, бросив давно остывший окурок в пепельницу не глядя. — Дорогая… Не надо. Но она уже прижалась к его груди всем телом, уткнувшись лицом в его плечо. Её плечи слегка вздрагивали от подавленных всхлипов. Он чувствовал, как горячие капли просачиваются сквозь тонкую ткань его рубашки, касаясь кожи, оставляя на ней невидимые, но жгучие следы. — Ал… мне… — её голос, обычно такой уверенный, сейчас был сдавленным, разбитым, полным той самой боли, которую он только что описал, но как бы отражённой, вторичной. Она болела за него. — Всё в порядке, дорогая, — сказал он, и теперь его голос приобрёл ту самую, редкую, успокаивающую интонацию, которую он использовал, когда она была на грани срыва после Билокси. — Не стоит. Я просто рассказал тебе историю. Всё это в прошлом. Давно. Всё… хорошо. Последнее слово прозвучало немного неуверенно. Хорошо ли? Для него — да. Это было необходимо. Это сформировало его. Но для неё, видящей это со стороны… Он понял, что для неё это не было «хорошо». И это осознание снова задело что-то глубоко внутри, вызвав очередную волну того тёплого, щемящего чувства. Синнер начал медленно, ритмично водить ладонью по её спине, чувствуя под тонкой тканью кардигана каждое напряжение мышц, каждую дрожь. Другая рука поднялась и погрузилась в её мягкие волосы, гладя их, успокаивая. Жест был инстинктивным, лишённым расчёта. Впервые Шарлотта Магне плакала при нём. Открыто, беззащитно, не скрывая слёз. И о чём? Не о собственном страхе перед предстоящей ночью. Не о боли от его лжи про Вальдеса. Не об унижении от Севиафана. Она плакала о нём. О том мальчике, которым он когда-то был. О той несправедливости и жестокости, которая сломала его и выковала того, кем он стал. Она плакала над его болью, которую он сам давно похоронил под слоями цинизма, высокомерия и холодной жестокости. И в её глазах, которые он видел за мгновение до того, как она спрятала лицо, он отчётливо, как на чистом пергаменте, прочитал то, в чём ещё две недели назад сомневался. То, на что почти не смел надеяться, даже признавшись себе в своих чувствах. То самое чувство, которое сейчас клокотало в нём самом, пугающее и ослепительное. Боги. Взаимно…? Мысль пронеслась, как электрический разряд, очищающий и парализующий одновременно. Он прижал щеку к её виску, чувствуя влажность её кожи, тепло её дыхания. Внезапно, все мрачные образы прошлого — кровь, крики, запах смерти — растворились, отступили, словно их смыло этим неожиданным потоком её слёз. Их место заняло нечто иное: глубокая, всепоглощающая нежность. Тепло, которое разливалось по его грудной клетке, смягчая даже самые окаменевшие участки души. И странное, всепроникающее чувство облегчения. Не оттого, что история рассказана. А оттого, что она принята. Не просто услышана, а принята вместе со всей её грязью и болью и оплакана. Шарлотта тихо всхлипывала, её тело постепенно успокаивалось в его объятиях. Она пыталась взять себя в руки, заглушить рыдания, сделать вдох ровнее. — Извини… — прошептала она, её голос был густым от слёз и стыда. — За что, дорогая? — отозвался Аластор, и в его голосе прозвучал тихий, тёплый, почти недоумевающий смешок. — Меня только что… наградили. Слезами той, что, я был уверен, лучше умрёт, чем прольёт хоть каплю влаги при посторонних. Это бесценный дар. Не извиняйся. Он аккуратно, но настойчиво отстранил её ровно настолько, чтобы поднять её лицо от своего плеча. Его пальцы мягко приподняли её подбородок. Он снова внимательно, с тем же аналитическим, но теперь бесконечно мягким взглядом окинул её лицо — заплаканные глаза, покрасневший нос, влажные ресницы, солёные дорожки на щеках. Вид был одновременно душераздирающий и невероятно трогательный. В этом была её уязвимость, которую она доверила ему. — Поразительно, — прошептал Аластор, его улыбка стала тёплой, почти нежной, без привычной хищной искорки. — Тебя, оказывается, так легко было расстроить? Всего одной старой историей? Шарлотта удивлённо моргнула, её глаза, всё ещё влажные, расширились. А потом она чуть надула губы — детский, непроизвольный жест обиды и смущения, который забавлял его. — Ты смеёшься? — недовольно, с лёгкой хрипотцой спросила она, пытаясь отстраниться, но его руки не отпускали. — Да как ты вообще можешь… после всего этого… Аластор не дал ей договорить. Он аккуратно, но без промедления приблизил своё лицо к её и мягко, почти благоговейно прикоснулся губами к её припухшим, влажным губам. Вкус был солёным. Солёным от её слёз, от её боли, от её сочувствия. И этот вкус был самым честным, самым чистым и самым дорогим, что он когда-либо пробовал в своей жизни. Это был не поцелуй страсти или собственничества. Это был поцелуй принятия. Печать благодарности. Когда поцелуй, солёный и безмятежный, естественным образом прервался, Аластор не сразу отстранился. Он ещё мгновение задержался, ощущая на своих губах влажность её слёз и тепло её дыхания, как драгоценный артефакт. Затем медленно отвёл лицо, но продолжал держать её так близко, что их лбы почти соприкасались. Его взгляд, теперь ясный и спокойный, снова скользнул по её лицу, изучая следы бури, которая уже стихала. — Дорогая, всё это… прошлое, — произнёс он спокойно, и в его голосе не было ни тени той театральности, с которой он обычно говорил о себе. Это была констатация факта, тяжёлого, но давно переваренного. Его большой палец медленно, с нежной настойчивостью провёл по её мокрой щеке, стирая остатки слёз. Его улыбка, появившаяся на губах, была крошечной, почти застенчивой, но невероятно тёплой. — Мёртвое и похороненное. Так что не стоит обвинять меня в чёрствости к самому себе. Я давно… заключил с тем мальчиком мир. На своих условиях. Он наклонился и оставил ещё один поцелуй, лёгкий, как прикосновение пера, у неё на лбу. Жест был защищающим, но в нём сквозило глубочайшее уважение к её боли — боли за него. — Тем не менее, — продолжил он, его голос приобрёл лёгкую задумчивость, — я… тронут. Глубоко. Тронут тем, что это тебя так взволновало. Что ты позволила себе это. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Надеюсь, я удовлетворил твоё любопытство? Не оставил в истории тёмных, недоговорённых мест? Шарлотта, всё ещё чувствуя комок в горле, молча кивнула. Её рука сжала складку его мокрой рубашки, как бы подтверждая, что она здесь, с ним, а не в том кровавом прошлом. — В таком случае я рад, — сказал он просто и снова откинул голову на высокую спинку дивана, взгляд его стал рассеянным, обращённым к потолку, но его рука на её спине не прекращала своего успокаивающего движения. — И если говорить о том, что было после… Да, был страх. Но не раскаяние. Не ужас перед содеянным. Скорее… холодный, практический страх от того, что нужно было всё это скрыть. Убрать два тела, замести следы, придумать историю для соседей и для полиции. Аффект, дорогая, вещь не вечная. Ярость остывает, и на её место приходит трезвый, леденящий расчёт. Так что… — он слегка пожал плечами, и в этом жесте была вся его философия выживания, — это было непросто, но выполнимо. Его пальцы легонько постучали по её позвоночнику, привлекая внимание. — В любом случае, — его голос вновь стал твёрже, наставительным, но в самой мягкой форме, — тебе бояться в этом смысле нечего. Я буду рядом. И Хаск, если потребуется. Это не пустые слова. В случае если что-то пойдёт не по плану, если что-то собьётся с курса, у тебя всегда есть поддержка, дорогая. Полная и безоговорочная. — Он сделал паузу, давая словам осесть, и добавил тише: — И если вдруг, в самый решающий момент, ты поймёшь, что не можешь… что рука не поднимается… — Смогу, — возразила Шарлотта мгновенно, её голос, ещё слегка осипший, прозвучал с прежней стальной уверенностью. Она приподнялась на локтях, чтобы смотреть на него сверху вниз. В её глазах не было и тени сомнения, только та самая холодная решимость, которую он так ценил. — Я хочу сама, Ал. Это должна быть я. Синнер смотрел на неё несколько секунд, изучая это пламя в её взгляде. Затем медленно, с одобрением кивнул. — Хорошо, дорогая, — согласился он, и в его улыбке промелькнула та самая хищная, гордая искорка. — Я и не сомневался, если честно. Просто предлагал запасной выход. Всем перфекционистам он необходим. Он мягко потянул её, чтобы она снова удобно устроилась на нём, и провёл рукой по её волосам, расправляя их. — Тебе лучше? — спросил он, его взгляд снова стал мягким, заботливым. — Да, — выдохнула Шарлотта, и это был правдивый, облегчённый выдох. Груз его истории, хоть и тяжёлый, был теперь общим, а не только его ношей. Она прикоснулась пальцами к его щеке. — А ты…? Всё в порядке? — У меня всё замечательно, Чарли, — ответил он, и в его голосе снова прозвучал тот тихий, тёплый смешок, который был теперь только для неё. — Честно говоря, лучше некуда. Мне только что намочила рубашку сама наследница «Эдема», пролив слёзы над жалкой историей радиоведущего. В моей личной книге достижений это записывается как оглушительный успех. Я, пожалуй, закажу себе табличку. — Боже, — Шарлотта закатила глаза, но уголки её губ предательски задрожали, пытаясь скрыть улыбку. — Ты так это говоришь, будто я вообще никогда в жизни слёз не лила. У меня их, знаешь ли, вполне стандартный набор, как у всех. — Лично я — впервые вижу, — парировал Аластор, его глаза блеснули азартом. — Так что для меня это зрелище остаётся уникальным, редким и крайне интересным. На уровне наблюдения за солнечным затмением. Нужно запомнить все фазы. — Зато, — парировала Шарлотта, её тон стал игриво-язвительным, — это далеко не первый раз, когда ты становишься причиной подобного «затмения». Если уж на то пошло. Аластор медленно выгнул одну изящную бровь, изобразив преувеличенное, театральное недоумение. — Прошу прощения? — переспросил он. — Я, кажется, пропустил момент, когда доводил тебя до слёз. Если не считать текущего, вполне легитимного, случая. — О, да, — с саркастической усмешкой сказала Магне, — тебе бы, пожалуй, лучше извиниться. Осознать масштабы своих деяний. Аластор замолчал, его аналитический ум быстро просканировал память. Истина, жестокая и простая, всплыла мгновенно. Его лицо потеряло маску шутливости, стало серьёзным. — Те две недели… после нашего… разговора в «Riddles»? — тихо спросил он, и в его голосе не было ни тени игры. Шарлотта, встретив его взгляд, просто кивнула. Один раз. Твёрдо. Да, именно тогда. Когда он разорвал их на части своей ложью и холодностью. Аластор закрыл глаза на долю секунды, снова почувствовав тот знакомый укол вины и боли, который теперь был окрашен новым пониманием — он причинил ей не просто душевную боль, а заставил плакать. В одиночестве. — Мне жаль, дорогая, — произнёс он, открыв глаза. Эти слова были лишены привычного пафоса или извиняющихся интонаций. Они были плоскими, тяжёлыми, как признание в совершённом преступлении. — Искренне жаль. За те слёзы. Они были… незаслуженными. Шарлотта увидела в его глазах ту самую, редкую уязвимость, которая появлялась только тогда, когда он касался тем, действительно для него важных. Она смягчилась, её усмешка стала теплее. — Не стоит, — сказала она, её пальцы снова нашли его руку и сжали её. — Это в прошлом. Сейчас… ты здесь. И у нас мир, помнишь? Перемирие. А потом может и… нечто большее. Аластор тоже позволил себе усмехнуться, но теперь это была улыбка облегчения и благодарности. — Трудно забыть, — согласился он, — особенно когда это «нечто большее» позволяет мне делать так… Он снова приблизился и коснулся её губ поцелуем. На этот раз коротким, шутливым, но наполненным такой тёплой нежностью, что в нём таяли последние остатки груза прошлого разговора. Это был поцелуй-обещание: «Больше не причиню тебе такой боли». Шарлотта ответила на поцелуй, а потом тихо, счастливо рассмеялась, её дыхание смешалось с его. Аластор, не отпуская её, бросил взгляд на массивные часы на каминной полке. Стрелки неумолимо приближались к семи. Тень вечера, долгого и решающего, уже ложилась на комнату. — Раз уж ты получила исчерпывающий ответ на свой самый деликатный вопрос, — сказал он мягко, поцеловав её ещё раз, на этот раз в щеку, — а я был щедро награждён в виде безнадёжно испорченной рубашки и… кое-чего гораздо более ценного… — он усмехнулся, глядя на её заплаканное, но сияющее теперь лицо. — …пора, кажется, собираться на твой грандиозный спектакль, дорогая. Финал ждать не будет. Шарлотта тоже повернула голову, взглянув на время. В её позе не было прежней нервозности, только собранная, сосредоточенная готовность. — Ещё беспокоишься? — тихо спросил Аластор, наблюдая за её профилем. — Нет, — ответила она чётко, не оборачиваясь. — Я уверена. В каждом шаге. В каждой детали. В её голосе звучала та самая, железная уверенность стратега, идущего на верную победу. Аластор почувствовал, как в нём вспыхивает знакомое, гордое восхищение. — Тогда, мой дорогой режиссёр и главная актриса, — сказал он, наконец отпуская её и поднимаясь с дивана, — пойдём одеваться. Пора готовить декорации и проверять сцену. — Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. — Нам нужно выглядеть безупречно. Особенно тебе. Ведь сегодня вечером ты не просто Шарлотта Магне. Ты — правосудие. И оно должно быть одето с убийственным шиком.

***

Ночь в Новом Орлеане опустилась быстро и властно, как бархатный полог, скрывая грязь переулков под покровом тускло-оранжевого света редких фонарей. Сумерки, которые ещё час назад были длинными и прощальными, сгустились в полноценную тьму, пахнущую сыростью реки и далёким дымом. Именно в этой темноте длинный, автомобиль цвета тёмной зелени бесшумно подкатил к тротуару в нескольких кварталах от бутика Рози. Севиафан Фон Элдрич вышел из машины, не дожидаясь, пока водитель обойдёт, и резко захлопнул за собой дверь. Его пальцы, одетые в перчатки из тончайшей кожи, нервно сжались в кулаки. Весь его вид излучал раздражение, натянутое, как струна, и готовое лопнуть от малейшего прикосновения. Он был до жути взвинчен. Каждая клетка его тела, избалованного вседозволенностью и не знавшего отказов, гневно бунтовала против необходимости этого визита. После их последней встречи в переулке, после того, как он почувствовал на своей шее холодную сталь её слов и увидел в её глазах не страх, а ледяное презрение хищницы, он наконец-то понял. Понял, насколько глубокой и липкой оказалась яма, в которую он сам, по собственной глупости и жажде мести, сунулся с головой. Он не просто проиграл схватку — он надел на себя ошейник. Подписал себе приговор тем самым компроматом, который она вытащила на свет, словно смертоносного скорпиона из рукава. Теперь она держала поводок. И от этого осознания его тошнило. Шарлотта сказала, что хочет «обсудить их сделку». Фраза звучала как издевательство. Какие могли быть обсуждения? Какие новые условия? Они гарантированно будут выгодны только ей, а он, как загнанный зверь, будет вынужден кивать, подписывать, соглашаться. Права отказаться у него не было. Это была не дипломатия, а капитуляция. И самая горькая её часть заключалась в том, что капитулировать приходилось перед ней. Перед этой… истеричной девчонкой, которая ещё недавно дрожала от его прикосновений. Слушать её приказы, выполнять её условия — это было не просто унижение. Это был распад всей его самоидентификации, превращение из хищника в затравленную дичь. И всё же выбора не было. Альтернатива — публичный скандал, позор, гнев отца, который и так видел в нём неудачника, — была в тысячу раз страшнее. Поэтому сейчас он, стиснув зубы до хруста, шёл по знакомому, грязному переулку к чёрному ходу «Riddles». Его мысли метались, как пойманные в мышеловку грызуны: Что ей ещё нужно? Капля крови? Публичное унижение? Новые уступки? Он гадал, строил догадки, но все они разбивались о ту же непреложную истину: она держит все карты. Игра велась по её правилам, на её поле. Что она в действительности могла сделать? Добить его окончательно? Заставить работать на «Эдем»? Использовать как пешку в войне с его же отцом? На эти вопросы Фон Элдрич не находил ответов, и эта неопределённость глодала его изнутри. Он шёл прямо в пасть, в логово и чувствовал себя не волком, пришедшим на переговоры с другим хищником, а мышью-полёвкой, глупо топающей по тропинке, над которой уже занёс коготь филин. Лишь смутное, плохо развитое у избалованного бездельника шестое чувство едва заметно клокотало где-то в глубине, нагоняя холодный, липкий страх, который не могло заглушить даже высокомерие. Он обогнал тёмный, запертый бутик Рози, его отражение в витрине мелькнуло на мгновение — бледное, искажённое гримасой злобы. Переулок за бутиком был пуст и тих. Его собственные шаги по булыжнику отдавались гулко, будто кто-то шёл за ним. Он добрался до тяжёлой, неподъёмной на вид железной двери чёрного хода. Дверь, вопреки ожиданиям, была не заперта. Она слегка поддалась под его толчком, открывшись с тихим, маслянистым скрипом, словно её только что смазали. И вот он внутри. Контраст был разительным: после сырого холода ноябрьского воздуха, наполненного озоном перед дождём, здесь стояла особая, замкнутая тишина и тепло. Но это было не то уютное тепло оживлённого бара. Это была тишина зала перед началом спектакля. Тишина засады. Бар был погружён в полумрак. Горело лишь несколько источников света, расставленных с театральной точностью. Одинокая лампа с зелёным абажуром на барной стойке бросала конус света на полированную столешницу, оставляя в тени лицо стоящего за ней человека. Ещё несколько настольных ламп, приглушённых тёмными платками, освещали дальние углы, выхватывая из тьмы пустые столики и кресла, но создавая больше теней, чем ясности. Воздух был густым коктейлем из запахов: выдержанный виски, дорогой табак, воск для полировки дерева. Но сквозь них пробивалось и нечто иное — наэлектризованное, острое чувство собранности. Ожидания. Как перед дуэлью. И в самом центре этого подготовленного пространства, в самом ярком пятне света у стойки, находилось трое. Бармен стоял, скрестив руки на груди, прислонившись к полке с бутылками. Его лицо было скрыто в тени, но само его молчаливое, массивное присутствие было подобно скале. Он не двигался, лишь следил — страж, свидетель. И двое других. Они стояли рядом, почти плечом к плечу, но не касаясь друг друга. И всё же между ними ощущалась незримая, прочная связь, единое силовое поле. Шарлотта была одета не в вечернее платье, а в строгий, идеально сидящий костюм чёрного цвета. Пиджак был застёгнут на одну пуговицу, под ним — простая белая блуза. Никаких украшений. Её волосы были привычно убраны в аккуратную причёску. Она стояла прямо, её руки были опущены вдоль тела, но не расслаблены. Вся её поза говорила о холодной, абсолютной готовности. Её лицо, освещённое мягким светом лампы, было бледным и абсолютно бесстрастным. Ни тени сомнения, ни отблеска прежней «истерички». Только лед. Лед, который вот-вот должен был расколоться, открыв то, что скрывалось внутри. И Аластор Синнер. Он был отодвинут на полшага в сторону, в полутень, но его присутствие было не менее весомым. Он был одет в свой привычный тёмный костюм, но без пиджака, жилет был алого цвета — единственная яркая нота в этом мрачном интерьере. Он стоял, слегка склонив голову набок, его фирменная, широкая улыбка играла на губах, но глаза за стёклами очков были скрыты, превращаясь в два тёмных, непроницаемых зеркала, отражающих свет лампы. Он не смотрел прямо на вошедшего. Его взгляд был обращён на Шарлотту, полный тихого одобрения. Он был здесь не как участник — скорее как режиссёр, наблюдающий за игрой своей лучшей актрисы. Или как палач, ожидающий сигнала. Трое. Молчаливые, неподвижные, встречающие его не словом, не движением, а самой этой выверенной, угрожающей картиной. Севиафан замер на пороге, его дыхание на мгновение перехватило. Он вошёл не на переговоры. Он вошёл на сцену, где для него уже приготовили единственную роль. И занавес только что поднялся. Шарлотта не двинулась с места, лишь медленно, с преувеличенной скукой, перевела взгляд на фигуру в дверном проёме. Её глаза, холодные и ясные, без спешки прошлись по нему с ног до головы, оценивая каждый элемент его внешности — дорогой, но безвкусный зелёный костюм, нервную осанку, гримасу раздражения на бледном лице. Этот осмотр был не просто взглядом; это был безмолвный акт доминирования, унижения, напоминающий осмотр скота на аукционе. И только закончив его, она открыла рот. — Опоздал, — произнесла она. Голос был ровным, спокойным, лишённым какого-либо упрёка или раздражения. Это была констатация факта, произнесённая с той же интонацией, с какой можно было бы сказать «на улице дождь». И от этого он звучал ещё презрительнее. Севиафан фыркнул, закатив глаза с таким видом, будто терпит невыносимую глупость. — Что тебе нужно, Лотти? — выпалил он, намеренно используя фамильярное, почти оскорбительное уменьшительное имя, и демонстративно проигнорировал упрёк. В его тоне сквозила попытка вернуть себе хоть какую-то иллюзию контроля, старых, «панибратских» отношений. Шарлотта даже бровью не повела. Её губы растянулись в снисходительную, почти материнскую улыбку, которая была в тысячу раз опаснее любой злобы. — Я уже сказала по телефону, что мне нужно, дорогой, — мягко напомнила она, растягивая слово «дорогой», превращая его в ядовитый эпитет. Затем, не меняя выражения лица, она ленивым движением кивнула на один из высоких барных стульев, стоявший рядом с ней, в самом центре света. — Присядь. Фон Элдрич скривился, его губы исказились в отвращении. Его взгляд, полный ненависти и страха, метнулся к неподвижной фигуре Синнера, застывшей в тени, как статуя. — Клоуна ты, надо думать, простила и теперь он за тобой как верный пёс шастает? — не сдержался он, выпуская очередную порцию желчи. Это был выпад, попытка ударить по её слабому, как он думал, месту, спровоцировать, внести раздор в эту мрачную идиллию. — Или он здесь для… моральной поддержки? Боишься со мной наедине остаться, малышка? Аластор в тени лишь шире улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от хищника, наблюдающего за тем, как жертва сама заходит в капкан, продолжая тявкать. Его забавляла эта слепая, почти трогательная в своей глупости бравада. Сын Змея всё ещё не понимал, что его судьба уже решена, что он не на переговорах, а на приватном просмотре собственного конца. — Не стоит грубить, Севиафан, — ответила Шарлотта всё с той же ледяной, снисходительной мягкостью, будто делала замечание невоспитанному ребёнку. — Это некрасиво и недальновидно. Аластор здесь… по своим делам. — Она сделала небольшую, значимую паузу. — И он действительно не при чём к нашему маленькому… разговору. Так что не стоит лишний раз бросаться оскорблениями. — Её голос стал чуть тише, но оттого — ещё отчётливее. — Боюсь, в этот раз, в случае чего, одним ударом в рёбра он может и не ограничиться. Ты ведь сам видел его досье. Даже опустился до того, что использовал его против меня. Так что ты отлично знаешь, что он не просто радиоведущий. Ты знаешь, что с ножом он на «ты». И что его терпение, вопреки внешнему виду, имеет свои пределы. Она позволила себе короткую, холодную усмешку, и в её глазах промелькнула искра почти что злорадства. — Но если тебя, — она нарочито вежливо повернула голову в сторону тени, — так сильно смущает близкое присутствие мистера Синнера… мы можем его вежливо попросить занять место чуть подальше. Для твоего же… душевного спокойствия. Если он, конечно, не возражает. Она взглянула на Аластора. Это был не просящий взгляд, а приглашение к небольшому спектаклю, к ещё одному акту унижения. Аластор медленно, с театральной учтивостью кивнул, его улыбка стала почти что услужливой. — Как скажете, мисс Магне, — произнёс он своим бархатным, поставленным голосом, звучавшим особенно громко в тишине бара. — Я всегда рад способствовать комфортной беседе. И затем, сделав элегантный, почти танцевальный полупоклон в сторону Шарлотты, он отошёл. Его движение было бесшумным, плавным — он растворился в одной из самых глубоких теней в дальнем углу зала, у самой стены. Теперь от него было видно лишь смутный силуэт и слабый отсвет света на стеклах очков. Он стал невидимым наблюдателем, призраком на краю сцены, чьё присутствие ощущалось теперь ещё острее, чем когда он стоял рядом. Фон Элдрич, почувствовав, что непосредственная, физическая угроза хоть немного отступила, сделал неуверенный шаг вперёд. Его пальцы нервно постукивали по бедру. Он подошёл к указанному стулу, но не сел. Он стоял перед Шарлоттой, пытаясь выпрямиться, придать себе больше веса. — Итак, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — что именно ты хочешь обсудить? Какие ещё… новые условия? Говори. У меня не весь вечер. Он бросил взгляд на пустой бар, на угрюмого Хаска, на тень в углу, и почувствовал, как холодок страха снова пробегает по спине. Он был в ловушке. Красиво оформленной, тихой, но абсолютной. И единственное, что ему оставалось, — это слушать, что скажет его палач. Шарлотта не спешила с ответом. Её пальцы обхватили тонкую ножку хрустального бокала, она поднесла его к губам и сделала небольшой, почти ритуальный глоток красного вина. Густая, тёмная жидкость оставила на стекле бархатистый след. Её взгляд, задумчивый и отстранённый, скользил куда-то мимо Севиафана, по полкам с бутылками, как будто она искала в них вдохновение для своей следующей фразы. Тишина в баре после его вопроса стала ещё гуще, насыщеннее. Наконец, она медленно, с преувеличенной усталостью, поставила бокал на полированную стойку. Звук стекла о дерево прозвучал звонко и одиноко. — Мы с тобой, Севи, — начала она, растягивая его имя, превращая его в нечто липкое и неприятное, — вечно ходим по одному и тому же кругу. Ты — с твоими обидами, угрозами и жалкими попытками самоутверждения. Я — с необходимостью… парировать их. — Она вздохнула, и в этом вздохе была неподдельная, леденящая скука. — И знаешь, что самое утомительное? Это становится скучно. Предсказуемо. Как плохая пьеса, которую играют в сотый раз. И эта… рутина, этот детский сад, мешает мне заниматься тем, что я действительно должна делать. Управлять, строить, идти вперёд. Она оттолкнулась от стойки с лёгкостью пантеры и направилась не к нему, а в сторону старого, массивного проигрывателя, который стоял в углу за барной стойкой. Его обычно включал Хаск, когда в баре не было живых музыкантов. Её шаги были бесшумными по полу, отполированному до зеркального блеска. — Так что я подумала… — продолжила она рассуждающим, почти мечтательным тоном, перебирая стопку виниловых пластинок в деревянном ящике. Её пальцы скользили по этикеткам, не останавливаясь. — Почему бы нам не поставить точку? Не закончить нашу маленькую, глупую, вынужденную сделку? Ту, что мы заключили исключительно из-за твоей же трусости и моей необходимости найти хоть какой-то… компромисс для безопасности одного очень дорогого мне человека. Это ведь была не стратегия, Севи. Это был пластырь на гнойную рану. И он отклеился. — Ты мне зубы пытаешься заговорить, Лотти! — прошипел Фон Элдрич, его голос дрогнул от ярости и нарастающей паники. Он наблюдал, как она, будто не обращая на него внимания, копается в пластинках, и это пренебрежение жгло сильнее любых оскорблений. — Ближе к делу! Не растекайся мыслью по древу, как твой сумасшедший ухажёр! Чего ты хочешь?! Шарлотта наконец извлекла одну пластинку из стопки. Она подняла её на уровень глаз, изучая этикетку, словно это был важнейший документ. Её голос, когда она заговорила снова, был спокойным и обманчиво мягким. — Как насчёт… закончить сделку, — просто сказала она. — Окончательно. Компромат, разумеется, останется у меня. Такая… прелесть, такое оружие — грех отпускать в ненадёжные руки. Но мы можем облегчить жизнь друг другу. Прекратить эту утомительную войну на истощение. Она наконец повернула голову, но не на него, а будто размышляя вслух, глядя куда-то в пространство между ним и баром. — Ты уйдёшь с игрового поля. Перестанешь лезть ко мне, к моим людям, к моим делам. Полностью. Оставишь всё в покое. А я… я не буду портить тебе жизнь. Не стану публиковать эту милую информацию. Я даже могу предложить тебе… выход. Твоя сестра, Хелса, — она всегда ненавидела Батон-Руж, да? Слишком провинциально, слишком скучно для её амбиций. У вас же есть родственники в Англии, кажется? Мать твоего отца… Вы могли бы уехать. Навсегда. Начать всё с чистого листа. Далеко от всего этого. — Она сказала это так, будто предлагала отпуск, а не пожизненную ссылку. Всё это время она не смотрела на него. Её внимание было приковано к пластинке в её руках, будто в её бороздках был записан его приговор. Внутри Севиафана что-то взорвалось. Предложение было не просто унизительным — оно было смертельным. Оно вырывало его с корнями из единственного мира, который он знал, из-под крыла отца, из-под той тени власти, которая хоть как-то защищала его. — Предлагаешь мне выйти? — зашипел он, его голос стал хриплым, полным невероятной злобы. — Из «Эдема»? Бросить всё? И моему отцу тоже сказать «прощай»? Нет, милая. Это уже перебор. Это не обсуждение. Это… капитуляция! На такое я не соглашусь! Шарлотта медленно повернула к нему голову. На её лице появилось выражение искреннего, почти детского любопытства. — Тебе так нравится… страдать? — спросила она мягко. — Быть на поводке? Чувствовать себя загнанным зверем? Я искренне не понимаю. — Страданием это назвать трудно. — парировал он. — Пока я здесь, пока я в игре, я могу хоть что-то делать! Могу наблюдать, как рушатся твои планы, как ты спотыкаешься. Мне кажется, это достойная плата за твой… ошейник. На губах Шарлотты расцвела медленная, ядовитая улыбка. Её глаза сузились. — Ох, а я-то думала… — протянула она с притворным удивлением. — Мне казалось, тебе не понравилось, когда я надела на тебя этот самый «ошейник». А теперь я смотрю… тебя это, кажется… возбудило. Тебе нравится быть под пятой. Тебе нравится эта игра в кошки-мышки, где ты — вечно проигрывающая мышь. Это твой единственный способ почувствовать хоть какую-то связь со мной, да? Жалко. Это было последней каплей. Контроль, и без того висящий на волоске, лопнул. Севиафан дёрнулся с места с рычанием, намереваясь не то ударить её, не то просто ворваться в её пространство, нарушить этот ледяной, невыносимый покой, заставить её увидеть его, испугаться. Но он не сделал и двух шагов. Грубая, железная хватка обрушилась на его плечи сзади. Это не было резким движением — это было медленное, неотвратимое давление, как спусковой механизм капкана. Хаск, всё это время стоявший как изваяние, действовал молниеносно и беззвучно. Его пальцы впились в мышцы плеч Севиафана, не причиняя пока боли, но полностью лишая возможности двигаться. И затем, без единого слова, с силой, не оставляющей сомнений в своей непререкаемости, он протащил его на несколько футов вперёд и с глухим стуком усадил на простой, тяжёлый деревянный стул, придвинутый прямо в центр зала, в самом ярком пятне света. Трон для приговорённого. Шарлотта не удостоила этой сцены даже взглядом. Она лишь вздохнула, разочарованно покачав головой. — Тц, тц, тц… — послышалось её мягкое, укоризненное щёлканье языком. — Никакого прогресса. Ни капли. Любое слово в твой адрес — и ты уже теряешь контроль над своими кулаками. Как ребёнок в истерике. Севиафан, оглушённый, униженный, попытался снова встать, оттолкнуться от этого позорного стула. Но едва его мышцы напряглись… — Сидеть. — Голос Шарлотты прозвучал негромко, но с такой ледяной, абсолютной властью, что воздух в баре, казалось, застыл. Это был не окрик, а приказ. Заключающий, не допускающий возражений. Одновременно с этим Хаск, не отнимая рук, снова прижал его плечи к спинке стула, своим весом и силой делая любое движение невозможным. Севиафан оказался пригвождённым к месту — физически и морально. В центре света, под взглядами двух безмолвных стражей и той, что стояла у проигрывателя, держа в руках его судьбу, записанную на виниле. Игра в кошки-мышки подходила к концу. И кошка наконец-то устала играть. Её шаги по деревянному полу отдавались мягко, но с чёткостью метронома. Пластинка в её руках была не просто винилом; это был символ, финальная запись в деле Севиафана Фон Элдрича. Она подошла к массивному проигрывателю, его лакированный корпус тускло поблёскивал в свете лампы. — Честно говоря, я сомневалась… — её голос прозвучал задумчиво, почти с лёгким сожалением, пока её пальцы с нежной, почти любовной точностью устанавливали пластинку на вращающийся диск. — До последнего момента. Вероятность того, что ты проявишь хотя бы каплю здравого смысла и согласишься на такой… элегантный исход, была, на мой взгляд, крайне низка, но всё же я оставляла тебе шанс. — Она щёлкнула переключателем, и диск начал медленно, гипнотически вращаться. — Однако ты… облегчил мне задачу своим выбором. И за это я должна тебя поблагодарить. Она повернулась к нему, оперевшись бёдрами о край стола с проигрывателем. Её лицо было спокойным, даже благодарным. — Не придётся посылать людей через океан. Не придётся тратить ресурсы на поиски, на слежку, на то, чтобы вытащить тебя из какой-нибудь лондонской норы. Всё будет решено здесь и сейчас. — Её голос стал тише, интимнее. — Быстро. Просто. И… красиво. Как и должно быть. Фон Элдрич сидел, пригвождённый к стулу, и его мозг отчаянно пытался обработать её слова. Они текли гладко, логично, но их смысл упорно ускользал, не желая складываться в целостную, ужасающую картину. Холодок, острый и липкий, пробежал у него по позвоночнику и разлился под кожей. Его пальцы судорожно впились в деревянные подлокотники стула. И тут из самой глубокой тени в углу, возникло движение. Плавное, как появление призрака. Аластор сделал несколько бесшумных шагов вперёд, вливаясь в периферийное зрение Севиафана. Он остановился в нескольких футах, оставаясь чуть сзади и слева от Шарлотты, создавая с ней единый, непрерывный фронт. Его руки были опущены вдоль тела, поза расслаблена, но в его глазах, видимых теперь в отражении света, не было ни привычной насмешки, ни театральности. Только холодное, почти научное бесстрастие. Он наблюдал, интересовался. Как энтомолог, следящий за финальной фазой эксперимента. Всё это — её слова, его появление — начало складываться в кошмарный пазл. Угроза обретала форму, ужасающую и простую. — Натравишь на меня своего… Карателя? — выдохнул Севиафан, его голос сорвался на хриплый, полный ненависти шёпот. Он попытался вложить в слова презрение, но получился лишь животный страх. — Самой-то… кишка тонка руки пачкать? Нужен твой маньяк, чтобы сделать грязную работу? Шарлотта не ответила сразу. Она медленно, с торжественной серьёзностью, прокрутила ручку на тонарме, подведя его к началу дорожки. Лёгкий щелчок её действий был громче любого крика в тишине бара. — Увы, — сказала она с искренним, почти печальным сожалением, — но такого подарка я Аластору сделать не могу. Как-то… невежливо. В конце концов, подарки не передаривают. Это моветон. — Что ты несёшь?! — рявкнул Севиафан, отчаянно пытаясь разорвать паутину намёков и вернуть разговор в понятное ему русло грубой силы и прямых угроз. — Говори ясно! Шарлотта вздохнула, как учитель, уставший от несообразительного ученика. — Ох, точно. Ты ведь не в курсе последних новостей. Полагаю, у тебя сегодня было слишком много своих… переживаний. Так вот, дорогой Севи, твой папочка, — она произнесла это слово с сладкой ядовитостью, — сегодня уже… ну, как бы помягче… безвозвратно потерял своё место в «Эдеме». И не только место. Скорее, всё. Шок, словно физический удар, обрушился на Севиафана. Он замер, его тело обмякло на стуле, глаза расширились, уставившись непонимающе в спину Шарлотты. Мозг отказывался принимать информацию. Отец? Левиафан? Непоколебимый, вечный Змей? Потерял всё? — Ну да, так и поверил… — просипел он, но в его голосе не было уверенности, только нарастающая паника. — Он тебе, конечно, говорил о том, — продолжила Шарлотта своим мягким, обстоятельным тоном, будто рассказывая сказку на ночь, — что в Техасе… обнаружилась очень интересная, сочная находка? Некий кооператив, связанный с памятью моей матери. Идеальная возможность подставить «Эдем», ударить по репутации Люцифера, ослабить нас? Или… — она наклонила голову набок, — он понимал, что такому ветреному, неосторожному человеку, как ты, такие важные вещи доверять не стоит? Может, просто использовал тебя как связного с «Ви» и не посвящал в детали? Как думаешь? Паника в глазах Севиафана сменилась диким, животным ужасом. Он огляделся по сторонам, будто ища подтверждения или спасения в пустых стенах бара. Отец действительно говорил. Про кооператив «Лилит». Они отправили туда Уиттмана, Стил, ещё людей… Это была ловушка? С самого начала? — Где… — его голос предательски дрогнул, — где Уиттман и Стил? Где «Ви»? Шарлотта позволила себе лёгкую, сочувственную улыбку. — Этот вопрос… зависит от твоих личных убеждений. Веришь ли ты в загробную жизнь, в рай, в ад или в вечное забвение? — Она пожала плечами. — В любом случае, ответ тебя вряд ли утешит. Так что давай просто скажем… они выполнили свою роль. И больше не являются фактором уравнения. — Её улыбка стала холодной и окончательной. — И твой папочка, кстати, вряд ли придёт за тобой. По крайней мере, не сейчас. И не в ближайшее время. Он, по последним данным, весьма… занят. Попытками спрятаться от Асмодея и Маммона. Думаю, у них с ним будет долгий, очень откровенный разговор. Она наконец опустила иглу на вращающийся диск. Тихий, бархатистый звук шипения заполнил паузу, предваряя музыку. Это был звук неизбежности. — Знаешь, — задумчиво произнесла Шарлотта, глядя на проигрыватель, а не на него, — если бы мне пришлось умирать… я бы хотела умирать под музыку. Может, это слишком пафосно, слишком театрально… но я считаю, что прощание с миром должно проходить с некоторым шиком и здоровой долей драматизма. Это придаёт моменту… вес. И музыка полилась. Это было что-то медленное, томное, полное скрытого напряжения. Мелодия, напоминающая танго, но танго перед казнью — с резкими контрастами, тягучими, почти болезненными пассажами скрипки и угрожающим рокотом контрабаса. Она заполнила пространство бара, обволакивая, гипнотизируя, превращая реальность в сюрреалистичную сцену из самого мрачного фильма-нуар. И в этот момент, синхронно с первыми тактами музыки, Хаск, до этого стоявший как каменный страж позади стула, сделал шаг назад, освобождая пространство, убирая последний физический барьер между Шарлоттой и её жертвой. Он отступил в тень к Аластору, слившись с ней, оставив Севиафана одного в центре освещённого круга, лицом к лицу с женщиной, которая поставила эту музыку как саундтрек к его концу. Голос Шарлотты поднялся над тревожными нотами танго, но он был тихим, интимным, почти придыхательным, как будто она делилась секретом только с ним одним, навязывая ему эту исповедь. I remember you said long ago That I would be the star of your show In the end, though I see it was lies You've just come back to reclaim what's mine Она сделала первый, неторопливый шаг в его сторону. Её лицо было чистым холстом — ни злобы, ни торжества, только глубокая, сосредоточенная отрешённость. Она пела, прекрасно зная, как бесит его её голос — чистый, высокий, безупречно контролируемый. Как раздражает текст, бьющий прямо в больное. Как давит эта музыка, превращающая его страх в саундтрек. И он ничего не мог поделать: Бежать было некуда, стул стал его троном и клеткой одновременно. I've been working here patiently between the lines Creating perfection takes torment and time But never the less I've still been through it all And now they all see I'm a doll, Она начала обходить его медленным, плавным кругом, как хищница, оценивающая добычу. Её тень скользила по стенам, сливаясь с другими тенями в баре. Она прошла сзади, и он почувствовал, как у него затылок покрывается мурашками. А затем Магне резко выглянула из-за его плеча, её губы почти коснулись его уха, и голос превратился в ядовитый шёпот: Face it Она отскочила так же резко, как и появилась, и продолжала петь, её голос снова стал мелодичным, но теперь в нём змеилась сталь: Everywhere you look around it's my domain No one else deserves it more it's in my name And if you behave yourself I'll set you free It's clear, you belong to me Она усмехнулась, коротко и беззвучно, и прошла дальше, завершая круг, чтобы снова оказаться перед ним. Oh, don't you dare mistake me for another fool I'm the one who pulls the strings now you're my tool Don't you understand my little errand boy? Here you are only my toy, and you'll be mine Затем она изменила траекторию. Она повернулась и направилась не к нему, а к той тени, где стоял Аластор. Её походка обрела лёгкую, почти игривую грацию, тон стал заговорщицким, как будто она делилась шуткой с сообщником. A great creator once said it's much more art than science As long as you believe you only need the right appliance A bit of blessing and caressing with a lot of work And in due time my dears you all will see the perks Она остановилась перед Синнером и протянула руку, открытую ладонью вверх. Её взгляд встретился с его. И на лице Аластора, до этого бывшем маской холодного наблюдения, возникла хищная усмешка, которую Севиафан ненавидел больше всего на свете. Без слов, плавным движением, Аластор вынул что-то из внутреннего кармана своего жилета и положил ей на ладонь. Блеск. Холодный, отточенный, смертельный. В слабом свете лампы Севиафан увидел это и почувствовал, как всё внутри него обрывается. Это был нож: изящный, с тонким, узким клинком — инструмент хирурга или убийцы, который ценит точность над грубой силой. Магне взяла рукоять, её пальцы обхватили её с естественной, пугающей уверенностью. Она прокрутила его в руке, позволив свету поиграть на лезвии, и только тогда снова взглянула на Фон Элдрича. Того сковал парализующий, животный страх. Это не было игрой, не было театром для запугивания. Эта девушка, эта Лотти, которую он считал истеричкой, не шутила. В её глазах горел холодный, абсолютно трезвый огонь решения. Она сошла с ума? Или это и была её истинная суть? А эти двое… они стояли и смотрели, как она кружит вокруг него, словно коршун, нашептывая свою жуткую песню, и, казалось, получали от этого извращенное удовольствие. Now understand who you're working for I'm up in heaven you're on the floor And soon you'll see I have much in store For you, it's less than a chore Now, don't you dare mistake me for another fool I'm the one who pulls the strings now you're my tool Don't you understand my little errand boy? Here you are only my toy, and you'll be mine Шарлотта снова двинулась в его сторону, но теперь медленнее, неотвратимее. Музыка из проигрывателя вдруг сменила настроение — стала тише, мягче, пронзительно-печальной, полной ностальгии и сожаления. Контраст был невыносимым. I won't let myself be lead astray again I should have known better than to trust, a friend Blinded by the hopes of having dreams come true Now I know just what to do И снова сдвиг. Музыка рванула вперёд, сбросив печаль, как маску. Звуки стали резкими, угрожающими, полными диссонанса и скрытого насилия. Ритм участился, подгоняя, требуя развязки. И лицо Шарлотты исказилось. Не в гримасу ярости, а в нечто худшее — в оскал абсолютной, чистой гордыни и угрозы. Все маски холодной наследницы, расчётливой стратега, снисходительной победительницы спали. Осталась только первобытная, яростная воля к уничтожению. Let those vermin come to me just let them try I'm the angel everyone adores with pride Not even the devil now can take me down Infamy and fortune abound Она приблизилась к нему вплотную, её дыхание стало слышно. Она обошла его, и Фон Элдрич замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как её присутствие сгущается у него за спиной. Музыка достигла кульминации, голос её взлетел: Don't you dare mistake me for another fool I'm the one who pulls the strings now you're my tool Don't you understand my little errand boy? Here you are only my toy, and you'll be… Холодные, тонкие, сильные пальцы впились ему в челюсть сбоку, заставляя его вздрогнуть. You must be… Она с силой, одним резким, неудержимым движением запрокинула его голову назад. Сухожилия на его шее натянулись, обнажая уязвимую, пульсирующую линию горла. Он издал короткий, захлёбывающийся звук. You'll trust me… Он почувствовал это. Не удар, не давление. А просто… присутствие. Холодное, острое, смертоносное прикосновение лезвия к самой тонкой коже у него под челюстью. Точечное, ледяное обещание. They'll all see… Музыка внезапно стала оглушающей, заполнив всё его сознание, смешавшись с диким стуком собственного сердца, которое колотилось в груди. Он дёрнул головой, отчаянно пытаясь вырваться, зная, что будет дальше, но Шарлотта впилась в шею мёртвой хваткой. It will be… Её рука у его горла едва уловимо дрогнула — микроскопическая заминка. Мгновение человеческой слабости, рефлекторного отторжения последнего, необратимого шага. Музыка стихла. Резко оборвалась на полуслове, оставив после себя звенящую, оглушительную тишину, более громкую, чем любой оркестр. Шарлотта медленно, с вибрацией в голосе, протянула последнюю ноту, которая замерла в воздухе и растворилась. Mine… Аластор, наблюдавший за всем с ледяной концентрацией, не двигался. Он видел эту микро-дрожь в её запястье. Видел, как её взгляд, пылавший секунду назад холодным огнём, на мгновение помутнел, смешавшись с алыми всполохами паники, сомнения, может быть, даже отвращения. Она колебалась. Вспоминала ли она всю боль? Всю унизительную историю их отношений? Всю ненависть, клокотавшую годами? Или же она вспоминала, что её руки до сих пор были чисты от такой, прямой, личной крови? На мгновение и он, и Хаск, чья тень застыла неподвижно у стены, подумали одно и то же: Не получится. Она чиста. Слишком чиста для этого финального, кровавого жеста. Даже с её сталью внутри, этот барьер может оказаться непреодолимым. Аластор уже внутренне приготовился к тому, чтобы мягко, ласково, но твёрдо вмешаться. Шагнуть вперёд, взять нож из её онемевших пальцев, завершить дело самому, оградив её от этой ноши, как он всегда пытался ограждать её от худших проявлений своего мира. Он был готов. Но… — Я ненавижу тебя, — прошептала Шарлотта. Её губы почти коснулись уха Севиафана, голос был тихим, ровным, лишённым всякой театральности. Это была не декларация, а констатация факта, столь же неоспоримого, как закон гравитации. — Всей душой. Всей той частью, что ещё способна ненавидеть. И я… счастлива. Она сделала крошечную паузу, впуская в голос странную, пугающую смесь торжества и предельной искренности. — Счастлива, что последнее, что ты видишь в своей никчёмной, жалкой жизни… это мои глаза, Сев. Ни отца, ни денег, ни власти. Только их. Запомни это выражение и... унеси с собой в ад. И в этот момент её рука перестала дрожать. Напряжение, колебание, малейшая нерешительность — всё испарилось. Осталась только та самая, железная уверенность, которую он видел в её взгляде утром. Решение было принято. Не эмоцией, а волей. Движение было быстрым, резким и невероятно точным. Не размашистым ударом в гневе, а отточенным, хирургическим рывком.

Ш-ш-ш-ип.

Звук был ужасающе мягким, влажным. Лезвие прошлось по горлу Севиафана Фон Элдрича с той же безжалостной эффективностью, с какой она вскрывала конверты с бухгалтерскими отчётами. Сперва он не почувствовал боли. Только странное, теплое ощущение и нарастающий шум в ушах. Затем хлынула кровь. Не ручьём, а пульсирующим, алым фонтаном, залившим её руки, её запястья, тёмную ткань её пиджака. Она не отпрянула — стояла, держа его запрокинутую голову, смотря в его широко раскрытые, полные немого ужаса и ненависти глаза, пока свет в них не начал меркнуть. Акт её личного правосудия был завершён. И руки Шарлотты Магне, наследницы «Эдема», больше не были чисты. Они были окрашены в цвет самой окончательной из истин. Тишина, наступившая после последнего, влажного звука, была иной. Это была не тишина ожидания или напряжения, а тишина *после*. Густая, абсолютная, поглощающая даже эхо музыки, которая уже казалась призраком из другого измерения. Воздух в баре казался тяжёлым, насыщенным запахом железа, разогретого тела и чего-то ещё — озоном свершившейся воли. Шарлотта стояла, всё ещё нависая над телом. Её руки, изящные и сильные, были по локоть покрыты тёмной, липкой жидкостью, которая медленно стекала с её пальцев, образуя на полированном полу небольшие, чёрные лужицы. Адреналин колотился в её висках, заставляя мелко, почти невидимо подрагивать кончики пальцев. Но взгляд её был прикован не к своим рукам, а к тому, что было перед ней. Она всматривалась в лицо Севиафана. Его черты, искажённые последним шоком и злобой, постепенно начинали меняться. Напряжение уходило, сменяясь пустотой. Судорожные подёргивания конечностей становились всё слабее, реже, пока не затихли совсем. Глаза, ещё секунду назад полные дикого, животного ужаса и немой мольбы, теперь остекленели. Жизненный блеск, тот самый огонёк осознания, ненависти, страха, злобы угас, уступив место тусклому, мёртвому отражению света лампы. Он перестал быть Севиафаном Фон Элдричем, надменным наследником, мучителем, шантажистом. Он стал просто… телом. Объектом. Проблемой, которая была решена. Она медленно, с какой-то странной, почти ритуальной осторожностью, разжала пальцы, впившиеся в его шею. Кожа под её прикосновением уже была не тёплой, а быстро остывающей, восковой. Её руки освободились, и она отступила на шаг, но её взгляд всё так же не отрывался от него, будто она проверяла, не случится ли чудо, не восстанет ли он, но чуда не было. Только тишина и неподвижность. Нож, окровавленный почти до рукояти, она сжала покрепче, инстинктивно, чтобы не выронить его. Но ощущение было странным — будто это была не её рука, а чья-то чужая, механическая часть. В голове стоял белый шум. Гулкая, пустая тишина, в которой не было мыслей, только отзвуки: последний шёпот, шипение лезвия, хлюпающий звук и эта оглушительная тишина после. Жалела ли она? Нет. Вопрос даже не возникал. Глубоко внутри, под слоем шума и адреналина, зияла холодная, бездонная яма удовлетворения. Этого она и хотела. Отчаянно, яростно, годами. И наконец получила. Это был не акт мести в порыве ярости. Это был приговор, вынесенный и приведённый в исполнение её собственной рукой. И в этом была ужасающая, абсолютная справедливость. Боялась ли? Страх был, но он уже уходил, растворяясь в той же пустоте. Страх перед действием, перед точкой невозврата — он был там, в той микро-дрожи. Теперь его не было. Осталось только… послевкусие. И физическая реакция. Адреналин, достигнув пика, теперь отступал, оставляя после себя волну физической опустошённости. Её ноги, твёрдо стоявшие на полу секунду назад, вдруг стали ватными, ненадёжными. Она почувствовала лёгкое головокружение, как после долгой, изнурительной болезни. Нужно было двигаться. Не стоять здесь, над этим… объектом. Она развернулась, её движения были чуть механическими, но целенаправленными. Прошла к барной стойке. Каждый шаг отдавался в её ушах гулко. Подойдя, она подняла окровавленную руку и положила нож на полированную столешницу. Звук металла о дерево был тупым, финальным. Клинок лежал, сверкая в свете лампы алыми разводами, как нелепый, жуткий арт-объект. Сама она чуть пошатнулась и оперлась о стойку другой, чуть более чистой рукой, чтобы точно не упасть. Её дыхание, которое она даже не осознавала, что задерживала, наконец вырвалось — глубокий, прерывистый вдох. Она смотрела на свои окровавленные руки, лежащие на тёмном дереве, будто впервые видя их. В это время Аластор, наблюдавший за ней всё это время с позиции в тени, медленно перевёл взгляд на Хаска. Бармен стоял у стены, его лицо было каменным, но в глазах читалась предельная концентрация и готовность. Взгляды мужчин встретились. Аластор не произнёс ни слова. Он лишь слегка, почти незаметно кивнул. Один раз. Кивок был не приказом, а скорее подтверждением: «Сейчас. Пока она не очнулась полностью». Хаск поймал этот сигнал мгновенно. Не было ни тени сомнения или вопросов. Он был здесь именно для этого. Его тяжёлые, бесшумные шаги прозвучали по полу, когда он двинулся вперёд. Он обошёл Шарлотту, даже не взглянув на неё, полностью сосредоточившись на задаче. Он подошёл к стулу, на котором безвольно сидело тело Севиафана. Без лишних эмоций, с профессиональной эффективностью могильщика, он наклонился, просунул свои мощные руки под мышки трупа и приподнял его. Тело обвисло, голова беспомощно откинулась назад, открывая ужасную, зияющую рану на горле. Хаск, не обращая на это внимания, перекинул тело через плечо в удобный для переноски захват, как мешок с зерном. Кровь с одежды Фон Элдрича закапала на пол, но бармен уже двигался к чёрному ходу, оставляя за собой краткий, молчаливый след. Прежде чем исчезнуть за тяжёлой железной дверью, он на мгновение остановился и бросил взгляд через плечо на Шарлотту. Она всё ещё стояла, опёршись о стойку, её профиль был бледным и отстранённым в тусклом свете. Взгляд Хаска был красноречивее любых слов. В нём не было ни жалости, ни осуждения. Было глубокое, безмолвное понимание, уважение и даже странная, суровая гордость. Эта девушка, которую он знал как взбалмошную наследницу, потом как умного, но уязвимого стратега, а потом как союзника, только что перешла последнюю черту. Она не просто приказала, не просто спланировала. Она исполнила. Своей рукой, холодно, решительно, без оглядки. Магне показала не только своё унаследованное «безумие», но и ту самую, стальную силу духа, о которой он догадывался. Теперь она была не просто принцессой «Эдема», надеждой отца. Теперь она и была «Эдемом». Воплощением его безжалостной, окончательной власти. И что важнее всего — она встала на ту же самую, тёмную, скользкую тропу. Ту, по которой шли он, Синнер, её отец. Она больше не наблюдала со стороны. Она стала частью пейзажа. Вот он — главный, пугающий, но в своей чудовищной логике великолепный метаморфоз. Его взгляд длился долю секунды. Затем он развернулся, толкнул дверь плечом, и тяжелая створка с тихим, маслянистым скрипом захлопнулась за ним, отрезая вид на окровавленный пол и унося с собой физическое свидетельство только что совершённого акта. В баре снова остались двое. Тишина теперь была иной — не давящей, а… ожидающей. В воздухе висел запах крови, смешанный с табаком и виски, и невысказанный вопрос: что будет дальше с той, что только что совершила свое первое убийство и теперь стояла, опираясь о стойку, глядя на свои окровавленные руки? Дальше ждать не было ни смысла, ни желания. Дождавшись, когда дверь за Хаском захлопнётся, поглотив физическое напоминание о произошедшем, Аластор двинулся с места. Его движение было лишено обычной театральной плавности — оно было прямым, целеустремлённым, даже немного взволнованным. Он снял очки, затуманенные отблесками бара, и отложил их на стойку рядом с окровавленным ножом. Затем он подошёл к Шарлотте. Она всё ещё стояла, опираясь о стойку, её фигура казалась невероятно хрупкой и одновременно монолитной в своём кровавом величии. Он осторожно, но уверенно обхватил её за талию, подхватывая, будто она действительно могла рассыпаться в прах от прикосновения. И к его удивлению — лёгкому, мгновенному, но глубокому — она не застыла, не отшатнулась. Напротив. Её тело отозвалось мгновенно, почти инстинктивно. Она повернулась в его объятиях, её окровавленные руки мягко, но крепко обхватили его за спину, вцепившись в ткань его рубашки. Она прижалась к нему всем телом, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Не было ни оцепенения, ни истерики, ни отторжения. Была просто… реакция. Глубокое, физическое принятие его присутствия как опоры. Значит, шока не было. Не того, что парализует. Она просто приходила в себя. И делала это, держась за него. Аластор молчал. Его разум, обычно такой быстрый и острый на слова, сейчас был полон гула. На языке вертелись фразы — банальные утешения, одобряющие ремарки, даже чёрный юмор, но всё это казалось фальшивым, ненужным, слишком мелким для того, что только что произошло. Она впервые лишила кого-то жизни своими руками. Сейчас его главной, почти животной заботой было одно: как это на неё повлияет? Не отшатнётся ли она от самой себя? Не разобьётся ли тот хрупкий, сияющий образ, который она так долго выстраивала? Но под этим слоем беспокойства, как лава под коркой остывшего камня, прорывались другие чувства. Горячие, тёмные, первобытные. Она только что убила. Не по приказу, не в аффекте, а спланированно, холодно, с ледяной яростью и… с какой-то извращённой, смертельной красотой. Её песня, её движения, её финальный, точный удар — всё это было перфомансом высочайшего уровня, где искусство и насилие слились воедино. Шарлотта не просто приняла свою окончательную, смертоносную форму истинной дочери Люцифера Магне. Она переплавила в этом огне и наследие матери, и свои собственные сомнения, и родила нечто новое. И в сознании Аластора, в самой его сущности, этот акт поставил финальную точку. Она окончательно, бесповоротно и навсегда стала… Моей. Это осознание пронеслось с силой удара молнии, смывая все сомнения, все остатки их старой «сделки», все попытки рационализировать свои чувства. Она была его. Так же неоспоримо, как он был её. Они были двумя сторонами одной монеты, отлитой в огне и крови. — Я в порядке, — послышался её голос, приглушённый, тёплый, прямо у его шеи. Шёпот был спокойным, почти ленивым. — Всё отлично. — Уверена? — уточнил он, его собственный голос прозвучал тише, чем обычно, лишённым привычной бархатистой обёртки. — Ты бледнее, чем обычно. Я полагал, ты сейчас потеряешь сознание. Или тебя начнёт трясти. Но нет. Теперь, в его объятиях, она стояла устойчиво. Её дыхание выровнялось. От неё пахло знакомой смесью — вишнёвые духи, тонкий шлейф сигаретного дыма, и теперь — новый, резкий, металлический запах крови. И, чёрт возьми, этот новый, жуткий компонент в её ауре нравился ему ещё сильнее. Он был свидетельством. Печатью. Знаком того, что она перешла черту и теперь была с ним по одну сторону. — Уверена, — повторила Шарлотта и наконец оторвалась от его шеи, чтобы посмотреть ему в лицо. Она вытерла тыльной стороной запястья уголок рта, забыв, судя по всему, что оно испачкано. Небольшое пятно крови осталось на её щеке и, осознав свою ошибку, Чарли скривилась. В её глазах Аластор увидел то, что развеяло последние тени его беспокойства. Не ужас, не опустошение, не раскаяние. В них было спокойствие. Глубокое, почти медитативное. И что-то ещё — странная, ироничная, но абсолютно искренняя радость. Радость исполнения, победы. Радость от того, что она смогла. Это было иррационально, пугающе для обычного человека, но для их мира, для них самих — это было нормально. Более чем нормально. Это было правильно. Он не смог сдержать усмешки. Не насмешливой, а тёплой, одобряющей, полной того же странного восторга и удивления от такой безумной реакции. — Тогда позволь поздравить тебя с первым, дорогая, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали знакомые, игривые нотки, но теперь они были окрашены неподдельным восхищением. — Зрелище было… удивительным. Честно говоря, я не ожидал целого концерта. Ты превзошла все ожидания. — О, — она хмыкнула, коротко и чуть язвительно, — но тебе же понравилось. Я видела. Иначе ты не доверил бы мне финальный акт, заметив, что я… сомневаюсь. Ты бы вмешался. Аластор широко, по-настоящему улыбнулся, и в этой улыбке было признание. Да, он видел ту микро-дрожь. И да, он был готов вмешаться, чтобы оградить её. Но он также увидел момент, когда она это колебание преодолела и позволил ей закончить. Потому что верил. Или хотел верить. И в этот момент, глядя в её спокойные, сияющие странной радостью глаза, в его голове что-то щёлкнуло. Ярко, неопровержимо. Всплыли её собственные слова, сказанные когда-то в другом разговоре, пару дней назад: «Готов ли ты поверить, что кто-то может принять тебя таким? Не как проект для изучения, не как полезный актив, а как человека, которого ценят. Безоговорочно. Со всеми швами, трещинами и причудами. Готов ли ты позволить мне быть тем союзником, который видит не только твой острый ум, но и те грабли, о которые ты сам периодически спотыкаешься? И который не станет смеяться или отворачиваться, а просто… подставит плечо.» Тогда он не ответил, попросил время. И сейчас, сейчас он получил самый исчерпывающий ответ, какой только могла дать вселенная. Готов ли он теперь поверить, что она может принять его? Всю его изнанку, всю его историю, всю кровь на его руках, которая теперь была и на её? Сомнений не осталось. Она только что доказала это не словами, а действием, куда более красноречивым. Готов ли он позволить ей видеть каждую трещину, каждую уязвимость? Видеть его не только как Карателя или радиоведущего, но как того растерянного парня с топором, как того, кто может нуждаться в плече, в сочувствии? Мысль всё ещё пугала, но страх этот был уже не парализующим. Он был вызовом. И вызов этот он уже принял. И главное… Готов ли он признать — вслух, для неё и для себя — что она стала важнее всех его схем, всех убийств, всего его выстроенного с таким трудом контроля и стерильного порядка? Что она — не часть игры, а сама игра? И что проиграть её он не готов? Ответ был прост и ясен, как лезвие ножа на стойке. — Чарли, — его голос потерял всякую игривость, став низким, серьёзным, невероятно тёплым. Он мягко, но твёрдо обхватил её за плечи, держа её на расстоянии вытянутой руки, чтобы видеть её лицо. — Я решил каков мой ответ на твой вопрос. Шарлотта на секунду замерла, её брови чуть приподнялись в лёгком непонимании. Её ум, ещё находящийся под действием адреналина и новых ощущений, быстро просканировал память. И тогда в её глазах, всё ещё ярких от недавнего действа, мелькнула вспышка — чистая, ясная догадка. Она чуть отстранилась в его руках, но не вырвалась, а просто дала себе пространство, чтобы смотреть ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни требования, ни мольбы. Была только тихая, абсолютная готовность услышать любой ответ. Принять любой его выбор. Даже если он скажет «нет». Даже если он отступит. Она стояла перед ним, окровавленная, преображённая, сильная и уязвимая одновременно, и ждала его вердикта. Ждала того самого слова, которое поставит окончательную точку в их долгом, извилистом пути от случайной встречи в переулке до этой кровавой развязки и того, что будет после. Мысль была сформулирована. Решение созрело. Оставалось только облечь его в слова — те самые, которых он так долго избегал, которые казались ему чужими, слабыми, ненужными. Но теперь они были единственно возможными. — Мы с тобой оба прекрасно понимаем, дорогая, — начал он, и его улыбка стала сокровенной, чуть кривой от искренности, — что человека… не изменить. По крайней мере, если он сам меняться не желает. И я… — он слегка пожал плечами, — предпочту оставаться в своей зоне комфорта, когда дело касается моих привычек, моих методов, моего… упорядоченного хаоса. Я останусь тем, кто я есть. Карателем. Радиоведущим. Циником. Он взглянул ей прямо в глаза. Его рука медленно сползла с её плеча и коснулась её запястья, где алая краска жизни Севиафана уже начинала подсыхать, превращаясь в тёмную, еще липкую корку. Его пальцы провели по этой корочке, не с отвращением, а с каким-то странным, почти благоговейным признанием. — Однако отрицать очевидное — удел глупцов. А я себя, как ни старайся, таковым не считаю. — Его голос приобрёл лёгкую, самоироничную нотку. — Моя привычная жизнь, которую я оберегал… уже успела измениться. И не буду лгать - я сам позволил этому случиться. Но виновница этого — ты. Ты, Чарли, каким-то непостижимым образом умудрилась перевернуть её с ног на голову. Вломилась в мой график, в мои мысли. Ты изменила мою рутину, заставила меня пить кофе не в одиночестве, скорректировала мои взгляды — не на мораль, нет, — но на то, что значит… делиться пространством с кем-то. Ты изменила моё отношение ко многим вещам. В первую очередь — к самому себе. Его вторая рука поднялась и коснулся её щеки. Его большой палец провёл по её скуле, стирая невидимую пыль или, может быть, последний след сомнения. — И если я сейчас скажу, что жизнь без твоего присутствия рядом будет… проще, — продолжил он, и его голос стал тише, но оттого — ещё весомее, — привычнее, спокойнее, предсказуемее… я солгу. В первую очередь — себе самому. Потому что я уже пробовал. Эти две недели. — Он сделал короткую паузу, позволив ей вспомнить ту пустоту, ту боль. — Я могу существовать без тебя: довольно спокойно, на первый взгляд. Вести эфиры, работать, даже спать. Но это будет существование, Чарли. Не жизнь. А с тобой… со мной происходит что-то странное. Жизнь становится… полнее, острее, более осмысленной, даже в своём абсурде. Ты мне важна. Безумно важна. До тошноты, до головокружения, до потери контроля. И терять тебя, терять это… это чувство, которое живет где-то здесь, — он слегка прижал её руку к своей груди, прямо над сердцем, — я… не хочу, не могу и не готов. Больше никогда. Аластор сделал короткий, спокойный вдох, как бы проверяя, хватит ли ему воздуха на главное. Он уже давно, в тишине своих ночей и в хаосе своих мыслей, признался себе в этом. Пришла пора облечь это в звук. Для неё. Потому что она теперь была не просто частью его жизни. Она была её самой ценной, самой хрупкой и самой сильной частью. Её стержнем. — Я готов, — сказал он, и в этом слове была вся его воля, весь его выбор. — Готов поверить, что меня может действительно ценить одна конкретная, упрямая, безумно умная и опасная женщина. Готов позволить ей быть рядом. Видеть меня не только на пьедестале, но и в моменты… ошибок. Падений. Слабости. — Он усмехнулся, и в этой усмешке была не гордость, а принятие собственного несовершенства. — Но, Чарли, — он наклонился чуть ближе, его взгляд стал пронзительным, — есть один маленький, но критически важный нюанс. Всё, что ты предлагала… союз, партнёрство… это хорошо. Замечательно, удобно. Но этого… недостаточно. Потому что союзников не любят, дорогая. Их уважают, ценят, может даже используют. Я не хочу быть для тебя просто «союзником». Глаза Шарлотты, до этого внимательно впитывавшие каждое его слово, внезапно стали больше. В них мелькнуло нечто — шок, надежда, недоверие, чистый, немой вопрос. Аластор был готов поспорить на что угодно, что в её голове в этот момент пронеслась мысль: «Он этого не скажет. Он не может. Он не умеет». Что ж, — подумал он с внутренней, гордой усмешкой. — Я тоже умею удивлять. Когда это действительно того стоит. — Шарлотта, — его голос упал до интимного, тёплого шёпота, который был слышен только ей в тишине опустевшего бара. — Я не обещаю тебе, что перестану лгать, когда это будет необходимо. Не стану менять свою суть до неузнаваемости, подстраиваясь под чей-то идеал. В конце концов, я не тот человек, который станет прогибаться, даже ради… — он запнулся, но не от неуверенности, а от осознания веса следующего слова, — …даже ради любви. Но я готов и я хочу, чтобы ты была рядом. Всегда. Не как актив, не как стратегический партнёр, не как «лекарство от скуки». А просто… как ты. Он замолчал на секунду, давая ей, давая себе подготовиться. Воздух между ними казался наэлектризованным. Затем он произнёс это. Три слова: простых, страшных, освобождающих. Три слова, которые сносили последние стены, сжигали все старые договоры и открывали новую, пугающую и бесконечно желанную реальность. — Потому что я люблю тебя, Чарли. Они повисли в воздухе. Не как признание, сделанное в порыве страсти или под давлением обстоятельств. А как итог, как диагноз. Как самая чистая и самая сложная правда, на которую он был способен. Аластор любил её с её холодным умом и тёплыми прикосновениями, с её наследственным безумием и стальной силой. Любил так, что это пугало его больше, чем любое убийство, и делало сильнее, чем любая победа. Он не отводил взгляда — ждал. Ждал её реакции на эту бомбу, которую только что обезвредил, разобрав её до самого детонатора и предъявив ей на ладони. Время в баре перестало существовать. Застыло, будто подхваченное эхом его слов и вмерзшее в густой, насыщенный воздух. Слова «я люблю тебя» повисли не как звук, а как физическая субстанция — тёплая, тяжёлая, вибрирующая, ожидая, ударятся ли о каменную стену её цинизма, растворятся ли в пустоте шока или же… прорастут. Чарли смотрела на него. Её взгляд, обычно такой ясный и аналитичный, сейчас был полем битвы быстро сменяющихся эмоций. Сперва — чистое, оглушённое изумление, какое бывает, когда видишь чудо, в которое не верил. Оно сменилось подозрением — острым, пронзительным. Старые раны, его ложь про Вальдеса, все его игры — всё это на миг всплыло, требуя проверки: не очередной ли это розыгрыш? Не театр? Но подозрение, встретившись с его взглядом — открытым, безоружным, лишённым привычных масок, — не устояло. Оно рассыпалось, как песочный замок под набежавшей волной. И тогда пришло принятие, а за ним вспышка такой чистой, ослепительной радости, что у Аластора перехватило дыхание. И в самой глубине её глаз, в самом их ядре, мелькнуло и то, что он отчётливо, без тени сомнения, распознал как любовь. Не жалость, не привязанность, не благодарность. То самое, большое, сложное, безусловное чувство. Его же чувство, отражённое и возвращённое ему. Сердце в груди Чарли, только что успокоившееся после адреналинового шторма, забилось с новой, ликующей силой. Но это был другой адреналин. Сладкий, опьяняющий, растекающийся по венам тёплым золотом. Он не парализовал, а наполнял силой. Она медленно, будто в трансе, подняла свою окровавленную руку. Не для того, чтобы оттолкнуть. Чтобы коснуться. Её ладонь, липкая и тёплая, легла ему на щеку, зеркально повторяя его жест. Кровь Севиафана смешалась на его коже с теплом. — Ты уверен? — прошептала она, и её голос был тихим, хрупким, полным невероятной надежды и последней тени страха. — Это… окончательное решение, Аластор? Не импульс? Не… последствие того, что только что произошло? Синнер чуть плотнее, почти с облегчением, прижался щекой к её ладони, позволяя крови впитаться в свою кожу, стать частью этого момента. — Уверен, — ответил он так же тихо, и его улыбка стала мягкой, без тени насмешки. — Более чем. Трудно не быть уверенным, когда признался в этом самому себе уже… — он на мгновение прищурился, делая вид, что ведёт подсчёты в уме, — …месяц назад, кажется? Даже раньше. Я любил тебя, когда пытался от тебя отстраниться. Любил, когда лгал тебе про Вальдеса, пытаясь сохранить контроль. Просто теперь… — его взгляд на мгновение скользнул к ножу на стойке, к тёмным пятнам на полу, а затем вернулся к ней, и в нём была абсолютная ясность, — …ты приняла окончательную форму. Стала… цельной. Завершённым пазлом. И теперь я могу с абсолютной, безоговорочной уверенностью сказать: я люблю каждую часть этой картины. Каждую трещинку. Каждую тёмную и каждую светлую деталь. Всё, что зовётся Чарли. Губы Шарлотты задрожали. Но не от слёз — плакать дважды за день было бы для неё чрезмерной роскошью. Вместо этого её губы растянулись. Сперва неуверенно, затем шире, и наконец расцвела та сияющая, по-настоящему счастливая улыбка, которую он видел в полной форме не так часто. Она преобразила её лицо, смывая остатки напряжения и делая её невероятно красивой. — Ал, — выдохнула она, и в этом одном слоге было больше нежности, чем в тысяче поэм. — Я люблю тебя. Я тоже тебя люблю. Слова прозвучали тихо, но для Аластора они грянули, как фанфары. Он почувствовал, как по всему его телу, от макушки до кончиков пальцев, расползается волна тепла: сладкого, удовлетворённого, всепоглощающего. В груди что-то сжалось — не больно, а как перед прыжком с высоты, — а затем сердце забилось быстрее, накачивая его собственной, ликующий дозой адреналина и торжества. Он сделал это. Сказал. И она… ответила. Они стояли, обнявшись, с окровавленными руками и лицами, и тихо, почти беззвучно засмеялись. Смех был сбивчивым, нервным, полным невероятного облегчения и радости, которая прорывалась сквозь всё — через усталость, через шок, через запах смерти. Это был смех над абсурдом ситуации, над собственным безумием, над тем, что среди всего этого кошмара они нашли именно это. — Значит… — произнёс Аластор, и в его голосе снова, как по волшебству, зазвучала знакомая игривость, но теперь она была перемешана с такой нежностью, что становилась почти что новой интонацией, — …наша старая «сделка»… Она, кажется, окончательно утратила свою актуальность? Безнадёжно устарела. У нас, получается, новые условия сотрудничества, дорогая? — Самые невыгодные, — подтвердила Чарли, её глаза сияли. — Никаких чётких пунктов. Никаких гарантий, кроме одной. Полное взаимное… разоружение, Ал. — А единственный важный актив — доверие, — добавил он, посмеиваясь, но в его смехе не было иронии над условиями, а только счастье от их абсурдной простоты. — Ужасно ненадёжно! Его руки снова обхватили её, притягивая ближе, уже не для поддержки, а просто потому, что безумно, физически хотелось чувствовать её рядом. Держать себя в руках теперь стало в тысячу раз труднее. Потому что теперь она окончательно, бесповоротно принадлежала ему. Не по договору, а по куда более древнему и нерушимому закону. Их губы снова встретились. На этот раз поцелуй был медленным, глубоким, утверждающим. В нём не было спешки или жадности первых поцелуев. Было осознание. Запах крови, тонкое послевкусие вина, горьковатый шлейф сигарет и сладковатый привкус адреналина смешались, превратившись во что-то новое — во вкус их общего, странного, тёмного будущего. Будущего, где они были не союзниками, не партнёрами по сделке, а просто… двумя сломанными, слишком сложными и идеально подходящими друг другу людьми, нашедшими своё место рядом друг с другом. Аластор выдохнул, когда поцелуй закончился, и прислонился лбом к её лбу, чуть прикрыв глаза. В этой точке соприкосновения была вся их вселенная. — Знаешь что, дорогая? — сказал он, и в его голосе снова появился тот самый, хитрый, игривый блеск, когда он открыл глаза. — Я, конечно, не из тех, кто любит жаловаться, но ты… несколько запачкала не только свои руки и свой безупречный костюм. Ты ещё и меня измазала. Взгляни. — Он слегка отстранился, демонстрируя свою белую рубашку, на которой теперь красовались смутные, но выразительные отпечатки её рук и размазанные пятна. — Она теперь напоминает скромный шедевр кровавого абстракционизма. С этим определённо нужно что-то делать. — Я только что впервые в жизни убила человека, — усмехнулась Шарлотта, её глаза смеялись, — а он переживает о состоянии своей рубашки. Это, наверное, верх цинизма. Новый рекорд. — Ты только что впервые убила человека, выслушала признание в любви от серийного маньяка и поцеловала его в метре от лужи крови, которую сама же и напустила, милая, — парировал Аластор, блеснув зубами в острой улыбке. — Уверена, что мой цинизм сильнее твоего? Полагаю, мы сейчас как минимум в ничье. — Touché, — фыркнула она. — Хаск меня убьёт за грязный пол и испачканную стойку? Я ведь не только твою рубашку испортила. — О, в этом я очень и очень сомневаюсь, — задумчиво протянул Синнер. — Он видел тебя… в действии. Во всей красе. Не думаю, что у него хватит духу жаловаться на небольшой беспорядок, который устроила новая, полноправная глава «Эдема». Вдруг она снова в руки нож возьмёт? По неосторожности... Шарлотта слегка, но ощутимо ударила его кулаком по груди, вызвав у него новый смешок. — Смотри, чтобы я тебе горло не вспорола за такие язвы, — пригрозила она, но в её глазах не было ни капли угрозы, только та самая, игривая ярость, которую он обожал. — Уже угрозы! — с преувеличенным вздохом воскликнул Аластор, оставляя короткий, нежный поцелуй у неё на щеке. — Пяти минут не прошло после признания, а ты уже заносишь надо мной нож. Браво, mon amour. Но, — он сделал шаг назад, всё ещё держа её за руки, и его выражение стало чуть более серьёзным, деловым, — лучше пойдём. Нам пора… деликатно удалиться с места преступления. Пока Хаск наводит лоск и избавляется от всех неприятностей. У нас с тобой, — он многозначительно поднял бровь, — как минимум, смена одежды и длительный, очень подробный разговор о будущем. Без свидетелей.

***

За окном, словно по заказу режиссёра этого мрачного спектакля, начал стучать обещанный вечерний ливень. Крупные, тяжёлые капли били по крышам, по асфальту, по витринам, выстукивая безучастный, монотонный ритм. Он омывал Новый Орлеан, смывая пыль, грязь и, казалось, саму память о том, что произошло в подвале одного подпольного бара. Он смывал тягость недель нервного напряжения, боль разлуки, горечь обид и страх перед будущим. Он открывал пространство для чего-то нового, свежего и чистого, как сам этот дождь. До дома Аластора их довёз Хаск на своём потрёпанном, но безотказном Форде. Бармен ждал их у чёрного хода, прислонившись к стене под скудным козырьком, куря. Когда дверь открылась и они вышли — Шарлотта, прямая и собранная, и Аластор, с его неизменной, но теперь иной улыбкой, — Хаск облегчённо выдохнул почти незаметное облачко дыма. Он видел её глаза: они не были пустыми, не были полыми от шока. Они сияли. Странным, острым, но абсолютно её светом. Чарли была в порядке. Более чем. Под руку с ней вышел Синнер, и Хаск отметил, как даже сквозь стёкла очков, заляпанные дождевыми каплями, глаза радиоведущего пылали. Не привычным холодным азартом, а глубоким, почти животным удовольствием, удовлетворением, которое невозможно подделать. Углы его губ были приподняты в улыбке, которая была шире обычного и, что самое поразительное, не выглядела маской. Кажется, у кого-то сегодня праздник жизни, — подумал бармен, туша окурок о подошву. — Сразу после чужих похорон. Логично, чёрт возьми. — Всё путём? — спросил он сиплым голосом, взглянув в первую очередь на Шарлотту. — Вы оба выглядите как-то… особенно ёбнуто счастливыми, учитывая все вытекающие обстоятельства. И вытекающую… жидкость. Аластор улыбнулся ещё шире, и Хаск отметил, что эта улыбка его не раздражала, потому что она была не фальшивой, отточенной до блеска ухмылкой «Радио Демона», а искренней, довольной, почти мальчишеской. На его щеке красовалось смазанное пятно засохшей крови, белая рубашка под расстёгнутым пальто была испещрена тёмными отпечатками и разводами — карта только что произошедшего. — Неужели ты ждал слёз и истерик, друг мой? — парировал Аластор, открывая заднюю дверь машины для Шарлотты. — В конце концов, наследница «Эдема» только что избавилась от проблемы, которая всем нам, прямо или косвенно, доставляла массу неудобств. Я очень и очень сомневаюсь, что мы увидим хотя бы одну пролитую слезу цинизма по поводу мистера Фон Элдрича и на твоём суровом лице. Шарлотта, устроившись на заднем сиденье, на мгновение посерьёзнела, её взгляд стал деловым. — Что с телом? — спросила она, глядя на Хаска, который уже садился за руль. — Аллигаторы давно не ели, — вздохнул бармен, заводя двигатель с привычным рычанием. — А я, видимо, давно не ездил на болота. Самое время навестить старых знакомых… да и бардак этот убирать заодно. Шарлотта приоткрыла рот, собираясь, вероятно, извиниться за устроенный беспорядок, но Аластор её опередил, усаживаясь рядом. — Не беспокойся о мелочах, дружище, — сказал радиоведущий, вытаскивая портсигар. — Как только мы приедем, я позвоню нашей прелестной протеже и попрошу её навести лоск на месте. С телом — твоя забота. Со всем остальным — её. Делим обязанности. Хаск коротко, но с явным облегчением кивнул в зеркало заднего вида. Хоть немного облегчили работу. Мелочь, а приятно. Шарлотта в этот момент выгнула бровь, её аналитический ум снова включился на полную. — Аллигаторы? — переспросила она, переводя недоуменный взгляд с Аластора на затылок Хаска. — Вы что, тела в болота бросаете? Это… новый уровень. — Крайне редко, дорогая, — отозвался Аластор, протягивая ей сигарету. — Как ты прекрасно знаешь, тела Карателя обычно полиция находит в переулках, на месте убийства. Однако иногда, — он сделал многозначительную паузу, закуривая, — бывают казусы. Ситуации, которые могут вывести нежелательные следы прямо на меня или на нашего многоуважаемого бармена. В таких случаях… мы избавляемся от всех улик самым радикальным и простым путём. Природа — лучший союзник в вопросах утилизации. — А труп весьма важного уёбка, — хрипло вставил Хаск, выруливая на пустынную ночную улицу, — это не просто труп. Это прямая ниточка. К Змею, к «Эдему» и к нам. Сам факт его существования где-либо — одна большая, кричащая улика. Так что проще всего избежать всех рисков. А болота Луизианы… большие, глубокие и очень голодные. Благо этот щуплый сопляк — его тащить не тяжело. Шарлотта промолчала, приняла сигарету от Аластора и сделала глубокую, задумчивую затяжку, обрабатывая информацию. Её мир, уже и так лишённый многих иллюзий, снова слегка сместился, приняв ещё одну тёмную, практичную деталь. — Хаскер, подбросишь нас? — спросил Аластор, пока Шарлотта выдыхала струйку дыма в затемнённое стекло. — На это и рассчитывал, — буркнул бармен. — Вас в таком виде на улицу не пустишь. Теперь вы официально два психопата в окровавленной одежде. Куда везти? К тебе? — Ко мне, — подтвердил Синнер, и в его голосе прозвучала твёрдая, почти собственническая нота.

***

Теперь они были в доме Аластора. Хаск, выполнив роль перевозчика, уехал — за телом, которое оставил в укромном уголке переулка. В гостиной пахло старыми книгами, полированной древесиной, кофе и теперь — едва уловимым шлейфом дождя и… крови. Как и обещал, Синнер тут же, сняв пальто, набрал номер Ниффти. Короткий, деловой разговор, и рыжеволосая девушка, судя по всему, уже мчалась к «Riddles», вооружённая ведром, тряпками и своим неистребимым оптимизмом, чтобы отмыть остатки ночного кошмара. Телефон Аластор передал Шарлотте. Теперь она говорила с отцом, стоя у высокого окна, за которым лил нескончаемый дождь. Её голос был ровным, отчётливым. Обсуждались детали, планы на Левиафана, распределение сил. Она была полностью в своей стихии — наследница, отчитывающаяся и принимающая решения. Аластор, проходя мимо, снял алый жилет и расстегнул первые пуговицы испачканной рубашки. Ткань прилипла к коже, отдавая холодом и тяжестью. Очки он снова снял, положив их на каминную полку, — они мешали, затуманивали реальность, а реальность сейчас была острее любого лезвия. Он остановился чуть позади, прислонившись спиной к стене, и скрестил руки на груди. Его взгляд прилип к Шарлотте. — Нет, всё прошло хорошо. Да, я в порядке, — говорила она в трубку, стоя в пол-оборота к нему. Она рассматривала свои руки — чистые, только что отмытые от крови, но на которых, казалось, ещё оставалась память о том весе, о той теплоте. На ней всё ещё был тот самый костюм, безупречный и строгий. Но теперь он был украшен. На рукавах, на манжетах, даже на брючине — везде виднелись тёмные, подсохшие, почти чёрные пятна и разводы. Отметины. Знаки принадлежности к новому, окончательному порядку вещей. И почему-то этот вид действовал на Аластора с невероятной, почти болезненной интенсивностью. Вероятно, в купе со всей гаммой пережитых за вечер эмоций — яростью, гордостью, облегчением, а потом этой вспышкой всепоглощающей, взаимной любви, — её образ врезался в сознание с новой силой. Атмосфера была странной, сюрреалистичной: он в своём стерильном, выверенном логове, но логове, куда снова вошла она. Женщина, которую он любил. Женщина, которая только что убила. Женщина, которая сейчас выглядела одновременно ужасающе и сногсшибательно. В этом контрасте — хрупкость линий костюма и жёсткость крови, спокойствие её голоса и память о её ярости — была какая-то первобытная, неоспоримая красота. Навязчивое, почти физическое желание касаться её, которое он с таким трудом обуздывал последние дни, теперь вернулось с удесятерённой силой. Прошло слишком мало времени с момента, как они заново открыли друг другу эту дверь. Он испытывал голод. Дикий, неконтролируемый голод по ощущению её кожи под своими пальцами, по её дыханию, по её весу в его руках. Признание, прозвучавшее всего час назад, не утолило это желание, а лишь разожгло его докрасна. Мысли крутились по накатанной, опасной колее. Они не были о стратегиях, о будущих делах, о Карателе. Они были о сиюминутном, простом, животном: прикоснуться, обнять, чувствовать. Стереть это расстояние, которое теперь казалось невыносимым. Было мучительно трудно просто стоять и смотреть. Особенно сейчас. Особенно когда она, всего час назад, сказала ему те же три слова. Они висели в воздухе между ними, невидимые, но осязаемые, как наэлектризованный шёлк. Он стоял, прислонившись к стене, пытаясь сохранить хотя бы видимость контроля, но каждый нерв в его теле требовал действия. Требовал подтвердить эту новую, хрупкую и невероятно прочную реальность не словами, а прикосновением. Она была здесь. В его доме. Его. И это знание сводило с ума. Чарли, погружённая в разговор, всем существом чувствовала точку концентрации на себе. Это было не просто ощущение взгляда — это был прицельный, почти физический луч внимания, жгучий и неотступный, будто её кожу прощупывали раскалёнными иглами. Она прервалась на полуслове, отвлечённая, и бросила короткий, искоса взгляд через плечо. Аластор стоял там, в полумраке у стены, неподвижный, как изваяние, но его глаза в темноте казались двумя горящими углями. — Что? — дёрнулась она, отозвавшись на что-то в трубке. — Да, пап. Нет, я не дома. Она прикусила нижнюю губу, пытаясь сосредоточиться на голосе отца, но сознание настойчиво возвращалось к тому давлению, что исходило из угла комнаты. — Да, я у Аластора, — призналась она наконец, и в её голосе прозвучала смесь раздражения и смущения. Прозвучал ответ отца, и она невольно усмехнулась чему-то, сказанному им, но усмешка тут же сменилась ярким румянцем, который залил её щёки, шею, даже уши. — М-мы… мы можем поговорить об этом позже? Хватит уже! — её голос сорвался на полушёпот, полный отчаяния и стыда. Она закатила глаза к потолку, будто ища там спасения. — Иногда я искренне задумываюсь, не было бы хорошей идеей… отцеубийство. Хотя бы как способ сохранить остатки самоуважения? Аластор, наблюдавший за этой пантомимой, тихо, но счастливо рассмеялся про себя. Звук был почти беззвучным, лишь лёгкое движение плеч. Он прекрасно представил, о чём мог спрашивать Люцифер. Гиперопекающий отец, только что узнавший, что дочь расправилась с одним Фон Элдричем, теперь явно переключился на другую, более личную «угрозу». И его вопросы, судя по реакции Чарли, были откровенными, прямыми и невероятно неловкими. — Пап, давай потом, честное слово… — Чарли выдохнула, потирая переносицу. — Во вторник? Хорошо, я приеду. Обсудим всё. — Она снова замолчала, слушая, и её взгляд, полный немой мольбы, снова метнулся к Аластору. Что-то, сказанное отцом, заставило её сглотнуть, а щёки вспыхнуть так, будто её только что вывели на сцену при полном зале. — Я… подумаю. Возможно. Не даю обещаний. Последняя фраза прозвучала такой тихой и сдавленной, что было ясно — она обсуждает что-то крайне интимное и стыдное для неё. — Всё, всё! Я ушла! Люблю, пока! Она почти швырнула трубку на рычаги аппарата, будто та была раскалённой. Звук удара прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Затем она выдохнула — долгий, дрожащий выдох, полный облегчения и остаточного смущения, и оперлась ладонями о край стола, опустив голову. Аластор оттолкнулся от стены и сделал несколько бесшумных шагов вперёд, его улыбка теперь была открытой, полной хитрого, сочувствующего веселья. — Я, — начал он, и его голос звучал бархатно после её сдавленного шёпота, — веду ожесточённую внутреннюю борьбу. С одной стороны — непреодолимое любопытство: желание спросить, что же такого чудовищного сказал тебе отец, что заставило наследницу «Эдема», только что хладнокровно лишившую жизни человека, покраснеть, как школьница на первом свидании, и искать оправдания в отцеубийстве. — Он сделал театральную паузу. — А с другой стороны… во мне говорит джентльмен. Который понимает, что некоторые темы, возможно, лучше оставить между отцом и дочерью. Но, боже, это трудно. Шарлотта медленно подняла голову и бросила на него взгляд. Её глаза были по-прежнему яркими от смущения, щёки пылали двумя алыми пятнами на фоне бледной кожи. — Борись и дальше, — процедила она, но в её голосе не было настоящей злости, только крайняя степень неловкости. — Джентльменствуй сколько влезет. Потому что я… я даже вслух повторить это не могу. Боже правый, убей меня. У меня теперь в голове навсегда засели образы и формулировки, от которых хочется сжечь телефон и бежать в монастырь. На Аляске. Аластор не сдержал громкого, искреннего смеха. Звук вырвался из его груди непроизвольно, живой, гулкий, неожиданно громкий в выверенной акустике его тихого дома. Он отозвался в пустом пространстве, смешавшись с тихим шумом дождя за окном. Он сделал шаг, затем ещё один, закрывая расстояние между ними. Его руки легли на её талию — уверенно, собственнически, но с трепетной осторожностью, которая появилась после их перемирия. И притянул её к себе. Не резко, а неотвратимо, как прилив. — Вероятно, я уже догадался, о чём шла речь, — сказал он, и его голос, успокоившись, приобрёл низкую, тёплую бархатистость. — Так что мои мучительные вопросы отпадают сами собой. Нет нужды терзать тебя дальше. Он положил голову ей на плечо, его щека прижалась к тонкой ткани её блузки. И затем провёл кончиком носа по линии её шеи, от ключицы к уху, медленно, почти лениво, снова вдыхая этот сводящий с ума коктейль — чистую, тёплую кожу, тонкий, горьковато-сладкий шлейф её вишнёвых духов и тот едва уловимый, но неистребимый, металлический привкус крови, который теперь стал частью её ауры. Разум постепенно, но неумолимо терял связь с реальностью. Цеплялся за последние островки контроля, но они таяли, как лёд под палящим солнцем. Держать себя в руках два дня подряд, когда объект всего его вожделения, всего его нового, всепоглощающего чувства находился на расстоянии протянутой руки, позволял прикасаться, дышал рядом… это было свыше человеческих сил. Даже его, сверхчеловеческих. — Теперь у меня другой вопрос, chèr, — протянул он, и его голос приобрёл ту самую, слишком уж соблазнительную, глубокую ноту, которую он использовал только для особых эффектов. Но сейчас в ней не было игры. Была чистая, концентрированная интенция. Нота, от которой у Чарли по спине и шее побежали мелкие, предательские мурашки. — Будешь ли ты слушать все… наставления отца? Какими бы благими и логичными они ни были? Или… — он сделал крошечную, многообещающую паузу, его губы почти коснулись её кожи, — …я могу сделать так? Шарлотта почувствовала первое прикосновение — горячее, влажное. Его губы легли на чувствительную кожу у основания шеи. Не поцелуй, а скорее утверждение, печать. Затем второе. Чуть выше, ближе к уху, медленнее, с лёгким, почти неслышным втягиванием воздуха, будто он пробовал её на вкус. Правды ради, она и сама прекрасно понимала, что значил тот пристальный, сверлящий взгляд. И вполне осознанно получала от него удовольствие все это время. Не один Аластор вёл внутреннюю борьбу с импульсами: Шарлотта просто до этого момента искусно фокусировалась на работе — на мести, на плане, на самой расправе. Её мысли занимала кровь Фон Элдрича, холодный расчёт, ярость. Сейчас же… фокус рассыпался. Работа была сделана. Оставались только они. И это «они» было наэлектризовано до предела. Его горячее дыхание опаляло её шею, вынуждая отключить разум, отдаться чистым, животным ощущениям. Запах его одеколона — что-то резкое, пряное, с нотками кожи и сандала — смешивался с едва уловимым шлейфом сигаретного дыма и горьковатым послевкусием кофе. Это был его запах. И он действовал на неё как самый сильный дурман, расслабляя мышцы, затуманивая мысли, оставляя в сознании только одно — его. Одна рука Синнера скользнула с её талии на спину, нашла то самое, уже знакомое место между лопаток, которое он открыл для себя ранее. Его пальцы, сильные и точные, легли на напряжённые мышцы и начали медленно, гипнотически водить по ним, вызывая непроизвольную, приятную дрожь, которая пробежала по всему её телу. — Ал… — выдохнула Шарлотта, и её голос звучал сдавленно, почти хрипло от нахлынувших ощущений. — Перестать? — отозвался он. Его губы едва оторвались от её кожи, и голос прозвучал прямо у неё в ухе. Тёплый, влажный, бархатный. Полный обещания и, в то же время, готовности отступить. Он давал ей выбор. Он переступил бы через собственную жажду, через эту всепоглощающую потребность, если бы она сказала слово. Но слово не прозвучало. Напротив. — Нет… — прошептала она, когда его рука снова прошлась по её спине, и в этом шёпоте была не просьба, а разрешение. Капитуляция, приглашение. Аластор оторвался от её шеи, чтобы посмотреть ей в лицо. В полумраке гостиной, освещённой лишь светом из приоткрытой двери ванной и тусклым уличным фонарём за окном, блеснули его глаза. В них не было обычного холодного анализа. Было тёмное, хищное, безоговорочно довольное пламя. Он точно знал, что делает. И знал, что это работает. Он взял её за подбородок пальцами, нежно, но твёрдо, и наклонил её лицо к своему. И затем нанёс первый, настоящий поцелуй. Не на шею, а на губы. Медленный, исследующий, невероятно нежный, но при этом полный скрытой силы и безмолвного вопроса. Шарлотта ответила мгновенно. Её губы разомкнулись под его нажимом, её руки поднялись и впутались в его волосы, притягивая его ближе, давая ему понять, что она не просто позволяет — она хочет. Она отвечала на каждое его движение, каждый нажим, каждый вдох. Аластор почувствовал, как та самая, тёмная, жадная часть его существа, та, что отвечала за желание, за обладание, за чисто физическое вожделение, разгорается в нём с каждым ответным движением её губ, с каждым стоном, который застревал у неё в горле. Контроль, тот хрупкий каркас, который он так лелеял, трещал по швам и рассыпался. Он позволил себе расслабиться, отпустить эту вечную напряжённость в плечах, в челюсти, и просто делать то, чего хотел. Чего жаждал все эти долгие, мучительные недели. Чуть крепче сжав руку на её талии, он мягко, но неоспоримо повёл её, отступая от окна. Другой рукой он отпустил её подбородок, и его пальцы опустились к пуговицам её пиджака. Он не торопился. Каждое движение было осознанным, ритуальным. Одна пуговица. Щелчок. Вторая. Третья. Ткань расходилась, открывая белую блузку под ней. Гостиная снова оказалась ближе, чем спальня. Это уже начинало походить на шутку судьбы, на нелепый ритуал. Но он не жаловался. В гостиной был широкий, глубокий диван, обитый тёмной кожей. И он был удобен. Не прерывая поцелуя, который становился всё глубже, жаднее, менее сдержанным, он подошёл к дивану и сел на него, увлекая её за собой. Он усадил её сверху, к себе на колени, лицом к себе, так что их тела прижались вплотную. Его руки скользнули под расстёгнутый пиджак, обхватывая её за спину, чувствуя тепло её тела через тонкую ткань блузки, рёбра, лопатки. Он откинулся на спинку, позволяя ей занять своё место в его пространстве, в его мире, который теперь безоговорочно становился их общим. Поцелуй продолжался — влажный, бесконечный, полный всех невысказанных слов, всей накопленной страсти и той новой, ослепительной уверенности в том, что больше не нужно ничего скрывать. Ни чувств, ни желаний. Прервав поцелуй, Аластор откинул голову на спинку дивана, чтобы взглянуть на её лицо, которое теперь было так близко, что он видел каждую ресницу, каждую мельчайшую деталь в полумраке. Чарли сидела у него на коленях, её тело всё ещё было прижато к нему, грудь заметно вздымалась в сбивчивом, прерывистом ритме. Её щёки, едва различимые в тусклом свете, пылали тем самым характерным для неё нежным, розовым румянцем — не от смущения теперь, а от страсти. А глаза… её глаза, обычно такие ясные и острые, сейчас были чуть затуманены, влажны, а зрачки расширились настолько, что почти поглотили карий ирис. В них читалось то же самое опьянение, то же самое потерянное в ощущениях забытье. Он провёл большим пальцем по её разгорячённой щеке, ощущая подушечкой жар кожи. Его собственное дыхание тоже было неровным, грудная клетка подымалась и опускалась в такт её. Он наблюдал, как её зрачки реагируют на его прикосновение, как её губы слегка приоткрываются, чтобы впустить больше воздуха. Она была прекрасна. Не просто красива — а потрясающе, сокрушительно прекрасна именно в этот момент своей уязвимости и отдачи. — Честно признаться, — прошептал он, и его голос звучал низко, хрипловато от возбуждения и наслаждения самим моментом, — я чертовски, до безумия скучал по этому… виду. По этому выражению на твоём лице. Когда весь твой безупречный контроль, вся твоя ледяная броня тает, и остаётся только… это. Его палец скользнул с щеки к её губам — влажным, слегка припухшим от его поцелуев. Он провёл по нижней губе, ощущая её мягкость и тепло, и видел, как она инстинктивно прикусила его палец в ответ на прикосновение. Рука, лежавшая у неё на талии, разжалась. Она не убралась, а медленно, целеустремлённо скользнула вверх, под разведённые полы её пиджака, под край тонкой шёлковой блузки. Его пальцы, прохладные по сравнению с её разгорячённой кожей, коснулись обнажённого бока, рёбер, чуть выше талии. Кожа под его прикосновением тут же покрылась гусиной кожей, мелкими, предательскими мурашками, которые он почувствовал под подушечками пальцев. Аластор не смог сдержать широкой, довольной, хищной ухмылки. — И, кажется, — продолжил он с явной, насмешливой издевкой в голосе, — я в этом был не одинок? Твоё тело весьма красноречиво... — Пытаешься меня разозлить? — выдохнула Шарлотта, но её голос звучал слабо, без настоящей ярости, больше как риторический вопрос, отвлекающий манёвр. — Ни в коем случае, — парировал он, наклоняясь снова к её шее. Его губы коснулись кожи чуть ниже уха, затем сползли вниз, к чувствительному месту у плеча. — Лишь… констатирую объективную реальность. А она такова, что мы оба слишком долго себя дурачили. Пока его губы и язык исследовали её шею и плечо, оставляя влажные, горячие следы, его руки продолжали своё медленное, гипнотическое движение под её блузкой. Он чувствовал каждый мускул, каждый изгиб её тела под своими пальцами, и это чувство было опьяняющим. Одновременно он ощущал, как её собственные руки, сначала неуверенные, а затем всё более смелые, движутся по его груди. Её пальцы нашли пуговицы его испачканной рубашки и начали расстёгивать их одну за другой, с той же неторопливой, но настойчивой целеустремлённостью. Возбуждение в нём клокотало, как раскалённая лава, когда он почувствовал, как расстёгнутая рубашка разошлась в стороны, и её ладони, тёплые и мягкие, легли прямо на его оголённые плечи, на ключицы, на грудные мышцы. Прикосновение её кожи к его было электрическим. Это было не просто разрешение. Это был ответный жест. Она не просто позволяла — она брала. И это сводило его с ума. Контроль, и без того висящий на волоске, оборвался. Внезапный, почти животный импульс пронзил его. Он не думал. Действовал. Его губы, ласкавшие её плечо, на секунду замерли. Затем он приоткрыл рот и аккуратно, почти нежно, прикусил кожу на сгибе её шеи и плеча. Небольшой, предупреждающий укус. Он почувствовал, как её тело напряглось от неожиданности, но не отстранилось. Наоборот, её пальцы впились в его плечи чуть сильнее. И тогда он не сдержался. Укус стал чуть сильнее, чуть увереннее. Он сомкнул зубы на её коже, не причиняя боли, но оставляя ясный, нестираемый след, ощущая под зубами упругость мышцы, тепло, саму её суть. Это был примитивный, собственнический жест, но в нём не было жестокости. Была страсть, смешанная с той самой всепоглощающей любовью, которую он только что признал. И тогда, прямо у его уха, прозвучало то, чего он бессознательно ждал, к чему стремился всеми своими действиями. Первый, сдавленный, глубокий стон вырвался из горла Чарли непроизвольно, низкий, хрипловатый, полный того же самого потерянного контроля и наслаждения. Звук был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал громче любого признания. Это был звук капитуляции. Звук взаимности. Звук того, что она так же поглощена этим моментом, так же отдалась ему, как и он ей. Аластор замер, его губы всё ещё прижаты к её коже, а зубы — слегка впились в неё. В его груди что-то ёкнуло — дикое, торжествующее, бесконечно удовлетворённое. Он отпустил укус, но не отстранился. Вместо этого он провёл языком по тому месту, оставив влажный, успокаивающий след на следах своих зубов, и поднял голову, чтобы снова встретиться с её взглядом. В его глазах теперь горело не просто желание, а тёмное, бездонное счастье и власть. Импульс был твёрдым, не терпящим сопротивления. Его руки, до этого лишь скользившие по ткани, сменили тактику. Левой он крепче обхватил её за спину, прижимая к себе, а правой ухватился за лацкан её пиджака и потянул вниз. Дорогая шерсть неохотно соскользнула сначала с одного плеча, затем с другого. Аластор не стал церемониться — просто стянул пиджак с неё, и тот мягко шлёпнулся на пол, присоединившись к его жилету. Но этого было мало. Преграда в виде белой блузки, уже расстёгнутой у ворота, теперь казалась ему личным оскорблением. Его пальцы, обычно такие точные и выверенные, действовали почти грубо, торопливо, теряя изящество в погоне за целью. Он захватил тонкую ткань и потянул её вниз с плеч, с рук, пока она не соскользнула, не встретив больше сопротивления, и не упала поверх пиджака. И в этот момент, пока его внимание было поглощено тканью, он ощутил на своей шее её дыхание. Сначала просто тёплый, прерывистый поток воздуха, а затем — прикосновение. Её губы, мягкие и влажные, прижались к его коже чуть ниже уха. Не поцелуй даже, а скорее утверждение присутствия, ответный жест обладания. Потом они сдвинулись, оставляя по пути горячий, влажный след. Она не целовала — она пробовала его кожу на вкус, и каждый её выдох, каждый микроскопический звук, который она издавала, входил прямо в его мозг через поры. — Chérie, tu vas me rendre fou, — сорвалось у него на выдохе. Шепот на родном креольском французском, языке его детства и самых глубинных, неконтролируемых эмоций, был хриплым, почти сдавленным. Это не было игрой или лестью. Это была констатация факта, мольба и предупреждение, слившиеся воедино. Освободив её от блузки, он вновь обхватил её за талию — теперь уже кожей к коже. Его ладони скользнули по обнажённым, узким бокам, ощущая под собой каждый позвонок, каждый мускул, и нагло, властно притянули её ещё ближе, усадив прямо на него, вплотную, без малейшего зазора. И тогда он увидел её полностью. Бледная, почти фарфоровая кожа, сияющая в полумраке, и на её фоне — чёрное кружево. Бюстгальтер был изысканным, тонкой работы, но в данный момент он был лишь дразнящей преградой, подчёркивающей контраст между её хрупкой бледностью и тёмной, соблазнительной тканью. Зрелище перехватило у него дыхание. Она была гравюрой из запретной книги, ожившей и дышащей у него на коленях. Одна его рука, будто сама собой, спустилась с её талии на бедро, обхватило его полностью, а затем скользнуло назад, огладив ягодицу через тонкую ткань брюк. Он с наслаждением ощутил упругость, совершенную форму под своей ладонью, и в ответ приглушённо промычал, когда её губы снова нашли его шею, теперь уже целенаправленно выискивая наиболее чувствительные места. Разум плавился. Голова пульсировала в такт бешеному сердцебиению. А внизу живота туго закручивалась, сжимаясь в тугой, болезненно-приятный узел, волна возбуждения, накатывавшая с каждой секундой. И пока он подставлял шею под её поцелуи, её руки не оставались в долгу. Её ладони, скользившие по его груди, теперь опускались ниже. Ногти слегка царапали его кожу, оставляя тонкие, горящие полосы на животе, и устремились к пряжке его ремня. Этот лёгкий, почти кошачий жест боли смешивался с наслаждением, доводя его до исступления. — В этот раз, надеюсь, у тебя меньше терпения, дорогой? — её шёпот прозвучал прямо у его уха, зеркально отражая его собственную, издёвку. Но теперь в нём не было вызова, только голая, жадная потребность. — Потому что мои резервы терпения канули в лету. Она не просто сказала это. Она продемонстрировала. Чуть, едва заметно вильнув бёдрами, она намеренно, с хитрой точностью, задела его возбуждение, уже явное и требовательное сквозь слои ткани. Пальцы Аластора на её бедре впились в плоть сильнее, почти болезненно. Он невольно оскалился, обнажив зубы в гримасе, балансирующей между болью и невыносимым наслаждением. — Терпение в целом не твоя сильная сторона, дорогая, — отозвался он, и его голос звучал как скрип натянутой струны. — Но боюсь… Его свободная рука, что только что ласкала её спину, переместилась между ними. Пальцы нашли маленькую, хитрую застёжку между её лопаток. Один точный щелчок — и напряжение чёрного кружева ослабло. — …моё терпение тоже кончилось. Синнер откинул мешающие лямки с её плеч, и тонкая ткань сползла вниз, открывая взгляду небольшую, идеальной формы грудь с тёмно-розовыми, уже твёрдыми от возбуждения сосками. Он снова вовлёк её в поцелуй — глубокий, влажный, безжалостный, полный требования. И в то же время его правая рука поднялась и накрыла её грудь. Его ладонь, широкая и горячая, чуть сжала мягкую плоть, большой палец провёл по соску, заставив её вздрогнуть всем телом и издать приглушённый звук прямо ему в рот. Вторая его рука, отпустив наконец её бедро, обхватила её за спину и вдавила её ещё сильнее в себя, давая ей возможность, нет — заставляя её повторить то движение бёдрами. Теперь она могла ощутить всю полноту, всю твёрдую, требовательную реальность его желания. Чарли снова простонала, и на этот раз стон был глубже, отчаяннее, потеряннее. Он вибрировал у него в ротовой полости, и Аластор ответил на него низким, хищным урчанием, слившимся с её звуком. Он оторвался от поцелуя на миллиметр, и на его губах расцвела дикая, победоносная улыбка. Боги. Неужели он действительно, по своей собственной, добровольной и осознанной глупости, лишал себя этого две недели? Этого чувства полного слияния, этой власти и этой отдачи, этого вкуса её и звуков, которые она издавала только для него? Это должно было быть помутнение рассудка. Временное безумие. Потому что ни один разумный человек, единожды познав это, не стал бы добровольно от этого отказываться. Тишину комнаты снова разрезал щелчок — металлический, чёткий, неумолимый. Это была пряжка его ремня, поддавшаяся настойчивым пальцам Шарлотты. Она она сделала это с такой сосредоточенной, деловой точностью, будто выполняла очередной пункт плана, и от этого жест становился ещё более порочным. Змейка ширинки поползла вниз под её ладонью, и Аластор почувствовал, как прохладный воздух комнаты коснулся его кожи. Его брюки были стянуты с бёдер быстро, почти стремительно. И прежде чем они упали на пол, он ответил ей взаимностью. Сильными руками, обхватив её под ягодицы, он чуть приподнял её с колен, и в этом движении была вся его хищная сила. Одним ловким, почти небрежным рывком он стащил с неё узкие брюки, и те соскользнули, оставив её в одном лишь последнем лоскутке чёрного кружева — тонком, изящном, отчаянно хрупком барьере. Его губы вновь обрели её шею, но теперь в их ласке не было предварительной нежности. Это были властные, требовательные прикосновения, перемежающиеся лёгкими, почти болезненными укусами. Он помечал её, оставляя на бледной коже следы, которые завтра станут напоминанием о минувшей ночи. Его руки, освобождённые от необходимости удерживать её, начали свободное, жаждущее путешествие по её телу. Они скользили по тонкой линии ключицы, обрисовывали хрупкие рёбра, плыли вверх, чтобы вновь и вновь касаться её груди, лаская и сжимая, доводя её до прерывистых всхлипов. Затем его пальцы, скользя вниз по плоскому животу, наткнулись на край кружевного белья. Он не стал церемониться. Крепко ухватив тонкую ткань, Аластор одним быстрым, решительным движением стянул её с неё, разорвав последнюю иллюзию разделения. Лоскут чёрной ткани бесшумно упал в темноту. И тогда его пальцы нашли её. Он не набросился, не проник сразу. Сначала он просто коснулся — одним, едва ощутимым, дразнящим прикосновением, проведя подушечками пальцев по самой разгорячённой, самой чувствительной части её тела. Кожа там была невероятно горячей, влажной, трепетной. Он почувствовал под пальцами её готовность, её отклик на всю эту долгую, мучительную прелюдию. Он погрузил палец внутрь. Медленно, давая ей привыкнуть, но неумолимо. Глубоко. Влажная, тугая теплота обняла его, и он не смог сдержать довольной, почти беззвучной ухмылки. Дыхание Чарли, до этого прерывистое, замерло на секунду, а затем вырвалось резким, сдавленным выдохом. Этот звук был для него лучше любой похвалы. Чарли, опьянённая ощущениями, инстинктивно дёрнула бёдрами навстречу его пальцу, и её рука потянулась к его белью, желая завершить симметрию, стереть последнее неравенство. Но Аластор был быстрее. Его свободная рука метко поймала её за подбородок, пальцы мягко, но неотвратимо впились в её кожу, заставляя её оторваться от его шеи и встретиться с ним взглядом. В полумраке её глаза были огромными, тёмными, полными немого вопроса и кипящей страсти. Он заглянул в эту бездну и увидел там своё отражение — такое же потерянное, жаждущее, лишённое контроля. — Руки ко мне на плечи, Чарли, — сказал он. Его голос звучал ласково, как шёлк, но под этой лаской чувствовалась стальная, непреклонная властность. Это был не просьба. Это была инструкция. — Разве твоё терпение не кончилось? — её голос сорвался почти на стон, когда его пальцы внутри неё снова зашевелились, сделав ленивый, исследующий круг. Он наклонился, его губы коснулись её уха. — Мы же не хотим, чтобы тебе было больно? — прошептал он соблазнительно, обжигая её кожу дыханием. Рука, державшая её за подбородок, спустилась к её талии и мягко, но настойчиво надавила вниз, вынуждая её бёдра опуститься, принять его палец глубже. — А мы две недели были в ссоре… Так что потерпи немного, любимая. Тебе нужно привыкнуть заново. В его словах была странная смесь — забота палача, готовящего свою жертву к казни, и подлинная, трепетная нежность. Это сработало. Шарлотта замерла на секунду, затем её сопротивление растворилось. Она послушно подняла руки и сложила их у него на плечах. Её пальцы, ища опоры, инстинктивно впились в его каштановые, вьющиеся волосы, слегка сжав их. Это было одновременно и сдачей, и утверждением её права на него. Аластор, удовлетворённый, снова погрузился в её шею, продолжая целовать и кусать её кожу, пока его пальцы внутри неё начинали свой неторопливый, методичный танец. Один палец скользил глубоко, затем к нему присоединился второй, осторожно расширяя, подготавливая, наполняя её. Чарли ахнула, и её тело само собой начало двигаться навстречу его пальцам, ища свой собственный ритм, свою точку максимального наслаждения. Вторая рука Аластора обвила её талию, прижимая её к себе, фиксируя в этом сладостном, мучительном единении. Он оторвался от её шеи, чтобы снова взглянуть ей в лицо. Оно было искажено гримасой наслаждения, губы полуоткрыты, глаза закрыты. Он наблюдал, как под его пальцами она теряет остатки контроля, как её совершенное, холодное выражение наследницы «Эдема» тает, уступая место чему-то дикому, прекрасному и абсолютно искреннему. — C'est une tête, — прошептал он, и в этом шёпоте звучала неподдельная гордость, восхищение и та самая, всепоглощающая любовь, что наконец-то вырвалась на свободу. Он не просто готовил её. Он заново открывал её для себя. И этот процесс был почти так же сладок, как и предвкушение кульминации. Он медленно, почти нехотя, выскользнул пальцами, и теплота её тела покинула его. В полумраке он поднял руку, и его глаза, привыкшие к темноте, уловили слабый блеск влаги на его коже. Не задумываясь, он поднёс пальцы к губам и облизал их — долгим, медленным, оценивающим движением. Факт, ещё одно доказательство её желания, её полной отдачи. Затем он, наконец, избавился от последней преграды, стянув с себя бельё одним резким движением. Воздух коснулся его кожи, но жар, исходящий от неё, сидящей на его коленях, был в тысячу раз сильнее. Его руки снова нашли её бока. Он ощутил под пальцами тонкую талию, хрупкость её костей, и притянул её чуть ближе к краю дивана. Левой рукой он продолжал мягко, но властно направлять её, а правой на мгновение опустился между ними, чтобы убедиться, что всё готово, что путь свободен. — Сейчас, chèr, — прошептал он, и его голос был хриплым от напряжения. — Медленно. Лёгкий, но неоспоримый нажим на её талию — и Шарлотта начала опускаться. Он смотрел ей в лицо, заворожённый, видя, как её глаза расширяются, как её губы размыкаются в беззвучном «о», как всё её существо сосредотачивается на этом одном, всепоглощающем ощущении. Он чувствовал каждую миллисекунду этого движения. Сопротивление, затем — мягкое, горячее поглощение. Ощущение было огненным, тугим, почти невыносимым в своей интенсивности. Внутри становилось горячее. Наполненность, которую она ощущала, эхом отдавалась в нём самом, сжимая его в тисках наслаждения, от которого темнело в глазах. Чарли опустилась до конца, полностью приняв его, и её тело на миг обмякло, безвольно прижавшись к нему. Её лицо уткнулось в изгиб его шеи, горячее, влажное дыхание обожгло кожу. И из её горла вырвался долгий, облегчённый, почти рыдающий стон. Это был звук окончательного соединения, стирания границ, растворения двух в одном. В нём было невыразимое блаженство от её преодоления, и чистая, животная радость обладания. Аластор замер, давая ей привыкнуть, давая себе заново привыкнуть к этому сокрушительному чувству. Его руки мягко обхватили её под бёдрами, пальцы впились в упругую плоть. Он начал помогать ей — не управляя, а лишь подстраховывая, создавая опору для её движений. Сначала медленно, осторожно, поднимая её почти до предела и снова опуская. Тихий, влажный звук их соединения нарушал тишину комнаты, смешавшись с гулом дождя за окном. К нему добавилось их общее, сбивчивое дыхание — её прерывистые всхлипы и его низкие, хриплые выдохи. И над всем этим — бешеный, синхронный гул их сердец, отчаянно стучащих в унисон, будто пытающихся вырваться из грудных клеток и слиться воедино. Чарли, набравшись сил, оторвала лицо от его шеи. Её щёки были мокрыми — от слёз ли, от пота, он не знал, да и не хотел знать. Её глаза искали его взгляда в темноте, и он увидел в них бурю — страсть, уязвимость, безумие и любовь. Он не дал ей ничего сказать. Он сам потянулся к ней и вновь вовлёк её в поцелуй. На этот раз он был другим — не исследовательским, не требовательным. Он был глубоким, благодарным, утверждающим. Его язык нашёл её, и они слились в поцелуе так же полно, как и телами. В этом соединении губ и дыханий была та же невыразимая близость, то же молчаливое обещание, что и в ритмичном движении их тел в полумраке гостиной. Мир сузился до точки соприкосновения, до звуков, до вкуса её и ощущения её кожи под его ладонями. Больше ничего не существовало, ничего больше и не нужно было.

***

Камин теперь дышал живым теплом. Яркие, жадные языки пламени лизали поленья, отбрасывая на стены и потолок гостиной пляшущие тени оранжевого и золотого. Аластор разжёг его пока Чарли мылась, и теперь комната пахла не только старыми книгами и их страстью, но и смолистым, уютным ароматом горящей древесины. Они лежали на широком кожаном диване, укутанные в один мягкий плед — он, прислонившись к спинке, она — на его груди, её щека прижата к его обнажённой коже. Оба выдохлись — тело гудело приятной, глубокой усталостью, как после долгого, изнурительного путешествия. Но вместе с усталостью пришло и глубокое, тихое удовлетворение, разливавшееся по жилам тёплым, тягучим сиропом. Никакого напряжения в плечах, никакого ледяного контроля. Только покой и тепло от огня и от тела рядом. Аластор выпускал в потолок струйку сигаретного дыма, наблюдая, как она клубится и тает в полумраке. Его свободная рука медленно, почти сонно перебирала её короткие, ещё слегка влажные волосы, то и дело запуская пальцы в мягкие пряди. — Отец хочет встретиться во вторник в «La Couronne d’Argent», — голос Шарлотты прозвучал прямо у него под грудной клеткой, чуть приглушённый, сонный, но ясный. — Если к тому времени Асмодей и Маммон привезут Левиафана в Слайделл, то он расскажет и о том, что будем делать дальше. Пока никаких чётких планов не было… Всё будет зависеть от того, как Змей себя поведёт. Она чуть отстранилась, её тело скользнуло по его коже, и она потянулась к низкому столику, где стояла его кружка с остывающим кофе. Взяла её, сделала глубокий глоток, и Синнер видел, как мышцы её горла двигаются в тусклом свете. Вернув кружку, она снова устроилась на прежнем месте, но теперь повернула голову и положила подбородок ему на грудь, чтобы смотреть на него снизу вверх. Её карие глаза, отражающие огонь, были спокойны, аналитичны — снова «мисс Магне», но уже без защитной брони, просто его Чарли, обсуждающая с ним дела. — Расскажешь мне, что будет на этой встрече? — поинтересовался Аластор, затягиваясь. Он знал ответ, но хотел услышать её версию, её интонацию. Чарли усмехнулась уголком губ, и в глазах мелькнула искорка. — Вообще… — протянула она, играя с ним. — Отец зовёт не только меня, Ал. Ты тоже приглашён. Аластор выгнул бровь, и его улыбка стала чуть шире, заинтересованно-язвительной. Его пальцы на мгновение замерли в её волосах. — Неужели Люцифер сменил гнев на милость? В честь чего такая щедрость к… «радийному денди», кажется, он меня так называл? — его голос звучал бархатно, с отчётливой, наслаждающейся собственным сарказмом нотой. — Сначала передал благодарность через Хаска за «Техас», теперь я приглашён на семейный совет. Уж не собирается ли он предложить мне место в совете директоров «Эдема»? С пенсионным фондом и медицинской страховкой разумеется? Шарлотта рассмеялась — тихим, счастливым смешком, который заставил её тело слегка вздрогнуть у него на груди. — Вероятно, смирился, — сказала она, пожимая плечами. — Что ему ещё остаётся делать? Его дочь, как он сам выразился, «без ума от маньяка». Приходится считаться с таким фактом. Он прагматик. Он видит твою полезность. И… — она немного запнулась, — видит, что ты меня не ломаешь. А скорее… наоборот. Аластор издал тёплый, низкий смешок, который прошёл вибрацией сквозь его грудь прямо к её щеке. Он протянул ей сигарету, и она взяла её, сделав лёгкую затяжку. — И что? — спросил он, наблюдая, как дым выходит из её губ. — Дальше меня будут звать на семейные ужины? На дни рождения? Мне придётся обсуждать с ним погоду и цены на хлопок за обеденным столом? О боже, я чувствую, как моё истинное «я» медленно угасает от одной этой мысли. Он поправил одну прядь её блондинистых волос, выбившуюся из-за уха, заправив её с нежностью. — Ну, ты тоже не спеши пугаться, — со смешком сказала она, возвращая ему сигарету. — Ему тоже нужно свыкнуться с мыслью, что ты теперь вовлечён во все процессы. Не как наёмник или консультант, а как… часть картины. Постоянная. Так что «La Couronne» — это начало. Проверка на прочность для вас обоих. Посмотрим - не перегрызётесь ли. — А я так старался не участвовать в политике «Эдема», — фальшиво расстроенно протянул Аластор, закатывая глаза к потолку с театральным вздохом. — Всю жизнь избегал корпоративных интриг и обязательных фуршетов. Надеюсь, хоть он сдержится при мне и не будет задавать те… щекотливые вопросы, что так сильно вгоняли в краску мою храбрую наследницу, пока она стояла у окна? — он повернул голову и посмотрел на неё, и в его глазах снова заиграл тот самый, хищный и любящий одновременно, огонёк. Шарлотта покраснела — тот самый, милый, предательский румянец выступил на её щеках даже в свете огня. Она шлёпнула его ладонью по голому плечу, но беззлобно. — Не смей, — проворчала она, но улыбка не сходила с её губ. — И да поможет тебе Бог, если ты хоть словом намекнёшь ему, что я тебе что-то пересказала. Я тогда действительно задумаюсь о том, чтобы вновь взять в руки нож. А лучше расскажу отцу, как этот радийный денди ведёт себя в гостиной. — Угрозы, угрозы, — покачал головой Аластор, туша сигарету в пепельнице на подлокотнике. — А я-то думал, мы здесь за мир и взаимопонимание. Ладно, буду паинькой. Надеюсь только, что в вашем милом ресторане хорошо готовят. А то после всего пережитого сегодня аппетит у меня… волчий. — О, я заметила, — скривилась Магне, проведя кончиками пальцев по свежему, чуть припухшему укусу на своём плече. От прикосновения кожа слегка заныла, посылая в мозг острый, сладковатый сигнал, напоминающий о минувшей страсти. — Мне теперь только одежду с высоким горлом носить. Или придумывать, как объяснять Рози, что я вступила в схватку с дикой кошкой. Синнер довольно ухмыльнулся, не испытывая и тени раскаяния. Его глаза, отражающие пламя камина, сияли тёмным торжеством. — Мадемуазель всегда выглядит безупречно, — парировал он с фальшивой почтительностью. — И я уверен, Рози сочтёт эти отметины… пикантным аксессуаром. Свидетельством насыщенной светской жизни. И, скорее всего, изведёт меня вопросами и похабными уколами. Он потянулся и мягко обнял её за плечи, притягивая ближе, так что её спина прижалась к его боку. Его голос опустился, стал тише, серьёзнее, потеряв иронию. — Значит… теперь мы работаем в прежнем режиме? — спросил он, и в этом вопросе слышалось не просто уточнение, а желание закрепить новую, хрупкую реальность. Услышать её подтверждение. Чарли, чувствуя тепло его тела и тяжесть его руки, кивнула, её голова слегка коснулась его подбородка. — Я дома с отчётами, на встречах с партнёрами и редкими поездками в Слайделл, — перечислила она, будто зачитывала скучный список обязанностей. — Ты на радио днём, в переулках ночью. — Она пожала плечами, и её тело скользнуло под его ладонью. — В сущности, ничего не меняется. График остаётся прежним. Просто теперь, по твоему желанию и по моей просьбе, ты имеешь полное право участвовать в работе организации. Консультировать, предлагать. Быть… не посторонним наблюдателем, а частью механизма. Она замолчала, и в тишине зазвучало лишь потрескивание поленьев в камине. Аластор обдумывал её слова, его пальцы бессознательно выводили круги на её обнажённом плече. — Времени наедине будет всё меньше, — протянул он наконец, и в его голосе прозвучала лёгкая, но отчётливая нота неудовольствия. — Между твоими отчётами, моими эфирами… ночными хобби и теперь ещё этими советами. Мы будем как корабли, которые встречаются лишь в гавани «Riddles» под вздохи Хаска. Как ты смотришь на то, чтобы… оптимизировать процесс? Чарли взглянула на него через плечо, её аналитический ум мгновенно просчитал направление его мысли. — Переехать? — уточнила она. — Ты об этом? — Возможность, которую стоит обсудить, — парировал он, не отрицая. — Для повышения эффективности и... чтобы ты была рядом. Она повернулась к нему полностью, поджав под себя ноги, её лицо стало серьёзным. — Твой идеальный, стерильный порядок пострадает, — мягко напомнила она, жестом указывая на безупречную, почти музейную атмосферу его гостиной. — Книги не на своих местах, переполненные пепельницы, мои отчёты, разбросанная одежда. Ты не вынесешь этого через неделю. Синнер кивнул, принимая её аргумент. Он наклонился и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на её руке. — Не трагично, mon amour, — произнёс он, и французское обращение прозвучало как естественное продолжение его мыслей. — Мой порядок пострадал, ещё когда ты пришла сюда в первый раз. С тех пор он… адаптировался. Сейчас это уже не монохромная симфония. Это больше похоже на… джазовую импровизацию. Хаотичную, но имеющую свой внутренний ритм. Шарлотта усмехнулась, и в её глазах мелькнула нежность, смешанная с практичностью. — Лесть — это прекрасно, Ал, но давай будем реалистами. Обсудим эту тему позже, основательно. Нужно будет обговорить все условия — от того, в чьём доме, до того, кто выносит мусор и чьи книги имеют приоритет на верхней полке. Иначе, уверяю тебя, мы оба полезем на стену через месяц. Ты — от хаоса, я — от твоих попыток навести здесь порядок. Синнер рассмеялся тихим и тёплым звуком, как и огонь в камине. Его довольная улыбка стала ещё шире. — Согласен, chèr. Детальная проработка, составление протокола. Возможно, даже чертёж? Ценю в тебе системный подход. Значит, во вторник обсуждаем Змея и будущее «Эдема», а после… приступим к планированию нашей совместной штаб-квартиры? — Звучит, как план, — кивнула Шарлотта, зевнув и снова устраиваясь поудобнее у него на груди. Её голос становился сонным. — Только давай начнём с самого важного пункта… Кому достанется большая часть гардероба? — Конечно, мне! — фыркнул Аластор, подняв бровь так, будто вопрос был риторическим. Он сделал широкий, обобщающий жест рукой, будто очерчивая невидимые горы одежды в его воображении. — Я видел катастрофически малое количество твоих вещей, дорогая. Вызывает, надо сказать, целую уйму вопросов. Где этажи гардеробных, ломящихся от дорогих тканей? — Он покачал головой с преувеличенным разочарованием. — Я даже начинаю сомневаться, кто из нас тут настоящий, избалованный ребёнок криминального лорда целого штата! У меня, радиоведущего, костюмов и рубашек больше, чем у наследницы империи Эдема. Это просто неприлично. Позор семье Магне. Чарли закатила глаза, но не смогла сдержать широкой, беззаботной улыбки. Его театральность, эта смесь сарказма и абсурдной ревности к гардеробу, была настолько неожиданной и милой, что растопила последние остатки серьёзности. — Touché, mon amour, — рассмеялась она, и её голос звенел, как хрустальный колокольчик, в тёплом воздухе комнаты. — Tu es la plus grande fashionista de tous les deux. Она потянулась к нему, её пальцы коснулись его щеки, повернув его лицо к себе. И затем, мягко, нежно, оставила короткий, но выразительный поцелуй прямо на его губах. В нём не было страсти минувшего часа — только ласка, благодарность и безмолвное «люблю тебя». Аластор издал в ответ тихий, глубокий смешок. Звук прошёл через его грудь, где лежала её рука, и отразился в её ладони. Его глаза, смотрящие на неё с расстояния в пару дюймов, сияли тёплым, довольным огнём, в котором не осталось и следа от «Радио Демона» или Карателя. Было только это — их собственная, странная, совершенная идиллия, построенная на крови, любви, взаимных язвах и теперь — на споре о вместимости гардеробной. Он не стал отвечать словами. Просто притянул её чуть ближе, чтобы её голова снова удобно устроилась у него на груди, и возобновил медленное, убаюкивающее поглаживание её волос. Пламя в камине догорало, превращаясь в тёплые угли. Дождь за окном стих, оставив после себя лишь тишину и свежесть вымытого города. В этой тишине, под его рукой, дыхание Шарлотты постепенно становилось ровным и глубоким — она засыпала. Аластор смотрел в потолок, слушая ровный ритм её дыхания. Мысли о Левиафане, о встрече во вторник, о будущих переездах и спорах о полках — всё это отступило на второй план, расплылось, как тени от угасающего огня, потеряв свою остроту и власть. Оставалось только это чувство — тяжёлое, тёплое, невероятно правильное — женщины в его объятиях, в его доме, в самом центре его мира, который наконец-то приобрёл смысл, выходящий за рамки вечной скуки, маниакального контроля и холодного, одинокого удовлетворения от ночной работы. Его взгляд, блуждавший по знакомым очертаниям потолка, медленно опустился. Он обвёл гостиную — свою крепость, свою стерильную вселенную, где каждая книга, каждый предмет имел своё раз и навсегда определённое место. И его глаза, прежде чем окончательно сомкнуться под тяжестью усталости и покоя, зацепились за одну из полок. Там, между трактатом по судебной медицине и историей джаза, стоял небольшой, изящный томик в кожаном переплёте. Сонеты Шекспира. Рози подарила его ему несколько лет назад на день рождения — с язвительной улыбкой и комментарием о том, что даже самому чёрствому и холодному человеку не помешает «немного пошлой романтики шестнадцатого века для оживления внутреннего ландшафта». Он тогда воспринял это как шутку, как очередную попытку подруги втолковать ему что-то о «человеческих эмоциях». Книга заняла своё место — аккуратно, ровно, как экспонат в музее его собственной, безупречно упорядоченной личности. Ирония — не более. Но сейчас, лежа здесь, ощущая вес Чарли на своей груди, тепло её кожи, слыша её сонное дыхание, он смотрел на тот томик иначе. Он больше не казался шуткой или неуместным артефактом. В тусклом свете догорающих углей он выглядел маленьким, тёплым символом. Доказательством того, что даже в самой идеальной, выверенной до мелочей жизни, построенной на фундаменте тотального контроля и рационального порядка, находится место. Место для хаоса. Не разрушительного, не того, что он привык наводить своими руками, а для другого — тёплого, непредсказуемого, живого хаоса чувств, который она принесла с собой и оставила здесь, среди его книг и его одиночества. И этот хаос, он понимал, глядя на корешок книги и чувствуя биение её сердца рядом со своим, был единственным настоящим порядком, который имел для него значение теперь. Let me not to the marriage of true minds Admit impediments. Love is not love Which alters when it alteration finds, Or bends with the remover to remove: O no! it is an ever-fixèd mark That looks on tempests and is never shaken; It is the star to every wandering bark, Whose worth's unknown, although his height be taken. Love's not Time's fool, though rosy lips and cheeks Within his bending sickle's compass come: Love alters not with his brief hours and weeks, But bears it out even to the edge of doom. If this be error and upon me proved, I never writ, nor no man ever loved.

W. Shakespeare, Sonnet 116