Ее война, его религия.

Come As You Are - Nirvana

Июнь, 2001 год. Неделя. Прошла неделя с внезапной встречи с Теодором-Ноттом-Банди в отделе Тайн. Гермиона так и не ответила на его приглашение «попить кофе», в принципе, она и не собиралась. К слову, она также решила не появляться в отделе Тайн в ближайшее время вообще. Если Теодор каким-то образом следит за ней, то прогулки ножками по его этажу необходимо поставить на паузу. И снова мы возвращаемся к досье. На следующий день после их встречи Гермиона заглянула в досье сотрудников Министерства. Колдография. Имя: Теодор Кассиус Нотт Пол: мужской Дата рождения: 13.02.1980 Рост: 180 см Род: чистокровный Образование: школа Хогвартс, факультет Слизерин Особые приметы: контролируемая гетерохромия Отдел: Отдел Тайн, зал Заклинаний Должность: Ведущий специалист по теории создания заклинаний Дата приема на работу: 22.07.2000 «О, так они с Малфоем подружки, раз устроились на работу в один день.» Гермиона изучала его досье. Ничего примечательного. Тео работал в зале Заклинаний, повысился с обычного специалиста на ведущего. Что ж, он делает успехи на работе. Это объясняет то, что он видел сотворенные самой Гермионой заклинания. Да, ведь? Объясняет? Предположим, что первая загадка разгадана. «Контролируемая гетерохромия. Это как?» Ее внимание перешло на колдографию. Она разительно отличалась от той, какая была у Драко Малфоя. На колдо Тео улыбался во все зубы своей фирменной, если так можно сказать, улыбкой. На нем был такой же костюм тройка, в которых он всегда ходил на работу, сидел идеально, так же, как и в жизни. Шоколадные кудри, цвета которых на черно-белой колдографии было не увидеть, были аккуратно уложены объемными локонами. Когда вспышка колдоаппарата ослепила его, тот неловко заморгал, отмахнулся и открыл глаза на долю секунды, пока колдо не начало повторяться. Жаль, цвета глаз было не развидеть. Гермиона прекрасно помнила его глаза, карие, почти такие же, как у нее самой, но немного светлее. Ладно, возможно это не натуральный цвет его глаз. В принципе, не столь важно. Хочет – меняет цвет, хочет – не меняет. Улыбка. Вспышка. Объемные кудри. Вспышка. Идеальный костюм. Вспышка. Чистейшее обаяние. За эту неделю не произошло ничего. Гермиона не узнала ничего нового. Не было никаких разговоров, никаких перешептываний, абсолютная тишина, будто никакого переворота и не планируется. Она сидела во внутреннем дворике магловского здания, кажется, это был отданный под реставрацию жилой дом, а может, это какое-то историческое здание или вообще дом-прикрытие для Министерства. В любом случае, здание ее не интересовало, ей нравился внутренний дворик. Здание было рядом с телефонной будкой — нечастым способом попадания в Министерство, поэтому тут всегда было безлюдно. Это место показал ей Гарри еще прошлой осенью, когда отказы от перевода на должность аврора били по и так низкой самооценке. Она редко здесь бывала из-за холодов, но летом, летом здесь прекрасно. Гермиона сидела на простеньком стульчике, который ранее трансгрессировала из потрепанной, старой подушки, которую нашла неподалеку. Она вытянула ноги, расслабив тело, и откинулась спиной на стену здания. От блаженства глаза прикрылись сами собой. Погода была отличной, не жарко, не душно, а самая идеальная погода, которая только может быть в конце июня. Теплые порывы ветра ласкали ее лицо и слегка взъерошивали кудри, заставляя редкие выбившие волоски липнуть к лицу. Гермиона не убирала их, она чувствовала себя живой, когда волоски щекотали нос, заставляя слегка морщиться. Сразу вспомнилось детство, когда она бегала по детской площадке летними деньками, как волосы электризовались от скачков магии в ее теле. Конечно, тогда она не знала про волшебство и Хогвартс, как и родители, поэтому они списывали все на скачки тока, на сухую кожу, резиновую обувь, а зимой – на ковры и шерсть. А потом, в двенадцать лет, пришло письмо в комплекте с сотрудником из Министерства и с разъяснениями, тогда жизнь и стала понятнее. Волосы продолжали щекотать нос и щеки, руки сами собой опустились вниз, вдоль туловища. Сейчас даже сигарета не нужна. Гермиона улыбнулась. Впервые за долгое время она по-настоящему искренне улыбнулась. Воспоминания о детстве всегда вызывали в ней теплые чувства, а теплый ветерок только подстегивал Гермиону насладиться днем, хотя бы сейчас, хотя бы в моменте. Она отпустила мысли о шпионаже за коллегами, о войне, о собственных неудачах и впервые за многое время расслабилась. «Ахуенно.» Треск аппарации и мужские голоса в бессвязной речи заставили ее очнуться. Мигом встав со стула и достав палочку, она шепотом наложила на себя дезиллюминационные чары, и прислонилась вплотную к кирпичной стене здания. Гермиона затаила дыхание. Никто не показался в ее поле зрения, видимо, неизвестные так и остались в переулке между домами, совсем близко, за углом, но зато теперь она стала четко слышать их речь. — … нет, мы обсуждали полгода назад на собрании, что нам нужен год! Он сам так сказал! – Гермиона автоматически напряглась, держа чары сильнее, чтобы не разоблачить себя. Этот мужчина явно был чем-то недоволен и совсем не мог скрывать эмоции, его тон был немного истеричным. — Планам свойственно меняться. Он сказал, что у него есть еще одно дело, которое он не может отложить. Он не знает, насколько все может затянуться, но это важно для нашей операции. А вот второй казался более рассудительным и спокойным. Было ясно, что он не терпит истерик и пытается успокоить своего собеседника. — Да плевать я хотел, я заебался прятаться, я же, блять, волшебник, я… — Замолчи, идиот! – Мужчина зашикал и начал говорить сквозь зубы. – Не бросайся словами лишний раз. Я тебя вывел для того, чтобы усмирить твой пыл. Поверь, он знает, что делает, все под контролем. Твои телочьи истерики не нужны никому. Так что будь добр, прикрой свой рот и исполняй приказы. Или ты хочешь протестировать на себе новые заклятия умника? Слышал, у него прогресс в гниющих чарах. Ладно, его спокойствие быстро улетучилось, когда дружок взболтнул лишнего. Или пытался взболтнуть. — Салазар… нет. Я… просто… черт! Не понимаю я просто, мы же «Воскресшие»! Взболтнул. Раздался звонкий хлопок. Хлопок, как от пощечины. Наверняка это она и была. Последовало шипение второго мужчины. — Я сказал не разбрасываться словами, идиот! Ведешь себя как ебаный Пожиратель! – Голос уже был немного надломленный, на грани, чтобы не продолжить избивать своего болтливого собеседника. Послышался пронзительный писк. Крысы. Гермиона прищурилась, но так и не увидела их. Крысы рядом с незнакомцами. Она часто слышала и видела тут грызунов, да и вообще привыкла к ним за время войны, поэтому даже не шелохнулась. — Фу, блять. Ненавижу крыс. – Процедил менее истеричный мужчина. — Да ты нихера не любишь. — Я люблю, когда не открывают рот лишний раз. Особенно, когда это не нужно. Ты понял меня насчет своего языка? Недолгое молчание. — Понял. — Отлично, иначе тебя ждет такая же судьба, как Лилит и Эви, Грэми. – Его имя он протянул специально так, будто для того, чтобы напомнить грехи. — Тебе просто повезло, что ты ему еще нужен. «Лилит и Эви! Пиздец! Пиздец! Пиздец! Истеричка – это тот самый Грэми!» — Я понял, блять. Я больше ничего и никому не рассказываю и рот не открываю. — Вот и умница, детка. А теперь съебываем, эти паразиты меня нервируют. Треск аппарации.

I Bet on Losing Dogs - Mitski

Гермиона снова одна, не считая до сих пор возящихся крыс.  Сейчас нужно понять происходящее и не впадать в панику. «Я права, я права, я права, я права, я права…» Гермиона Джин Грейнджер оказалась права. Это не паранойя. Это реально происходит. Грудную клетку сдавило, вдохнуть не получалось. Она не шевелилась, все стояла прикованной спиной к кирпичной стене, смотря куда-то вглубь дворика. Зрение не фокусировалось, это была попытка осмысления. Пустой взгляд в пустоту говорил о том, что Гермиона полностью закрылась в своей все еще слегка больной голове. «Я права, я права, я права, я права, я права…» Гермиона, нужно собраться! Соберись! Она встряхнула головой. Теперь в мозгах был шум, от которого заложило уши. Звук разбитого стекла, звук сигнальной тревоги, просто белый шум – неизвестно, называйте это как хотите, даже контузией, для ее состояния это актуально. Все смешалось в голове. Ее затошнило. Завтрак в виде шоколадного круассана полез вверх, обжигая желудочным соком пищевод. Когда почти переваренное слоеное тесто вместе с густой жидкостью вылилось в ее рот, все содержимое пришлось проглотить. Она зажмурилась и тихо промычала, когда заново «съела» завтрак. Она сама не знает, почему именно проглотила. Наверное, это было хоть что-то, что она смогла сейчас проконтролировать и показать своему телу, что главная она. После такого «позднего завтрака» захотелось еще раз блевануть. Глубоко вдохнув, она прикрыла глаза, пытаясь успокоиться и привести все еще слегка больную голову в порядок. Все еще слегка, ведь правда? «Гермиона, успокойся. Подумай.» Она осела на стул. Брови сдвинулись друг к другу, создавая складочку между ними и не давая свестись воедино. Мыслительный процесс, превосходно. Сейчас нужно разложить полученную информацию по полочкам, руководствуясь логикой. «Логика – твой конек.» В голове пыталась создаться картинка из пазлов. Пазл первый. Лилит и Эви. Участницы группировки/секты/касты/организации/хуй знает чего «Воскресших». Были убиты/ликвидированы/лишены памяти/хуй знает что «Воскресшими». Далеко не главные фигуры группировки/секты/касты/организации/хуй знает чего, иначе их точно не трогали бы. Пазл второй. Грэми. Уже более весомый член команды «Воскресших». Но не настолько весомый, как второй тип, от которого он получил смачную пощечину. Болтун. Из-за него пострадали две девушки. Пазл третий. «Ведешь себя как ебаный Пожиратель!». Определенно, этой группировке не импонирует данный термин, и они не согласны с идеологией ПСов, либо же, использует их методы, но стыдятся этого. Но никаких убийств маглорожденных не наблюдалось. Пазл четвертый. «Воскресшие» – явно не клуб по интересам. Это тайная организация, иначе бы не было никаких шушуканий, тайн и прочего дерьма. У них есть какая-то четкая иерархия. Есть «Он», есть «Умник», есть пощечина, которую Грэми стерпел. Пазл пятый. «Умник» занимается разработкой заклинаний, он такой же умный, как и она сама. Какова вероятность, что это Теодор-он-работает-в-отделе-Тайн-Нотт? Высокая, блять, очень высокая. Его отец – бывший Пожиратель, Тео работает ведущим специалистом по теории создания заклинаний, и он точно умный, Гермиона помнит его школьные оценки. Пазл шестой. Из диалога Лилит и Эви в туалете можно понять, что собрания «Воскресших» проходят по субботам. Значит ли это, что участники возможного Ку-клус-клана магического общества, обычные работяги с работой, а не мнимые сливки общества в лице чистокровных? Пазл седьмой. Есть какой-то огромный план по… по чему? Захвату мира? Чего еще не хватает? Что за дело? Почему такие большие сроки? «Это все ебаное дерьмо!» Она продолжала сидеть на стуле, пока в голове выстраивалась общая картина из пазлов. Недостающих деталей была целая куча, от чего лицо Гермионы морщилось как от физической боли. Наверное, физическая боль присутствовала тоже, ведь шум из головы никуда не выходил. «Их голоса. Их голоса чертовски знакомы.» Гермиона ударила себя твердой ладонью по голове, пытаясь привести память и чувства в порядок. Шум в голове колыхнулся, становясь тише, но память так и не соблаговолила вернуться. Удар. Шум тише. Удар. Нет предположений, кто является хозяевами голосов. Удар. Шум пропал. Удар. Память подводит дальше. Последовала быстрая череда ударов, голова уже начала болеть, а тошнота снова подкатывать к раздраженному от первого порыва рвоты, горлу. «Пиздец, что происходит?» Кажется, это называется отсутствием контроля, Гермиона. Открыв глаза, она встала и откинула стул от себя. Дыхательная практика, точно. Глубокий вдох через нос длительностью четыре секунды. Грудь поднимается вверх, наполняя легкие кислородом. Она задерживает дыхание на семь секунд. Медленный выдох через рот в течение восьми секунд. Не помогает. «В пизду!»

In the End - Linkin Park

Гермиона ударила себя по голове еще несколько быстрых раз, уже не для восстановления памяти, а от злости, которая переполняла ее. Она тихо мычала, принимая боль, которую она, по ее мнению, заслужила. Ее стошнило. Удар на десятый, утренний круассан все же вышел наружу со второй попытки за это недолгое время. Густая склизкая масса светло-коричневого цвета с частичками непереваренного слоеного теста и остатками вчерашнего ужина в виде кусочков овощей, которые уже давно истратили все свои питательные элементы, смотрела на нее, а Гермиона смотрела в ответ. Ей не нужно зеркало, чтобы понять, что сейчас она выглядит так же, как и бывшее содержимое ее желудка. Согнувшись над бывшей едой и широко раскрыв глаза, Гермиона быстро-быстро задышала. Так начинается паническая атака? «Возьми себя в руки!» Удар ладонью по лицу оставил на щеке неприятное чувство ожога, как и на самой ладони, но сработало эффектно и отрезвительно. Она психанула. Бросив «бомбардой» в ранее трансгрессированный стул, тот взорвался, а вместо щепок в воздух взлетели перья. Если бы она могла, она бы убила себя прямо сейчас, лишь бы не участвовать снова в войне, лишь бы не видеть трупы своих друзей. Но не могла, нет. Это слишком эгоистично. Она гриффиндорка, она смотрит в лицо опасности, она сама идет к ней, она спасает мир, а не себя, как, блять, и всегда. Сама Гермиона никогда не боялась умереть. Это, наверное, что-то на безрассудном или же гриффиндорском языках. Она шла напролом, утопая в густой крови ее ненавистников, от чего испытывала невероятное удовлетворение. На поле битвы инстинкт самосохранения всегда отключался. Но сейчас… сейчас она не была готова к тому, что все повторится. Конечно, она понимала, что копает под «что-то», но справляться с организацией в одиночку, которая явно не ограничивается шайкой чистокровных выблядков, как это было раньше, моральных сил не было. И вот, Гермиона Джин Грейнджер, которая так рвалась во всем разобраться сама, получить себе все лавры и быть спасительницей уже второй раз магического сообщества Британии, стоит в окружении своей же рвоты и перьев, которые продолжают плавно опускаться на землю. Реальность оказалась совсем не такой, какой она представляла. Она не готова. «Нужно что-то делать, нужно что-то делать, нужно что-то делать…» Она откинула голову и свой торс назад, растягивая легкие, и глубоко вдохнула. На языке все еще чувствовалась желудочная кислота. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Пора нахуй забыть эту дыхательную практику, она ничерта не помогает. Палочка в ее руке тем временем сжималась все сильнее. «Нужно что-то делать, нужно что-то делать, нужно что-то делать…» Она начала нахаживать шаги. Три раза вперед. Разворот. И обратно также три шага. Разворот. Повторить. Пару раз она провела каблуком по своей рвоте, но, видимо, кто-то сверху все же приглядывает, и она даже не поскользнулась. «Нужно что-то делать, нужно что-то делать, нужно что-то делать…» Честно? Хотелось кричать. Кричать так сильно, чтобы болели легкие и горло, но она молчала. Сейчас нужно хорошенько пораскинуть любимыми мозгочками, а не давать еще больше воли чувствам.  Она пыталась отдышаться, но ощущения были такие, будто старческая одышка накрыла ее уже сильно раньше положенного срока. Все тело сдавило, легкие горели огнем прошлого, огнем войны, а в висках било так, будто на нее вплотную направили «Круциатус». Спасибо хотя бы за отсутствие шума в голове! Ее любимый внутренний дворик вдруг стал ненавистным, хотелось спалить все здесь, но нельзя, слишком рискованно быть обнаруженной маглами. Она держалась. «Думай, думай, думай…» Зажмурив глаза, Гермиона снова ударила себя ладонью по голове. В этот раз удар был сильнее предыдущих. Слезы полились из глаз. Внутренняя кнопка для проявления эмоций включилась после долгой «спячки». Слезы – это слабость, которую Гермиона не могла себе позволить неприлично долгое время. Сейчас же, она даже не пыталась их остановить. Прикрыв рот ладонью, чтобы хныкать не так громко, все же не хотелось казаться окончательно сломленной – она позволяла соленой жидкости обжигающе стекать по щекам и пальцам. Зажав рот ладонью настолько сильно, что пальцы плотно впечатались в мягкую кожу щек, создавая ямки, Гермиона хрипло простонала, не от физической боли, а от душевной. Разум уже начал выводить флешбэки бледных тел, ее друзей, всех, кто сражался за будущее. Она снова маленькая девочка, втянутая в войну, смерть и пытки. «Они все погибли зря.» «Ничего не кончено, ничего не изменилось.» «Это чертова петля. Будущего не существует.» Гермиона обхватила себя за талию той рукой, что держала палочку и сжала себя пальцами через ткань одежды так сильно, чтобы чувствовать боль. Сейчас боль – это единственная поддержка, которую она готова себе оказать. Отчаяние накрыло ее волной надвигающегося ужаса и эхом войны. Снова затошнило, но блевать уже нечем. Она немного согнулась, как это бывает в паническом припадке, и открыла рот, выпуская из горла немой крик. Большое количество вязких слюней стало вытекать наружу, но ладонь блокировала выход из организма. От напряжения ее лицо покраснело, а тонкие вены на шее вздулись. «Нужно было всех их убить, всех, кто как-то был причастен к безносому мудаку!» Тихая истерика, которую она могла себе позволить, продолжалась. Слюни просочились пузыристыми струйками через пальцы и смешивались с тяжелыми солеными слезами, которые не переставали течь. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу!» Теплый ветерок, который раньше игриво ласкал и щекотал лицо, сейчас служил успокоением. Он усилился, будто природа все понимала и хотела помочь, показать, что Гермиона не одна. Ее разгоряченное лицо постепенно стало охлаждаться, а волосы прядями прилипали к склизкой тыльной стороне ладони. «Я убью всех выродков, убью. Я найду и убью их всех! Я, блять, убью их всех!» Кажется, это звучит как крик готовности, но в то же время и безысходности от надвигающегося происходящего. Она топнула ногой несколько раз, пытаясь усмирить свои нервы. Звук удара каблуком об асфальт раздался во внутреннем дворике, а набойка шаркнула в ответ о твердую поверхность. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу!» Тяжело дыша, она еще пыталась прийти в себя. На тыльную сторону ладони стекали уже и сопли, активно смешиваясь с уже присутствующей склизкой массой. От тяжести скопленная слизь стала быстрее стекать вниз. Гермиона, попытавшись взять себя в руки уже не только в прямом смысле, но и в переносном, выпрямилась. С глубоким вдохом и медленным выдохом, она разжала одновременно пальцы на талии и на щеке. Открыв глаза, она посмотрела на свои слегка дрожащие руки. Правая рука крепко держала палочку, а левая была покрыта смесью ее мерзких выделений, результатом ее истерики и отсутствия контроля эмоций. И вот, жизнь дает ей выбор: быть воином или быть трусом. Что же ты выберешь, Гермиона? Она вскидывает руку, смахивая большую часть вязкой жидкости, а остатки вытирает об ненавистную юбку-карандаш. Взглянув на палочку в своей руке, пальцы автоматически сжались сильнее. Ее палочка из виноградной лозы будто призывно смотрела на нее, возвращая Гермиону к разуму, а не оставаться и дальше вестись на эмоции. Еще будучи ребенком, Гермиона прочитала про палочки все, что было возможно. Палочка из древесины виноградной лозы в совокупности с сердечной жилой дракона выбирала волшебников сильным духом, а также тех, у кого разум преобладает над чувствами и эмоциями. Прочитав про свою палочку, маленькая Гермиона невероятно гордилась собой и пообещала себе быть действительно достойной своей палочки и всего жизненного пути, какой судьба ей подготовила. Слезы продолжали течь по щекам сами собой, скорее уже инстинктивно, не от отчаяния, а потому что нужно выплакать все, чтобы снова надолго о них забыть. Но теперь Гермиона еще и улыбалась. Это была не самая психологически здоровая улыбка. Зубы, крепко стиснутые друг с другом, были оголены, а глаза слегка расширены. Зрачки не двигались, а только впивались в палочку, которая уже перестала дергаться из-за трясущихся рук. На лице Гермионы застыла гримаса решимости, вылепленная из боли, ярости и жгучего желания мести. Дрожь тела ушла на второй план, куда она не собирается возвращаться. По крайней мере, не сейчас. Если судьба так настроена, то Гермиона примет ее. Примет все тяготы, что предначертаны ей в этой чертовски несправедливой жизни. Судьба. Ха, смешно. Трелони бы точно сейчас одобрила. Настроение переменилось почти моментально. Это тоже не самая здоровая реакция, которая может быть у человека.

Scissors - Slipknot

Гермиона продолжала стоять со стиснутой улыбкой и смотрела на палочку в руке. В ее все еще слегка больной голове продолжали проноситься флешбэки войны, но уже перетекшие в другой смысл. Перед глазами, как пленочный старый фильм, крутились адские муки ПСов, которые она сама и провоцировала. Ей нравилось использовать не только свои собственные заклинания, но и пользоваться обычными, по типу взрывных, режущих или удушающих. «Бомбардой» можно не только стены взрывать, знали? Воспаленный разум подкидывал воспоминания мучающихся врагов. Да, эти сладкие и одновременно жуткие воспоминания с миссий, когда она руководила своей небольшой группой, и все ее участники знали, что никаких ограничений по заклинаниям нет. Она помнит, как, мучаясь от удушья, очередной пес безносого утырка левитировал над ней. Гермиона помнит, как краснело его лицо, как он дергал ногами в невесомости и держался за горло, будто это поможет ему спастись и остаться в живых. Она помнит, как сосуды в его глазах лопнули, как напряглась его шея и как он кряхтел. Как он держался за жизнь. Когда он начал закатывать глаза, Гермиона сжалилась. Кинув в него «бомбарду», его тело разорвалось. Одежда превратилась в разрезанные тряпки. От тела и внутренних органов остались только маленькие кусочки мяса и что-то наподобие свиного фарша. Дерьмо и другие человеческие отходы ударили резким запахом в нос, а кровь брызнула на Гермиону. Горячая и тягучая кровь «чистокровного» заплыла в нос, глаза, рот и уши, перекрыв мерзкий аромат дерьма. Она приоткрыла рот, облизнув губы, и смаковала вкус. Железо. Как и у нее самой. Ничем не отличается. Одежда быстро пропиталась алой жидкостью и железным запахом, одурманивая адекватность Гермионы. Адекватностью не пахло. Она прекрасно помнит, как Гарри и Рон поспешно вытирали ее лицо и проговаривали тихо слова поддержки после ее миссий. Она никогда не приходила чистой. Лицо всегда было либо в крови, либо в грязи, а иногда во всем сразу. Гермиона их прекрасно слышала, но успокаивающие слова было сложно осознать, когда перед глазами мелькали свежие убийства, а в носу запекалась и воняла кровь врага. Эти металлические нотки всегда шли за ней по пятам, даже когда она полностью промывала свое тело. Аромат крови всегда был рядом. Всегда был с ней. Всегда был в ней. Быть может, она поэтому перешла на более тяжелые ароматы с ванильно-пряничных? Вернувшись из своих воспоминаний, Гермиона вдохнула и выдохнула полной грудью – кажется, впервые за время ее погружений в воспоминания. Так и быть, она избавит мир от ублюдков, которые решили разрушить ее привычную жалкую жизнь, как и жизнь других добрых и порядочных людей. Как и других ДОБРЫХ, Гермиона? Хорошо, дорогая, предположим, что ты добрая. Она снова спасет мир, ей только потребуется помощь и моральные силы, чтобы перенести все это. Она не готова, но сделает это. «Все получится.» Тогда она была готова ко всему, к любой битве, к любому своему исходу ради общего блага. Гермиона была готова умереть, принести себя в жертву, пойти на корм ПСам и быть их ебаной игрушкой. Она готова была на любую вещь ради победы. Она была готова тогда, но готова ли она сейчас? Ее разум далек от совершенства, ее физическая форма не такая крепкая, как раньше. И сейчас все происходит гораздо хитрее, не так открыто, как раньше. Сейчас она не готова. Но будет готова. Я обожаю твою гриффиндорскую доблесть, милая! Сейчас Гермиона Джин Грейнджер сделает все для того, чтобы быть готовой. Она будет готова ко всему ради положительного исхода. Мозг переключился с режима «мотивация» на режим «логика». Вернув внимание некогда любимому внутреннему дворику, в ее все еще слегка больную голову начали приходить мысли о следующих действиях. «Нужно сказать все Гарри.» «Сука, сука, сука…» «Он точно меня послушает?» «Точно!» «Сука, сука, сука…» «Гарри поможет.» «Доказательств недостаточно.» «Нет, он может и без доказательств.» «Сука, сука, сука…» Гермиона любила спорить сама с собой в своей голове, когда становилась перед сложным выбором. Анализ помогал ей выйти на верный ответ, точнее на тот ответ, который она считает правильным. Рассказать все Гарри – это действительно правильно. Он аврор, ее лучший друг, защитник Британии и, она не побоится этой фразы, всего мира. Он выслушает ее, они вместе разберутся и, как в «старые-добрые», разберутся с мудаками. Из тактических дум ее выдернул знакомый и пронзительный крысиный писк. Повернув голову, она заметила возящихся крыс. Видимо это те самые, которые прогнали «Воскресших», а сейчас они перекатились поближе к ней, и Гермиона могла их полностью рассмотреть. Два упитанных мохнатых комка кусали и царапали друг друга, как это обычно делают голодные грызуны за корку хлеба от голода. Слезы больше не стекали по щекам, но Гермиона не потрудилась вытереть старые, которые задержались на подбородке и оставили мокрые дорожки на лице. Ее психопатская улыбка исчезла во время спора с самой собой в голове, но при виде животинки ее уголки губ дрогнули вверх. Ох, снова воспоминания заполнили ее разум, выдавая картинки ее экспериментов в военные годы на крысках. Да, она тогда представляла Петтигрю и как же, блять, ей это нравилось. — Петрификус тоталус. — Палочка вяло поднялась в сторону грызунов и еле заметный голубой лучик попал в них, заставляя застыть их на месте. Уголки губ снова дернулись вверх. Сделав несколько шагов, она подошла к ним поближе, осматривая клубок из шерстяной живности. Сейчас перед ее глазами были только маски «Пожирателей», а не кто-то конкретный. «Пожиратели», «Воскресшие — одно отродье. Первых только представить проще.» «Один сказал: “Ведешь себя, как ебаный Пожиратель!”. Что это означает?» Кажется, эта фраза не давала Гермионе покоя. Присев на корточки на своих каблуках-шпильках, которые оказались очень удобными для такой позы, Гермиона разъединила крыс с помощью палочки и пальцев. Грызуны не пищали и не двигались под заклятием. Она взяла одну крысу за хвост, пристально разглядывая ее перед собой. Ей не было противно, подобные чувства давно притупились, еще во время войны. Знаете, когда ты, будучи молодой девушкой, сражаешься на войне, где происходит кромешный пиздец, перестаешь стесняться чего-либо вообще. Поход по-маленькому или по-большому за деревом становится обыденным делом, а неожиданные месячные, которые окрашивают в красный цвет джинсы между ног, считаются вообще пустяком. Пот, грязь, общая вонь от тела становится нормой, а редкие походы в душ – чем-то неземным. Поэтому трогать крыс – это не противно. «Маленькая, жалкая, беспомощная крыска.» Гермиона исследовательски смотрела за животным, пока то «мертвым» грузом висело вниз головой. Жирное тельце не шевелилось под действием заклинания. Идеальная цель, чтобы вспомнить былое. ОХ! Помните, я упоминала, что Гермиона еще взмахнет своей палочкой, и мы подробнее узнаем о ее любимом сотворенном заклинании? Кажется, это произойдет прямо сейчас, приготовьтесь.  Гермиона направила палочку на животное, продолжая держать за хвост. Она склонила голову вбок, продолжая наблюдать за отсутствующими реакциями. Она тыкнула палочкой в пузо грызуна. Ничего. Никаких реакций. Уголки губ дрогнули вверх на секунду. А потом она тихо произнесла: — Cruenta Aqua. Багровый луч направился в тельце грызуна. Тот пока не дергался, но Гермиона знала, что заклинание уже начало действовать. Гермиона бросила крыску на асфальт, продолжая следить за ней. Появились первые судороги, неконтролируемые дергания, а «петрификус» ослабевал. Вскоре крыса начала еще тихо пищать, явно не понимая того, что происходит сейчас с ее крошечным телом. Гермиона наблюдала за первыми признаками получения проклятия существом. Ничего нового, все так же, как и в прошлые разы. Первые трепыхание, первый скулеж. Пора подробно рассказать о заклинании, как считаете? Изначально Гермиона хотела, чтобы кровь нагревалась в организме постепенно, как температура при болезни. Так жертва начинает чувствовать что-то, но пока не понимает, что конкретно не так. Единственным упущением было то, что пока кровь греется внутри, противник еще может пойти в атаку. А этого Гермионе категорически не хотелось. Она ускорила процесс повышения температуры до сорока градусов, а затем уже температура медленно, но постепенно увеличивалась. Вот это уже больше похоже на боевое заклинание, созданное Гермионой. Крыски отдали свои жизни не напрасно, и Гермиона была благодарна им. Ее маленькие пушистые жертвы помогли создать то, что убивало говнюков. Убивало мучительно, долго и мерзко. Не то, чтобы Гермионе не было жаль крыс… немного жаль было. Но все ради науки, верно? И, так как это ее любимое заклинание, она посвятила целый разворот в своей записной книжке с подробными записями о его действии. Действия заклинания Гермиона разделила на три акта, как симфонию или пьесу. Точно, это действительно представление, а она – режиссер и постоянный зритель. Сейчас она, склонив голову, будет наблюдать за тем, чего уже очень давно не видела и, в каком-то роде, совершенно нездоровому, даже психопатическому, соскучилась по этому. Представляю вам со всей душой: любимое заклинание Гермионы Джин Грейнджер. Любимое и завершающее ее кровожадный топ. Первый акт. По наблюдениям Гермионы, сначала учащается дыхание, а у людей еще пробиваются капельки пота сквозь покрасневшую кожу. У крыс нет потовых желез, поэтому на пот Гермиона обратила внимание, когда испробовала заклинание на Пожирателе. Одышка становится такой сильной, что жертва в виде человека начинает ослаблять одежду на шее и, открывая грудь, давая телу хоть какую-то прохладу. Крыса же начинает бегать по небольшой территории, попискивать и иногда дергать конечностями. В глазах жертвы видна нарастающая паника о полном бессилии над собственным телом. Этим небольшим вступлением начинается основная часть первого акта. Издаваемые звуки жертвой, будь то человек, то крыса, становятся громче, сдерживаться уже не получается. Болевые стоны заполняют пространство, вены вздуваются и краснеют сильнее всего остального тела. Начинаются визги и крики. Организм не понимает в чем дело, поэтому использует все для защиты. Мозг посылает импульсы о скорейшем желании спастись, а мы все знаем, что бежать = спасение. Но в этот раз бегство, к сожалению, не спасет. Жертва падает на землю, истязаемая судорогами по всему телу. Теперь жертва понимает, что убежать не получится. Досадно осознавать, что сейчас ты умрешь, верно? Жертва переходит от обычных ноющих стонов к крикам и визгам. Начинается лихорадка, тело ломается, суставы гнутся уже во все стороны. Зачастую, бедняги сами себя калечат, чтобы хоть как-то уменьшить боль и нарастающий жар. Жертва в виде человека пытается сорвать с себя одежду своими конечностями, которые больше не намерены слушаться хозяина, и, конечно же, ничего не получается. Жертва в виде крыски начинает кусать себя и избавляться от шерсти, вырывая ее и оставляя небольшие ранки, откуда кровь начинает течь словно отфильтрованный сок. Крики становятся все громче, тело бьется в лихорадке о землю, барахтается и бьется чем только можно, пытаясь унять боль. Помощи нет. Визги все громче, а тело совсем перестает подчиняться. Значит, пора перейти ко второму акту. Второй акт. Второй акт вопреки вашим ожиданиям становится тише. О, пожалуйста, не думайте, что муки нашей жертвы закончены, они в активной фазе! Просто крики и визги бедняжки настолько душераздирающие, что голосовые связки зачастую рвутся, и теперь изо рта выходят только редкие хрипы. Сейчас мы находимся в кульминации симфонии, придуманной Гермионой, происходит то, что уже точно не вернет нашу жертву к жизни. Помимо порванных связок, начинается обширное внутреннее кровоизлияние, отек мозга, отказ органов, а тело начинает вариться изнутри. Появляются первые запахи вареной плоти и крови. Голос жертва уже потеряла, поэтому следующее, чего она лишается – это зрение. От напряжения глазные яблоки лопаются, а гелеобразная масса начинает подкипать вдогонку с кровью. Жертва только продолжает дергаться в агонии бесконтрольными движениями. Так как органы отказаны, то зачастую моча и дерьмо вытекают из организма вскипающей массой, смешанной с кровью. Теперь ароматы обновились, пахнет еще хуже. Жертва уже не осознает ничего, кроме боли. Нет никаких «Черт, а ведь мама будет по мне скучать!» или же «Надо было позвать ее на свидание…», есть только нестерпимая боль, вонь и приближающаяся смерть. Изо рта вместе с остатками слюней начинают выходить сгустки крови. Ох, мы близимся к финалу симфонии. Третий акт. Финальный и самый приятный для Гермионы. Жертва уже почти не дергается, остаются только остаточные конвульсии. Вспененная кровь в виде сгустков вместе с паром выходит из организма из всех отверстий, иногда даже и из пор. Внутренний кипяток, попавший на раскрасневшуюся кожу, заставляет ее покрыться обугленными волдырями. Волдыри слезают почти сразу же, давая еще больше нарушений эпидермиса, откуда густая кровавая пена с радостью выйдет и покинет бренное тело. На данном этапе уже нет боли. Только механические дергания тела в судорогах. Все же организм не хочет умирать и борется за жизнь до последнего. Воняет вареным телом, кровью, экскрементами и смертью. Никто не осудит, если вы проблюетесь рядом, поверьте. И вот, наступают последние судороги. Организм уже не способен бороться. Жаль, что он не понимает, что никаких шансов не было изначально. Жертва дергается в последний раз и отправляется на тот свет. Теперь больше ничего нет. Только вонь и смерть. Симфония окончена. Аплодисменты великолепному дирижеру в лице Гермионы Джин Грейнджер. Овации. Овации. Овации. Нет, сидеть на корточках перед кипящим крысиным трупиком определенно удобно и даже занимательно. Весьма занимательно. Из тела продолжает вытекать крупными сгустками кровавая субстанция вместе с тканями и размягченными мышцами. Все как тогда, все как обычно, ничего нового и удивительного. Гермиона не двигается, продолжая рассматривать измученное тело грызуна. Неприятные ароматы железа, вареной плоти, дерьма и подпаленной шерсти бьют ей в нос, но она не морщится, от людей после заклинания пахнет намного хуже. Она не улыбается, ведь наблюдать за этим с улыбкой было бы безумием, а не экспериментом или тренировкой. Да, милая, совершенно никакого безумия. После бурных всплесков эмоций в виде неконтролируемых слез, а затем еще и сжигающей изнутри ярости, приходит почти умиротворение. Почти штиль. Ее лицо ничего не выражает, только неподдельный интерес таится внутри. «Все еще могу.» Еще мгновение, и Гермиона приподнимает уголки губ, но лишь на секунду, потому что потом она снова прячет эмоции за своей любимой театральной маской. Это походит на гармонию и сияющую благодать, а не на сумасшедшие повадки. Разум наполняется почти ангельским светом, и Гермиона принимает это временное успокоение. Она точно скучала по этому мгновению. Мгновению, когда лишает паразитов жизни, когда очищает мир, когда она выбирает себя. Да, Пожиратели подобны крысам, тоже те еще гадкие твари, отравляющие общество своим существованием. «Ебаные Пожиратели, ебаные Воскресшие.» Она забирает внимание от кипяточного крысиного трупа и отдает его второму грызуну, который так и продолжал лежать под заклятием рядом на асфальте. Гермиона не знает, понимает ли второй звереныш свою участь или все же нет. Его черные, маленькие глазки ничего не выражают, а скованное тело под заклинанием не дает определить признаки паники или же страха. Честно, Гермионе искренне хочется, чтобы крыса все понимала. Не только свою участь, но и то, что Гермиона это делает не из злобы, она точно не живодерка и не желает наслаждаться мучениями грызуна. Она делает это ради победы, науки, будущего и мира во всем мире. «Ты ведь понимаешь?» Крыска продолжает лежать, ее лапки скрючены, а глазки устремлены в какую-то точку. — Боишься? — Голос Гермионы мягкий и непринужденный, будто животное все понимает, а она пытается успокоить его перед неминуемой смертью. —  Не бойся. —  Гермиона встает с корточек во весь рост, не сводя взгляд со своей второй сегодняшней жертвы. — С тобой я хочу попробовать совершенно иное. Гермиона носком каблука переворачивает жирный комок шерсти на другой бок. Она поглаживает тельце грызуна подошвой туфли и устремляет шпильку каблука прямо над маленьким черепом. — Ты у меня первая, я таким еще не занималась. «Ебаные Пожиратели, ебаные Воскресшие.» Успокаивающий и мягкий тембр голоса сменяется жестоким действием. Гермиона надавливает шпилькой прямо на черепушку маленького божьего создания. — Фините Инкантатем. Контрзаклинание выходит из ее рта совсем тихо, а палочка вяло выполняет нужное движение для выполнения чар. Этого вполне хватает, ведь крыска начинает дергаться, но шпилька так и не дает ускользнуть. Громкий писк животного слышен во всем внутреннем дворике. Не дав много времени на адаптацию животному после заклинания и возможный побег, Гермиона продавливает шпильку во все еще живой мохнатый клубок. Блять! Это абсолютно конченая херь. Крыса начинает дергаться активнее в попытке сбежать, возможно в этот момент она осознает свою судьбу. Писк становится все громче, но Гермиона уже давно привыкла к подобному. И, честно признать, она очень довольна тем, как живое существо под ее каблуком старается спастись, дергается, орет и пищит, ведь отдать жизнь без борьбы было бы так скучно. Она продавливает шпильку дальше. Звучит тихий треск маленького черепа. Крыса теперь истошно вопит и барахтается под туфлей изо всех оставшихся сил. Всеми лапками она пытается вытолкнуть инородный предмет из головы, а остальное тело не оставляет надежды на побег. Гермиона вдавливает свой каблук в беззащитное создание до тех пор, пока шпилька не упирается в асфальт. Последний писк, остаточные конвульсии, мышечные рефлексы, кровь из маленькой пастки и конец. Животное мертво. Гермиона прокручивает ногу, стараясь глубже нанизать уже мертвого грызуна. Дальше уже некуда, только грязный асфальт, по которому она поцокает своими каблуками и вернется на работу. Вернется на работу не для работы, а для поиска ответов. Она все расскажет, она разберется, она не допустит еще одной войны. Гермиона наблюдает за своей жертвой, как завороженная, ее зрачки расширились, а дыхание участилось. Чувства эйфории, удовлетворения и извращенного спокойствия растеклись по ее телу, когда алая, немного густоватая жидкость струйками потекла из головы животного. Гермиона прокручивает ногу сильнее. Так сильно, что чувствует, как черепушка впивается в ее каблук, намертво цепляясь за пластик. Ха-ха, «намертво». Очень смешно, блять. Кровь продолжает активно вытекать из шерстяного комка, пачкая асфальт. Гермиона слишком давно не отнимала чью-то жизнь. Ну, если не считать первую крыску. Пусть сейчас это маленькая жизнь грязного и толстого паразита, Гермиона безумно благодарна его жертве. Все ее жертвы никогда не были напрасны. Все ее жертвы помогали ей. Гермиона почувствовала черепушку на пластиковой шпильке, когда прокрутила туфлю еще раз. Неприятная рябь от скрежета пошла от каблука и выше по ноге. Разбитые фрагменты черепа вонзились в каблук, плотно засев на дешевых ненавистных Гермионой туфлях. Вот теперь точно намертво. — Гермиона Джин Грейнджер! – Голос прозвучал яростно, но при этом одновременно тревожно. Звук ее имени разрезал тишину внутреннего дворика, заставив Гермиону выпрямиться, поднять голову ровно и сжать палочку в руке сильнее. Она не будет направлять свое оружие в сторону голоса, нет. Она знает кто ее окликнул, знает кто ее видит сейчас такой, какая она представлена в этом внутреннем дворике, знает, что сейчас будет чертовски тяжело изъясняться. Она знает этот голос и этот тон большую часть своей жизни. Так умеет говорить только один человек. Только Гарри. «Блять…» Гермиона медленно поворачивает голову в сторону откуда слышалось ее имя, и видит его, Гарри. Сглотнула. Она видит своего верного друга, с уже почти незаметным шрамом на лбу, Гарри-лучшего-друга-Поттера, Гарри-избранного-Поттера, Гарри-спасителя-мира-Поттера. Он стоит в паре метрах от нее, перепачканный в золе, грязи, его мантия изрядно помята, а в некоторых местах порвана. Он только что вернулся с миссии. С очередной миссии, где избавлял общество от преступников. Гарри-аврор-Поттер.

Creep - Radiohead

All I Need - Radiohead

Эйфория мигом покинула ее тело еще при оклике, а когда Гермиона взглянула в лицо своего друга, то тело сразу же окутал страх. Теперь она стала крысой, а Гарри встал на место ее самой. Сейчас он раздавит ее каблуком, уничтожит и не оставит мокрого места. Гермиона чувствует, как паника заполняет все ее тело, как учащается дыхание, как холодный пот бежит по спине, а тошнота снова подкатывает. Хочется испариться, исчезнуть, убить себя прямо сейчас. Но даже в такой ситуации ее мозг функционирует исправно и заваливает ее кучей вопросов разом. «Что мне сказать ему?» «Он долго стоит»? «Что он видел?» «Какого черта я не слышала, что он подошел?» «Что он теперь скажет?» «Меня уволят?» «Меня посадят?» Из внутреннего монолога ее вывел Гарри. — Гермиона, что ты делаешь, мать твою? — уже менее яростно, но с той же тревожностью, что и тогда, когда он ее окликнул. Если Гарри сквернословит, то это последний этап его полного ахуя. Гермиона это знает. Обычно он не ругается, только, если пребывает в сильном шоке, злости или в небывалом восторге, а последнее случается редко и явно не сейчас. Гарри умеет контролировать себя, если дело касается чего-то положительного. Видимо, это все отголоски его тяжелого детства с Дурслями, когда нельзя было быть довольным жизнью и в принципе счастливым. А вот негативные эмоции он выпускал охотнее. Как, например, сейчас. Гермиона стоит и не двигается. Сейчас, прямо сейчас она открыта полностью и уязвима так, как не давала себе быть уязвимой перед кем-то очень долгое время. «Блять. Блять. Блять.» Слюни сглатывать не получается, их нет, а во рту так сухо, будто ее организм высушили насильно. Сейчас даже не тошнит, хотя Гермиона не прочь проблеваться еще раз, чтобы ощутить хоть что-то влажное на языке. Она не находит слов для ответа на его вопрос. Это, блять, слишком сложный вопрос. Мертвое тельце продолжает корябать черепушкой пластиковую шпильку туфли. Ответа все еще нет. Мозг отказывается придумать что-то членораздельное и адекватное. Это действительно перебор. Гермиона смотрит на Гарри и пытается его прочесть, но он отличный аврор, и его язык тела остается для нее скрытым. Его острый взгляд, в котором все еще читается ярость и тревожность, не помогает ей собраться с мыслями. Молчать уже было нельзя, она сглотнула по инерции сухим воздухом, находившимся во рту. — Я… я… эти крысы дрались, а потом напали на меня, хотели укусить. Я оборонялась. Голос впервые за долгое время дрогнул от страха. Такого не было слишком давно, она не боялась слишком давно. Гермиона знала, что Гарри заметил ее дрожь, знала, что не поверил. Слишком глупый ответ. «Пиздец отмазка, Грейнджер!» — Гермиона… нет. Не ври мне. Я, по-твоему, идиот? Что за херь ты творишь?! Говори мне правду. – Гарри не отступал, что и следовало ожидать. И Гермиона его понимает. Не каждый день встретишь лучшую подругу, героиню войны и бла-бла-бла… за убийством невинных грызунов почти на глазах у маглов. Дайте Гермионе уже воды, хоть каплю! Она прочистила горло, понимая, что отвертеться не получится сейчас. Нужно говорить. Именно сейчас, и в принципе сегодня, этот диалог не планировался. Она не готова. Придется. Гермиона смотрит на Гарри, а в глазах снова проступают слезы, но уже от беспомощности. Кровь отхлынула от лица, а конечности задрожали от волнения. Сейчас. Нет, она не боится тюрьмы, осуждения и, господи боже, увольнения. Она боится, что Гарри не послушает ее, не поверит, отвернется, возненавидит. Гермиона не расскажет правду о себе, она еще не настолько выжила из ума, чтобы загружать самого близкого человека своими головными тараканами. Она расскажет правду о своем расследовании. Это будет правильно. Это будет правильно? Сейчас. — Хорошо, я расскажу. Это будет сложно, но ты должен мне поверить. — Голос продолжал немного дрожать, но теперь Гермиона говорила искренне, понимая, что никуда не денется. — Пожалуйста, выслушай меня и не перебивай. – Слезы все еще держались под нижними веками, желая как можно быстрее скатиться вниз, но Гермиона крепко держала их в себе. Она заметила, как Гарри одновременно напрягся и расслабился от ее слов, видимо, профессионализм и личное отношение к ней боролись внутри Гарри. Она видела, как его «аврорская» поза стала менее закрытой, более дружеской, а лицо стало выражать готовность к обсуждению и осознание серьезности ситуации. Гарри сделал первый шаг в ее сторону, и Гермиона напряглась. Почему-то она ожидала удар. Смачную пощечину и тупой удар по затылку ладонью. Но Гарри просто подошел ближе, обошел Гермиону и вошел в пространство внутреннего дворика, чтобы ему не стоять между домов, в переулке, и вести диалог оттуда.  Он оглядел территорию взглядом мракоборца, оценивая периметр. Перья, слегка смазанная рвота на асфальте, рядом с Гермионой одна вскипяченная крыса, а на шпильке красуется вторая. Натюрморт. Достав палочку из кобуры, он начал накладывать заглушающее заклинание на территорию дворика, желая оставить их разговор приватным, а затем начал накладывать дезиллюминационные чары. Гермиона следила за отточенными и такими профессиональными действиями Гарри. Он явно прирожденный аврор. Она не осмеливалась начать, пока он сам ей не скажет говорить, пока Гарри сам не разрешит. Закончив с чарами, Гарри снова вернул все внимание на Гермиону. Он был серьезен, смел и открыт. Спасибо ему. Сейчас. — Я тебя слушаю. Говори. – Они смотрели друг другу в глаза и каждый понимал, что после разговора многое изменится. Многое, если не все. – Но сначала убери этих… крыс. Гермиона быстро закивала головой, чувствуя, как сильно колотится сердце, как сильно подводит ее собственное тело, как страх накрывает ее с головой с новой силой. Слезы в уголках глаз все еще держались под веками, но желали поскорее вылиться наружу солеными струйками по щекам. Она попробовала скинуть мертвую тушку со шпильки путем тряски ноги, но ничего не получалось. Мозги грызуна успели плотно прилипнуть, а череп, кажется, уже основательно врезался острыми краями к пластиковой шпильке и ни в какую не хотел отцепляться. Теперь не только паника была ее подругой в эту минуту, к ним присоединилась еще и неловкость. Кто бы мог подумать, но Гермионе сейчас стыдно. Она чувствует себя так, будто сама попала в крысиную ловушку, будто она самое жалкое существо во всем мире, недостойное жизни. Паника и неловкость. Они вдвоем охватили ее тело, сжимая внутренности в один большой неразборчивый клубок. Гермиона чувствует себя мерзкой гадостью. Под взором Гарри ей представляется, что она самый уродливый, грязный и вонючий житель какого-то дешевого бродячего цирка, а ее представление спросом особо не пользуется. Только среди друзей, которые приходят из жалости. Внимание! Внимание! Только сегодня и только сейчас! Ветеран войны, борец за справедливость, подруга Гарри Поттера: Гермиона Джин Грейнджер собственной персоной! Сегодня в программе падение вниз в глазах того самого Гарри Поттера, лучшего друга! Билеты по полцены! Приходите! Гермиона знает, что Гарри смотрит, она чувствует на себе его взгляд. Она не знает, о чем он думает, не знает, что читается в его взгляде, не знает его нынешнее отношение к ней после всего, что он успел увидеть. Она знает только то, что вонючая крыса никак не хочет покидать ее шпильку. «Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись!» Кому съебаться, милая? Первая струйка слез побежала вниз. Все, пиздец. Крыса все никак не хочет покидать ее каблук. Тельце болтыхается из стороны в сторону, пачкая паразитской кровью и остатками мозгов, которые еще не успели вылиться на асфальт, лодыжку Гермионы. Время, казалось, остановилось. Побежала вторая струйка слез, но уже по второй щеке. Слезы были такими горячими, будто в слезных железах находится какая-то кислота, охотно разъедающая плоть или даже кровь, та самая кипящая от собственного заклинания, которая тоже не прочь испортить красивое лицо. Стыдоба. Она плачет при Гарри. К ее сожалению, из глаз льются не кислота и не кровь, а обычные слезы, позорно окрашивая ее лицо в паническое выражение, смывая все маски. Хотелось содрать с себя это лицо. Глядя на трепыхающуюся на шпильке крысу, Гермиона еще раз осознала, насколько она похожа с этой крысой. Она и есть жалкая, мертвая крыса, отброс общества, паразит и гад, который не хочет сползать с каблука, которая держится из последних сил, лишь бы не упасть в пучину без надобности и остаться хоть на каком-то плаву в обществе. Как же жалко и противно. Третья струйка слез. «Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись! Съебись!» Теплая, слегка дрожащая рука дотронулась до ее плеча сзади. Гарри. Она даже не слышала его шагов, не почувствовала его приближения, поэтому слегка вздрогнула. Он только крепче сжал ее плечо пальцами и прижался к спине почти вплотную, без какого-то подтекста, без нотаций и упреков, просто молча. Она давно не была с кем-то в таком тесном контакте, тело не понимало, как реагировать: сжаться и расслабиться? Сжаться или расслабиться? Сжаться или расслабиться? Сжаться или расслабиться? Расслабиться. Расслабиться. Расслабиться. Нога Гермионы, с крысой на шпильке, опустилась на асфальт. Почувствовав безопасность, она слегка откинулась спиной ему на грудь, готовясь разрыдаться здесь и сейчас. Все же это не позорно открыться перед другом, верно? Гарри чувствует ее доверие к нему и не может не порадоваться тому, что получил его. Он наступает на тельце мертвого животного. Его пальцы сжимаются еще сильнее на хрупком плече Гермионы сквозь ткань пиджака в успокаивающем жесте. Говорить ничего не нужно было, она и так поняла, что Гарри хочет помочь. Всегда помогал. Всегда помогает. Всегда поможет…? Даже после такого представления в подворотне и после ее рассказов? Поверит он ей? «Пожалуйста, Гарри, поверь.» Чувствуя давление его ноги на мертвом теле грызуна, Гермиона начинает прокручивать каблук, поднимая ногу вверх. Гарри помогает. Разбитый череп царапал пластик на шпильке, создавая неприятный скрежет, но все же, она смогла освободиться. Свобода. Свобода. Свобода. Гермиона возвращает ногу на асфальт. Она не смотрит вниз, не хочет видеть мертвых грызунов, не хочет их трогать. Ее нога слегка покалывает от нервов только что сделанного. По щекам ползут слезы уже без ее подсчета, они текут открыто по щекам, капая с подбородка куда-то вниз. Вся ее броня смывается. Хватка на плече Гарри становилась все крепче. Они оба молчат. Свобода. Свобода. Свобода. Когда Гарри положил вторую руку на свободное плечо, все также стоя сзади, Гермиона уже не могла себя сдерживать. Она всхлипнула и накрыла лицо ладонями, разрешая себе побыть слабой. В одной руке она все продолжала держать свою утонченную палочку, прижимая ее к щеке. Чувство опустошенности, беспомощности, горечи и стыда накрыли ее разом водопадом эмоций. Глубокий вдох-выдох. «Ты жалкая.» «Успокойся.» «Идиотка.» «Гарри рядом.» «Гарри ненавидит тебя.» Быстрые вдохи-выдохи. «Ты не в состоянии держать эмоции в себе.» «Все нормально.» «Ты противна сама себе.» «Сейчас станет легче.» «Никчемная. Тебя даже не берут на место аврора.» Неразборчивый скулеж, затрудненное дыхание и одышка от плача. «…и свои чертовы слезы не можешь скрыть. Истеричка.» Сейчас Гермиона не успевала за своими мыслями. Все смешалось в кучу. В кучу осуждения и попыток привести все еще слегка больное сознание к здравому смыслу. Что такое мысли? – Это разговор с самим собой, где ты всегда искренен, где ты можешь себя не бояться, где обычно нет осуждения, но не в этот раз. В этот раз Гермиона осуждала себя настолько сильно, что осуждение вылилось в физическую боль. Она крепче вцепилась в свое лицо, громко продолжая рыдать. Сейчас не было места стеснению в виде проявления эмоций. Вру. Если быть точным, просто не было сил. Она задыхалась от собственной истерики. Ладони на ее лице начали смыкаться, царапая кожу, и, если бы, у нее были длинные ногти, она бы оставила себе пару тонких шрамов над глазом. Перед веками проступили звезды от надавливания пальцев на глаза в попытке унять слезы. Поток слез, как и поток мыслей, не прекращался, а одышка стала настолько болезненной, что вспомнились (или даже ощутились?) отголоски Круциатуса. В этот раз Гермиона не могла разделять боль. Все вылилось одной большой болью. Если мысли – это водопад, то Гермиона стоит под водопадом дерьма и мусора. Когда она успела такой стать? Когда она успела сама стать дерьмом? Она ощущает себя грязной, липкой, никчемной и совсем недостойной. Недостойной того, чтобы Гарри стоял и видел ее состояние, чтобы он выслушал ее, чтобы подбодрил и обнял, чтобы сказал: «Все хорошо, Герм.», чтобы просто был рядом. Теплые и слегка дрожащие руки Гарри все еще покоились на плечах Гермионы, и она чувствовала его тревогу за нее. «Блять, блять, блять…» Гарри сжал ее плечи крепче, пытаясь помочь хотя бы так. Он чувствовал, как ее тело дрожит. Чувствовал? Дрожь можно было даже увидеть, а не просто чувствовать. Гарри уже забыл, зачем пришел сюда, во внутренний дворик, который служил ему небольшим укрытием от любопытных глаз. Он пришел сюда, в укромное и уютное место, чтобы отдохнуть после своей миссии. Забыл о том, что миссия провалилась. О том, что его напарника, Рика Эванса, ранили заклятием и теперь тот лежит в Мунго. Забыл все, когда чувствовал ее дрожь. Лучшая подруга, родной человек и, он не побоится этого слова, сестра. Июнь, 1996 год. Хогвартс. Гарри бежал вверх по движущимся лестницам Хогвартса, изредка поворачивая голову, проверяя бегут ли за ним его друзья. Бегут. Бегут и слушают его. Слушают, как он рассказывает о своем видении. Сириус в беде! Рон и Гермиона всегда следовали за Гарри почти без лишних вопросов. Все время. Всегда. – Гарри, подожди, послушай! – Голос Гермионы был таким отрезвляющим, заставляющим задуматься, но так и не дошел до подсознания Гарри. Он остановился, слегка запыхался. То ли от бега по лестницам, то ли от адреналина, который бушевал в крови и бил прямиком в мозги. Гарри полностью повернулся к ней, оставаясь на несколько ступенек выше. Он смотрел на Гермиону слегка обезумевшим взглядом, в котором смешались злость, страх и ошибочная уверенность. Рон, стоявший рядом с ней, смотрел лишь на нее, ожидая продолжения. Сглотнув накопившуюся слюну от бега, Гермиона продолжила. – А вдруг Волан-де-морт хотел, чтобы ты это увидел? И он мучает Сириуса, так как пытается добраться до тебя?.. Гарри не понял, Гермиона закончила свою мысль или нет, но сразу же кинул в нее свой ответ. – Даже если так… – Гарри сделал небольшую паузу и на секунду отвел взгляд от друзей… ­– я не позволю его убить. – Он вернул взгляд на друзей и автоматически зацепился за рыжие волосы. Внутри Гарри что-то лопнуло. Весь пятый курс он злился, он не чувствовал себя собой, не был тем другом, каким должен быть. Он, черт возьми, завидовал Рону! Почему именно Рона назначили старостой?! Гарри перевел взгляд на Гермиону. Еще одна староста. Они теперь вдвоем учат его жизни?! ­­– Гермиона, он мой единственный родной человек! В момент, когда Рон и Гермиона переглянулись друг с другом, Гарри понял, какую дурость он сказал. Понял, но все равно побежал по лестнице вверх. Гермиона дрожит в руках Гарри. Он аккуратно забирает у нее палочку, не чувствуя сопротивления. Нет, он не боится ее, не боится, что психанет и направит в него смертельную собственно выдуманную херь. Он дает ей понять, что она может расслабиться. Гарри просовывает палочку Гермионе в пояс юбки. Она все также продолжает трястись в рыданиях, все еще скуля неразборчиво и сжимая пальцы на коже лица. Его руки проскальзывают глубже в объятии и одновременном укрытии. Одной рукой Гарри обхватывает торс над грудью, а второй прижимает к себе еще ближе за талию. Он держит ее в крепких объятиях, чувствует, как ее тело обмякает сильнее и почти падает вниз, но Гарри держит крепко. Доверие. Гермиона почти ложится на грудь Гарри, уже не в силах стоять на каблуках. Его ощущение поддержки растекается по телу. Сейчас она где-то не здесь, не в этом мире, не в этой реальности и точно не в своем уме. Она там, где есть физическая боль, которую она сама себе и доставляет. Гарри прижимает ее крепче к своей груди и делает пару шагов назад до тех пор, пока не прислоняется спиной к стене. Гермиона легкая, поэтому ему не составляет труда поддерживать ее. Он скатывается по стене, продолжая крепко держать ее скулящее тело. Гарри ни на миг не готов отпускать Гермиону. Осев на асфальт вдвоем, Гермиона автоматически оказывается между ног Гарри и сидит попой на его мантии. Она скрывает свое настоящее потерянное лицо под ладонями, а дрожь и скулеж продолжают пробиваться наружу. Гарри кладет подбородок на ее плечо и прикрывает глаза, начиная тихо раскачиваться. Он ничего не говорит и ничего не скажет, пока Гермиона не успокоится. Он подождет. Она успокоится и расскажет. Сейчас. Прямо сейчас.