Хороший мальчик

«Порно красноволосая девушка смотреть бесплатно без реги...» - Денджи бросил набирать текст в поисковой строке и с яростью стукнул кулаком о стол. Как же он заебался. К сожалению, не буквально. Макима мертва. Лежит себе спокойно, покрывается инеем у него в морозилке, а он ее из головы выкинуть не может. Кругом столько красивых девчонок, а он помешался на одной властной демонице. Он пытался найти себе классную девчонку, честно, пытался, но не екало. Один раз даже почти до секса дошло. Познакомился в баре с девушкой, красивая, милая, сама после пива целоваться полезла. Ну, а Денджи не мог не ответить, прижал ее за талию к себе покрепче, а она рассмеялась. В итоге завалились с ней вдвоем пьяные в ее квартиру, девчонка в душ отошла на несколько минут, а Деджи сбежал. Откинулся на кровать, прикрыл глаза, пытаясь прогнать начинающиеся вертолеты, а тут перед глазами всплыла точеная фигура, на белую рубашку рассыпались алые локоны. Обернулась - в лицо впились ехидные желтые глаза. Денджи подскочил как ужаленный, накинул на плечи куртку, и не прощаясь выскочил на лестничную площадку. «Дурак», - подумал он уже на улице, туша о грязную подошву кроссовка сигарету. И больше с девушками знакомиться ему не хотелось. Госпожа Макима стала его первой любовью, первой оформившейся сексуальной фантазией, не спадающим наваждением. Он попробовал открыть первый попавшийся ролик. Красноволосая девушка. Госпожа. Те же волосы, те же сиськи, даже контрастно чернеющий на белой рубашке галстук тот же. Денджи пролистал десять роликов. Потом пятнадцать. На двадцатом он с размаху впечатал ноутбук в стену. - Да что ж ты делаешь, сука, - прошептал он, глядя на треснувший экран. Не то. Совсем не то. У порноактрис был пустой взгляд. Как у рыбы. А у Макимы взгляд был как бритва. Острее его собственных пил. Он прошел на кухню. Открыл морозилку. Пакеты. Черные мусорные пакеты, завязанные небрежными узлами. Он сам их завязывал тогда, не глядя, потому что, если бы посмотрел - не смог бы. Конечности - отдельно, туловище - отдельно, голова – отдельно. Денджи помнил, как заворачивал ее, как волосы выбивались из целлофана, алые, как свежая кровь. Кишибэ шутил про заготовки, сам Денджи - про свой неубиваемый желудок, скрывая дрожжащие руки. Он не смотрел на них две недели. Или три. Или месяц. Просто открывал морозилку за льдом, видел эти пакеты и закрывал дверцу. «Ты можешь ее воскресить», - шептал внутренний голос. Тот самый, который всегда толкал его на глупости. «Кровь. Всего-то нужна кровь. Ты ведь из-за нее согласился пойти в охотники. Все это из-за нее». А другой голос, тот, который появился после всего, что она сделала, возражал: «Она тебя использовала. Убила всех, кого ты любил. Превратила в собаку, а ты хочешь ее вернуть? Ты больной, Денджи. Совсем больной». Он стоял перед открытой морозилкой. Холод бил в лицо. Пакеты покрылись инеем, примерзли друг к другу из-за частого открывания дверцы и врывающегося тепла комнаты. Из-под узла одного из них торчала прядь волос - красная, но какая-то тусклая, мертвая. Денджи протянул руку. Остановился в сантиметре. - Если я тебя вытащу, - сказал он пакетам. - Ты снова сделаешь мне больно. Я знаю. Пакеты молчали. В мыслях некстати всплыла Пауэр. Одна из немногих, кто стал ему так близок, почти как сестра. Макима отняла ее у него без сожалений. Денджи выругался и захлопнул морозилку. Взял с полки начатую пачку сигарет, вышел на балкон, открыв скрипучую дверь, которая давно нуждалась в смазке. Его бледное лицо озарил яркий огонек зажигалки. Он закурил. Город внизу горел огнями. Где-то орала сигнализация, где-то смеялась компания - девушки, много девушек, звонкие голоса, свободные, живые. Денджи смотрел на них сверху и чувствовал, как что-то сжимается в груди. «Найди другую», - советовал его внутренний голос. «Живых девчонок тебе что ли мало, забей и сделай уже, что должен. То, что обещал Кишибэ, себе, Пауэр, Аки…» Но Денджи забивать не умел. Он умел только привязываться. И страдать. Как верная до последнего своему жестокому хозяину собака. Он докурил, затушил бычок о перила и вернулся в квартиру. Прошел мимо кухни и остановился, с болью вцепившись поледеневшими пальцами в собственные растрепанные светлые волосы. Развернулся. - Блядь, - сказал он и открыл морозилку. Вытаскивать пакеты было мерзко. Холодный, покрытый инеем плотный черный целлофан лип к пальцам. Тяжелые. Каждый пакет весил ровно столько, сколько должна весить часть человека. И когда Денджи доставал пакет с рукой, он чувствовал сквозь целлофан ее пальцы, те самые, которые гладили его по голове. Которые сжимали поводок. Он разложил пакеты на кухонном столе. Шесть штук. Шесть частей. Денджи развязал первый. Туловище. Он вывалил его на стол. Тело Макимы было синевато-белым, покрытым кристалликами льда. Грудь - идеальной формы, живот - плоский, без единого шрама. Денджи смотрел и не мог отвести взгляд. Он никогда не видел ее голой при жизни. Только в рубашке. Всегда в рубашке. А теперь вот, пожалуйста, целиком, но мертвую. И это было так неправильно, что хотелось выть. - Извини, - сказал он туловищу, отводя взгляд - Сейчас все соберу. Руки. Ноги. Он выкладывал их в анатомическом порядке, как пазл, который никогда не собирал, но, чтобы свериться с готовой картинкой достаточно было только прикрыть глаза. Голова - последняя. Самый маленький пакет. Денджи развязал его дрожащими пальцами. Лицо Макимы смотрело в потолок. Глаза закрыты. Ресницы в инее. Потрескавшиеся губы чуть приоткрыты, словно она хотела что-то сказать, но замерзла на полуслове. Волосы рассыпались по столу - длинные, алые, спутанные. Денджи аккуратно положил голову на место, прижал к кривому бурому срезу на шее. Получилось. - Мисс Макима, - сказал Денджи. - Я сейчас сделаю глупость. Самую большую в своей жизни. Даже большую, чем когда согласился стать вашей собакой. Он взял со стойки кухонный нож. Посмотрел на свое запястье. Вены просвечивали синим под тонкой кожей. «Если я это сделаю, - подумал он, - она оживет. А потом, скорее всего, убьет меня. Или сделает что-то похуже. Или просто уйдет, а я снова останусь один. Я заведомо в проигрыше. Но я дурак, который не может сопротивляться ей, даже мертвой». Он полоснул по запястью. Глубоко. Сильно. Кровь брызнула сразу - горячая, алая, пахнущая железом и жизнью. Денджи зашипел от боли, но не отвел руку. Он наклонился над ее приоткрытыми губами. Капнул. Раз. Два. Три. Ничего. - Блядь, - выдохнул Денджи. - Не работает. Он надавил на рану сильнее. Кровь полилась ручейком прямо в мертвый рот Макимы, стекала по подбородку, по шее, спустилась в потемневшую заледенелую рану. Денджи щедро полил кровью все стыки, составленного ранее жуткого пазла. В комнате запахло железом и еще чем-то сладким. Тем, чем всегда пахло от нее - сладковатым ароматом пачули или смертью, Денджи так и не понял. Сначала ничего не происходило. Потом иней треснул. Маленькая трещинка пошла от уголка губ к скуле. Потом другая - по лбу. Чисти тела начали срастаться, кожа из сине-белой стала розоветь, словно кто-то включил тепло где-то глубоко внутри. Денджи замер. Грудь Макимы со свистом поднялась. Один раз. Второй. - Охуеть, - прошептал он. Потом она задышала чаще, глубже. Стыки на шее исчезли, сначала порозовели, потом побледнели, потом стали просто гладкой кожей, как будто никогда и не было жутких кривых ран. Ноги дернулись. Пальцы на руках сжались в кулак медленно, неуверенно, как у младенца, который учится жить. Ее глаза открылись. Желтые. Голодные. Совершенно живые. - Денджи, - сказала она хрипло. Голос был тихий, спокойный, бесстрастный. - Ты меня разбудил. Он не смог ответить. Просто стоял, из запястья текла темная венозная кровь, капала на пол, собираясь у ножки стола блестящей лужицей. Колени дрожали. Все тело дрожало. От потери крови. От страха. От того, что она снова здесь. Макима медленно села, с ее волос осыпался иней. Она посмотрела на свою руку, пошевелила пальцами, проверяя суставы. Потом перевела взгляд на Денджи. Желтые глаза сверкнули, изучая замершего не то в смущении, не то в страхе юношу. - Мне нужно что-то чистое, - сказала Макима властным голосом, брезгливо оглядывая наваленную на стул гору мятой одежды. - Я не могу ходить голой. Денджи моргнул. - Чистое? - Одежда, Денджи. Ты меня слышишь? - она говорила медленно, как с ребенком. - Иди найди что-нибудь мне надеть. И почище. Он хотел сказать, что у него нет ничего подходящего ей. Что у него вообще нет чистой одежды, потому что он мужик и стирает раз в месяц, когда кончаются носки. Но ноги сами понесли его в спальню. Он открыл шкаф, порылся, раскидывая в стороны мятые шмотки. Рубашка. Одна. Белая, накрахмаленная и выглаженная, та самая, которую он надевал на похороны Пауэр. Денджи хранил эту рубашку для особых случаев. Для похорон. И для свиданий, которых не было. Он взял ее, понюхал, пахло пылью, затхлым шкафом и стиральным порошком. Денджи вернулся на кухню. Макима все еще сидела на столе, не стесняясь, полностью обнаженная, идеальная. Она не пыталась прикрыться, а Денджи не пытался не смотреть. Конечно, он смотрел. Перед ним ведь сидела его мечта. - Сюда, - сказала она, вытягивая руку, и он протянул рубашку, как собака протягивает поводок. Макима надела ее, закатала рукава до локтя, которые были для нее слишком длинными. Она спрыгнул со стола и подошла ближе к Денджи, ткань рубашки местами прилипла к ее влажному оттаявшему телу. Она двигалась медленно, в каждом ее движении - сила и хищная грация. - Глупый пес, - сказала она без злости, скорее устало, как говорят очевидную истину. - Ты знаешь, что будет дальше? Он кивнул. Она взяла его за руку - ту, с порезом. Поднесла к своим губам, провела языком по глубокой ране. Денджи вздрогнул будто его прошибло током. Макима начала пить. Не жадно. Не торопливо. Как кошка, которая лакает молоко из чужой миски - медленно, с чувством собственного достоинства. Горячий язык снова скользнул по истерзанной ране, и Денджи выгнуло от смеси боли и того самого, от чего екало. Он забыл, как дышать. Макима пила. С каждой секундой ее кожа становилась теплее, волосы - ярче, глаза - глубже. Она оживала прямо у него на глазах, и Денджи вдруг понял: это самое красивое, что он когда-либо видел. Вот только он здесь не просто зритель, а еда. Денджи чувствовал, как кровь уходит. Толчками. В ритме ее глотков. Сначала было почти приятно, тепло разливалось по телу, кружилась голова, член встал. Организм не понимал, что происходит, но реагировал на близость желанной женщины, на ее рот и язык на его коже. Потом стало холодно. Пальцы онемели. В ушах зашумело. Комната поплыла. - Мисс Макима… — прохрипел он. — Я… сейчас… Она оторвалась. На ее губах - алая полоса его крови, тонкий ручеек из уголка рта стек по подбородку. Она смотрела на него сверху вниз, усевшись на стол, а он стоял на коленях (когда успел упасть?) бледный, как призрак. - Послушный мальчик, - сказала Макима, обманчиво ласково проведя рукой по его щеке, большим пальцем оттягивая нижнюю губу вниз. И улыбнулась. Той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Денджи потерял сознание. Он очнулся спустя пару часов от того, что кто-то гладил его по голове. Так нежно и аккуратно теплые пальцы перебирали его волосы, что возвращаться в реальность не хотелось, вдруг прогонит наваждение. - Тише, - сказал голос. - Ты много потерял крови. Отдыхай. Денджи открыл глаза. Он лежал на кровати, голова - на подушке, запястье заботливо перевязано кипенно белым бинтом, чуть белее, чем его собственная кожа. Над ним склонилась Макима. Его окутал аромат пачули и мускуса. Полностью живая, без единого шрама, в его рубашке. Волосы расчесала, стерла кровь с губ. Глаза - желтые, спокойные, изучающие. - Макима, - начал он, сам не замечая, как впервые позвал ее просто по имени. - Я восстановилась, - закончила она за него. - Спасибо, Денджи. Ты всегда был самым преданным. Она встала и подошла к окну. На ней была его рубашка, уже высохшая окончательно, но тонкая ткань все равно немного просвечивала. Денджи видел очертания ее спины, лопаток, поясницы. А там, где рубашка задиралась - край округлых ягодиц. Он сглотнул. Голова кружилась, но член встал снова - организм был безнадежен. - Макима, - позвал он снова. - Да? - А… ну…я без вас скучал, - он закашлял. - Правда, не мог совсем из головы выкинуть. И вот я здесь валяюсь на собственной кровати почти без крови, потому что решил, что не могу не воскресить… Язык путался. Он не смог договорить, стыдно стало, но по его телу и без слов все было понятно. Макима повернулась. Посмотрела на него так, как смотрят на щенка, который принес тапок - мило, но снисходительно. - Ты хочешь секса? - спросила она прямо. Денджи покраснел до корней волос. Даже уши горели. - Ну… да. Макима сделала к нему шаг. Второй. Села на край кровати, и положила руку ему на грудь, туда, где билось сердце, которое, как выяснилось, все еще принадлежало ей. - Денджи, - сказала она тихо. - Ты же знаешь, что я не буду с тобой. - Знаю. - И что я тебя не полюблю. - Знаю. - И что после этого ты снова будешь страдать. Сильнее, чем раньше. Денджи посмотрел ей в глаза. Впервые за все время - без смущения и страха. Просто устало. С обреченностью человека, который продал свою душу и не желал забирать обратно. - Я и так страдаю, - сказал он. - Когда ты была живая - страдал. Когда умерла - страдал. Когда лежала в пакетах в морозилке - страдал. Мне уже все равно. Лишь бы ты уже блять оказалась рядом. Хоть на пять минут. Хоть на одну. Макима молчала секунду. Потом наклонилась и поцеловала его. В губы. Поцелуй был не таким, как он представлял. Денджи думал, что Макима будет целоваться холодно, отстраненно, просто потому что он попросил, на крайний случай снисходительно и властно, но нет. Ее губы были теплыми - нагрелись от его крови. Язык - настойчивым, влажным, нежным. Она целовала его так, будто он был чем-то вкусным, будто все еще пила его кровь, просто другим способом. Он застонал ей в рот, потянулся к ней всем телом. Руки дрожали, от слабости, от желания, волнения - от всего сразу. Все-таки это был его первый раз. И первый раз с ней, все как он и хотел. Обхватил ее за тонкую талию, которую столько раз представлял как сжимает в объятиях, притянул к себе. Макима позволила, легла на него сверху, не прерывая поцелуя. Ее волосы упали ему на лицо, они все еще немного пахли морозилкой, но Денджи это не волновало. Он запустил в них пальцы, сжал и потянул, будто желая убедиться, что она настоящая и все это не сон. Она отстранилась на секунду. Посмотрела на него сверху вниз. - Можешь снять рубашку, - ее голос теплый, сладкий как мед, прямо как ее желтые демонические глаза, которые сейчас смотрели на него как-то иначе. Или он сам себе это придумал. Денджи послушался. Пуговицы на его же почти новой рубашке расстегивались плохо. Пальцы скользили, пуговицы не хотели вылезать из петель. Макима терпеливо ждала. Не помогала. Просто смотрела. Наконец рубашка распахнулась. Под ней не было ничего, Денджи и так это знал. Грудь не сильно большая, но идеальной формы, с розовыми торчащими сосками, которые уже затвердели от холода или от возбуждения, Денджи не знал, могла ли она вообще сейчас возбудиться. Ниже - плоский живот и округлые бедра, в которые хотелось вцепиться пальцами, сжать и не отпускать. - Нравится? - спросила Макима. Без кокетства. Просто вопрос, на который она и так знала ответ. Денджи кивнул. Сглатывать уже было нечем, горло пересохло. Он поцеловал ее в шею. Опустился ниже, оставляя на коже влажный след, чувствуя, как кружится голова то ли от потери крови, то ли от осознания дозволенного. Затем коснулся губами ключицы, груди. Сосок взял в рот, и Макима выгнулась, но не застонала, а только выдохнула громче обычного. - Продолжай, Денджи, - сказала она. Он продолжал. Лизал, покусывал, прижимал ее к себе, чувствуя, как его собственная эрекция упирается ей в бедро. Макима села на него сверху и распахнула пошире рубашку, позволяла ему все. Все, что он хотел. Все, о чем мечтал. Денджи опустил руку ниже. Провел по животу, по небольшому пушку на лобке. Еще ниже. Она была влажной. И невероятно маняще горячей. Он вошел в нее осторожно пальцами, боясь сделать больно. Но Макима только прикрыла глаза и качнула бедрами, насаживаясь глубже. Застонала. Ей нравится, значит он делает все правильно. Вот так, не зря порнуху смотрел. В конце концов это его единственный опыт. - Так, - сказала она. - Теперь член. Денджи не заставил себя просить. Он уложил ее на спину, рубашка распахнулась, а волосы рассыпались по подушке алой рекой. Раздвинул ей ноги, они послушно разошлись, открывая все. Все, что он так хотел увидеть. Он вошел. Медленно. До конца. И замер. Макима была теплой, тесной, идеальной. До звездочек перед глазами. Каждое движение отдавалось в его порезанном запястье пульсацией, как будто сердце билось не в груди, а там, внутри нее. - Двигайся, - скомандовала Макима. - Не останавливайся. Денджи снова вернулся в реальность, задыхаясь от ощущений, задвигался. Сначала медленно, неуверенно, боялся кончить сразу. Но Макима не терпела неуверенности. Она обхватила его ногами за талию, прижала к себе, впустила глубже, насколько возможно, и задвигалась сама, снизу вверх, задавая ритм. Денджи просто держался. И смотрел. Она была прекрасна. Раскрасневшаяся от его крови, движения, жара. Она прикрыла глаза, губы приоткрылись, щеки залил румянец, а волосы разметались по подушке. Грудь подпрыгивала в такт толчкам. Рубашка сбилась под мышками, белая ткань контрастировала с алой кровью на простыне. Его рана на запястье снова открылась. - Макима… - простонал Денджи. - Я сейчас… - Нет, - оборвала его Макима и распахнула глаза - Не сейчас. Я не разрешала. Он сжал зубы. Замедлился, едва сдерживаясь. А она улыбнулась и откинула голову назад, демонстрирую изящную шею. - Хороший мальчик, - простонала она, выравнивая дыхание. - Терпи. Я скажу, когда. Она перевернула их. Легко. Нечеловеческой силой. Теперь она была сверху, сидела на нем, как на троне, и двигалась сама. Медленно. Глубоко. Контролируя каждый миллиметр. Каждый его стон. Каждое сокращение мышц. Денджи смотрел на нее снизу вверх и понимал, что это - самое красивое, что он видел в жизни. Даже красивее, чем она заледеневшая на его столе, чем живая в кабинете, потому что сейчас она была его. На время. Пусть на пять минут, но его. Макима наклонилась. Припала к его шее. Не кусала. Просто прижалась губами к тому месту, где бился пульс. И замерла. Дышала в ритм движениям. - Кончай, - сказала она вдруг. - Сейчас. Он кончил. Крик застрял в горле, вышел хрип, почти рыдание. Тело выгнулось, пальцы вцепились в ее бедра, оставляя синяки. Макима не остановилась, а потом она кончила сама. Денджи это почувствовал, ее внутренности сжались вокруг него, горячо, сильно, пульсирующе. Макима выгнулась, запрокинула голову, и на ее губах застыл беззвучный крик. Алые волосы упали на лицо, рубашка сползла с плеча. Шея - открытая, бледная, с бирюзовыми венами, была так близко, что Денджи мог коснуться ее языком. Он коснулся. Макима вздрогнула. Открыла глаза. Она снова припала к его шее, но вместо нежной ласки вонзила в него свои клыки и начала пить кровь. Он не сопротивлялся. Только обнял ее за плечи и закрыл глаза. Она пила долго, медленно, со вкусом, как дорогое вино. Каждый глоток сопровождался легким движением языка, зализывала ранку, чтобы кровь не сворачивалась быстро. Денджи уже не чувствовал боли. Только тепло. И странную пустоту внутри. Макима встала. - Спасибо, - поблагодарила она бесцветно. Она прошла к шкафу, порылась там. Макима достала брюки, на рубашке застегнула все пуговицы до самого верха. Спрятала грудь, ключицы, следы укусов. Стала похожа на себя прежнюю -Макиму из кабинета. Даже в этих вещах, которые были явно не ее. Денджи попытался встать. Ноги от потери крови не слушались. - Не уходи, - попросил он, на самом деле ни на что не надеясь. Макима обернулась. Посмотрела на него - голого, бледного, в крови, на мокрой простыне. И что-то мелькнуло в ее желтых глазах. Или ему опять показалось? - Ты хороший мальчик, Денджи, - сказала она. - Самый хороший из всех, кого я знала. Она подошла к кровати. Наклонилась. Целомудренно поцеловала в лоб. - Но ты ведь с самого начала знал, что так будет. Денджи откинулся назад, упав на кровать. Конечно, он все знал, но вытравить надежду сложнее, чем кажется. Щелкнул замок входной двери. Макима ушла. «Ну и дурак», - подумал он. Обычно после таких мыслей он злился. Стучал кулаком по стене. Орал на весь дом. Иногда плакал, когда никто не видел. Но сейчас не хотелось ни злиться, ни орать, ни плакать. Сейчас хотелось просто лежать и улыбаться. Потому что это, блять, было восхитительно. Слово было дурацким. Книжным. Денджи никогда не использовал таких слов - максимум «охуенно» или «заебись». Но сейчас «восхитительно» подходило идеально. Потому что то, что случилось, было за гранью обычного «охуенно». Он вспомнил как обещал себе, стоя над ее расчлененным телом, что покончил с этим - с ней, с ее властью, с каждым ее гребаным приказом, который он выполнял как послушный пес. Он хотел отомстить за Пауэр, и думал, что победа уже за ним, что раз она лежит у него в морозилке в промороженных пакетах, он наконец-то свободен. Он думал, что сильнее, что перерос эти дурацкие мальчишеские чувства, что может теперь жить без нее, ходить на свидания с другими девчонками, трахать кого захочет, и не слышать каждую ночь во снах ее голос. Какой же он все же был дурак, но каким же восхитительным оказался вкус поражения. Денджи отчетливо понял, что он не прочь проигрывать демону контроля снова и снова. Лишь бы снова чувствовать ее пальцы в своих волосах. Ее дыхание на своей коже. А потом услышать, как она снова ласково скажет: «Денджи, ты хороший мальчик».